Осколки

Сладкий дым, горький чай Я подхожу к краю Я ступаю за край Никто не придёт Сигарета горит как бикфордов шнур Лиса за спиной петуха душит кур Скоро его черёд

***

Горшок тихо выдохнул и прислонившись спиной к двери, стукнулся затылком о глазок. Лестничная клетка встретила приятной сыростью, тусклым светом еле живой лампочки, болтающейся на вырванном проводе, запахом зассаных то ли котами, то ли кем похуже, углов, с горками из бычков и пыли, и как ни странно чувством облегчения. В полумраке парадной можно было не бояться, что сейчас тебя оттаскают за волосы, вывернут жалкую душонку наизнанку и забьют насмерть как какую-то шавку. Только петарды в пасти не хватает. Присев на одну из облупленных ступенек и просунув длинные ноги между прутьями, Горшок запустил ладонь в до сих пор не до конца просохшую макушку, выудил из кармана синюю пачку губительных никтотиновых палочек с зажигалкой, пару секунд попялился на одну из них, покрутил между пальцев, поводил под носом, да так и не поджёг. По правде говоря он сам не до конца понял зачем ушёл. Бывает иногда такое, как говорится, моча в голову ударит и он хоть в лепёшку расшибётся, но задуманное исполнит. Облегчение оказалось секундной опцией, куда теперь то? Не очень привлекала перспектива спать на входном коврике и в принципе в этом ненавистном здании. Нет, конечно он вернется домой, но только когда Юр-Михалыч уйдет на работу. Единственным, что беспокоило была мама, волноваться же будет. Лёшка то уже привык, он и сам иногда практиковал всякое, а иногда и зависал в компашке брата, что к нему привыкла за то время, пока он подменял Пора на установке. Первым на ум пришло пойти на снятую примерно пол года назад, на общие деньги маленькую однушку для репетиций близ Эрмитажа. Можно сказать это своеобразная «обитель музыки», как бы глупо это не звучало. Там и писалось всегда лучше, и сама музыка выходила как-то.. живее. А самое главное то, что там стояла раскладушка и притащенный кем-то из ребят старенький матрас как раз на такой случай. Было что-то в этом клочке, что заставляло музыку литься водопадом как только группа собиралась вместе. В квартирке, наполненной музыкой и энергией голоса солистов сливались в идеальную гармонию, создавая магическую атмосферу даже без микрофонов. Балу, сидящий за своим новеньким синим Rickenbacker’ом, зажигал ритмичные басовые партии, наполняя помещение глубокими и мощными звуками. Пальцы легко скользили по струнам, создавая яркую и запоминающуюся основу для всего производимого музыкального звучания. Поручик, захватывая уже трещащие палочки, начинал штурмовать барабаны, еле как перекочевавшие сюда сначала от Балу, а потом от Михи где они чудом остались живы после главы семейства, с яростью и техникой профессионала. Точные удары задавали ритм, который затягивал остальных в своеобразный вихрь. С горем пополам настроив электруху, Яшка доставал из нее мелодии, наполняя пространство музыкой с безудержной силой. Гитарные соло, заставлявшие пальцы грубеть, завораживали, заставляя чуть ли не ток крови пойти в обратную сторону. Их музыка заполняла каждый уголок квартиры, словно легкий ветерок, залетающий за шиворот. Они создавали истинное искусство, которое оживляло души и заставляло сердца всё ещё биться. Часы казалось останавливались, когда ребята переходили в состояние абсолютного слияния, а репетиции в этой квартире стали их источником вдохновения и укрытием от серой повседневности. Здесь, в окружении любимых инструментов и друг-друга, они находили себя, строили музыку, которая будут жить вечно. Выплыв из сладостных раздумий Горшок вспомнил, что ключ то от неё хранится у Поручика, который сейчас скорее всего голосит Blitzkrieg Bop на весь Питер с ампулой гари в руке. К Князю ехать тоже был не вариант. Во первых от Ржевки до серого Купчино добираться как минимум минут пятьдесят и то, если на хоть каком-то транспорте, а во вторых последняя электричка ушла вместе с самим Андреем. В такой, казалось бы, неподходящий момент ему почему-то представилось как мокрый, с приставучими капельками воды на кончиках осветленных волос, прислонившийся виском к стеклу Андрюха трясется в пустой собаке и скрестив руки скрипит зубами, жмется в кожаный ворот косухи, борясь со сном, в компании лишь заколебавшегося за день водилы. Как свет от редко посаженных фонарей играет на его щеках, обводит вздернутый нос, пересчитывает ресницы и поблескивает на серебряной сережке примерно так же, как блестят дуло револьвера или собачья морда на скульптуре пограничника. Горшок карикатурно встряхнул головой отгоняя мысли. Вариант с Фисой почему-то даже не промелькнул в отчаянном сознании. Скорее всего всё из-за того, что девушка о себе не напоминала на протяжении уже, кажется, пары дней? Или же Миха сам понимал чем это кончится и в кои то веки был против. Хотя сейчас правда очень хотелось снова ширнуться, забыть все тревоги и просто кануть в героиновый уют. По итогу остался один единственный выбор, который не подразумевал под собой ночёвку в подъезде как вшивая псина, в каком-нибудь клоповнике ака притоне, на лавочке или же, как писал Юра Хой, — канализационный люк — моя дверь. Миха решил испытать удачу и позвонить Балу. Почему ему? Да просто потому что он во первых ближе всех живет, то есть практически в доме напротив. А во вторых с недавних пор квартирничает один, за исключением пушистой любимицы — кошки Матильды. Казалось бы идеальный выбор, да вот только огромная вероятность того, что басист на данный момент не дома, в невменяемом состоянии, заставляла нервно закусить губу, вслушиваясь в протяжные гудки. К великому счастью через пару секунд раздалось ленивое: «Алло?» —Алло, Шур, дома? —Если ты опять угашенный или Фису некуда привести, то нет. Я сам недавно пришёл и в мои планы не входило никакие лужи с ковра вымывать— Сходу выстрел не в бровь, а в глаз —Да чё ты блин ё-моё. —Нет, ну а что? Не так чтоли постоянно происходит? —Саш — Горшок терпеть не мог когда его, как нашкодившего кутёнка, носом тыкали в своё же дерьмо. —Ладно-ладно, не кипишуй. Не мне тебя судить. Что хотел то? —Да тут такая хрень..— На фоне раздалось требовательное мяукание. Видимо Матильда почуяла Михины намерения и была крайне недовольна тем, что кто-то хочет вторгнуться в её крепость. Или просто просила наполнить миску. —Можно я сейчас к тебе пригоню? Я на месте объясню. На пару секунд в повисло неловкое молчание, а потом из трубки послышался тяжёлый выдох. —Мих, ты ахерел? Ты время видел? —Ой да ты ж сам пришёл только что, мне-то не гони —А спать я буду сегодня или нет? Вы меня уже задолбали все за сегодня. Тебя как утащили, так этих попёрло. Они с какими-то перцами сначала слиплись, потом приспичило одному килтофилу поссать, а он на ногах еле стоит. Ну и что ты думаешь? Пришлось помогать, а этот инвалид ладно ободок обоссал, это то понятно.. так он взял и обблевал весь сортир вместе с моими штанами! Новые, Мих! Те самые, которые Пашка привёз! Миша по-крысячьи хихикнул. Вообще для них такое уже привычно, можно сказать обычай, традиция. Но всё-таки смешно. —Да я ваще блин тише воды ниже травы ё-моё! Спи себе на здоровье, я бы тоже не отказался вообще, —В ответ этот горе-любитель неловких пауз опять принялся за своё, сопя в трубку. —Ау блин! Тебя там зажевало? —Ты затрахал. На коврике входном спи —Ну, Саш, ну еперный театр будь другом.. —Насри кругом, бездомыш Теперь уже замолчал Горшок, нервно заедая и без этого обкусанные пальцы. От Балу послышалась какая-то тихая возня, бульканье чайника и стук кухонных шкафчиков. —У тебя пятнадцать минут и я закрываюсь — Сдавшись, бросил Балу, скидывая трубку. Врёт. Он и через час и через два откроет, поворчит, но откроет. Но всё же лучше было не рисковать. Со скрипом в коленях, Миха неуклюже поднялся и на всей своей скорости, чуть выше чем у голубя, чьи лапы остались на обледенелой металлической балке, погнал вниз по частично отсутствующим ступеням, пока на подозрительные звуки в ночи из квартиры напротив, словно гаргулья со свода замка Эльц, не вылетела полоумная соседка Людмила Прокофьевна — хоть и практически полная тёзка главной героини «Служебного романа», а ни грамма порядочности к старости не осталось. Бабке уже на покой пора, а она всё пытается строить соседей по струнке. Маразм уже настолько выжрал её и без этого высохшее серое вещество, что она бросалась на всякого кто смел жить не по её выдуманному порядку. Нельзя не то что шуметь, а даже просто повышать голос хоть на пол децибела, о наличии животных и речи идти не могло. Кажется, когда-то в детстве, Миша даже слышал, что она своими руками забила соседского пса, что весело тяфкал на птиц, изредка присаживающихся на оконный отлив. Нельзя, по её меркам, вызывающе одеваться, нельзя делать ремонт, нельзя облокачиваться на перила, нельзя, нельзя курить в подъезде.. да всё нельзя. На самом деле на её старческий бред особо никто уже не обращал внимания и просто игнорировали когда старушка опять начинала визжать, разбрызгивая слюни. Хотя это и так было понятно по башням из окурков и еще невесть чего на подоконниках. Единственный кого во всём доме эта маразмичка не трогала был как раз таки Юрий Михайлович Горшенёв. Просто как-то раз он, в ответ на её оры, рявкнул так, что она аж обомлела, да с тех пор и не отмерла. Теперь при нём она лишь вздыхает и кривит рот, который и так ссохся в одну большую складку в форме перевернутой буквы «С». Выскочив на улицу, Горшок мгновенно пожалел о своём решении и уже было повернул обратно, смирившись с идеей ночёвки на ступенях. За время его нахождения дома погода ухудшилась не то что в миллион, а в миллиард и больше раз. Дождь уже не капал, вместо него с неба просто лило так, будто все моря и океаны выкачали, а теперь сливают обратно вот таким необычным способом. Весь этот ужас ещё и усугублял ледяной позднеосенний ветер. Потуже закутавшись в парку Миха всё-таки шагнул на растерзание стихии. Ветер с дождём без остановки хлестали по лицу. Холод проникал сквозь тонкий слой одежды, словно лист ледяного металла окутывал кожу, каждый вздох вызывал острую боль в лёгких, будто ледяные иглы пронзали внутренности. Боль ощущалась не только физически. Казалось что, болела сама душа. Болела от отчаяния и тревоги.  Темные облака закрыли луну, оставив улицы во мраке. Бесконечные ряды пустующих хрущевок казались безжизненными, а парочка тусклых фонарей на всю Ржевку лишь отражались в лужах, искажаясь и превращаясь в подобие извивающихся отростков на голове глубоководной рыбы. Листвы на деревьях точно не останется после этой ночи, практически лысые макушки мотало из стороны в сторону как трусы на бельевой веревке. Лицо немело, а кончик носа уже был готов отвалиться и утонуть в очередной луже, в которую он опять вляпался, заливая гады грязью. Повороты и переулки, замурованные тьмой и дождевыми струями, напоминали свой собственный такой же запутанный клубок проблем. В попытках абстрагироваться от ледяного ветра, парень погрузился в свои мысли. Так вовремя упавшая материнская шуба и громкие слова накануне водворили чувство беспомощности. Когда-нибудь он точно сможет. Сможет ответить за всё, разбить ненавистное отцовское рыло в мясо, а не просто позорно хныкать, жмясь к стенке. Наконец, протиснувшись сквозь мрак и холод, Миша, продрогший и промокший до нитки, добрался до нужного дома. Железная дверь тускло подсвечивалась еле живым фонарем. Эти десять минут, казалось, тянулись вечность, что наконец закончилась. Окоченевшим пальцем он набрал номер квартиры и домофон практически тут же запиликал, мигая зелёным. Поднявшись в узком, темном лифте, исписанном разного рода надписями и рисунками, Миха встал как вкопанный перед знакомой дверью. Нет, не страшно, скорее просто стрёмно. Он несмело дернул ручку и та распахнулась, а за ней, облокотившись на стенку, уже стоял чуть ли не спящий Балу. Парень слегка усмехнулся и отодрал голову от стенки. Хоть они и виделись буквально часа два назад, Миша не был похож на обычного себя от слова совсем. Вместо вечно зажженного, звонкого Горшка, он больше походил на забитого, задавленного, зашуганного, и ещё много негативных прилагательных с приставкой «за», ребёнка. Замызганный, мокрый, слегка подрагивающий и шмыгающий красным носом, он мялся на входе в квартирку, не находя слов или стремаясь сдвинуться с места, что опять же, несвойственно. Тонкие штаны из за влаги прилипли, обволакивая худые голени с трясущимися коленками, а редкие капли скатывались с гадов и края парки на входной коврик, с прилипшей ко лбу чёлки на глаза. Сашка в свою очередь встретил его взлохмаченной и недавно осветленной шевелюрой, то ли уставшим то ли просто заебанным взглядом исподлобья с недовольно скрещенными руками. Пытался отыграть будто не хотел впускать бедолагу в дом, в то время как глаза его озадаченно бегали по Михе в поисках ответов, а густые брови на секунду упали. Из узкого прохода в кухню показалась пушистая бело-коричневая мордочка с навостренными в интересе ушками. Лохматый комок потерся о хозяйские штаны, оставляя напоминание о себе в виде шерстяного следа и гордо подошёл к Горшеневским ногам. Когда Матильда аккуратно подобралась поближе, Миша нерешительно провел кончиками пальцев по шёрстке на спине. Мягкая как.. да как сраное облако! Других менее сопливых аллегорий найти не получается. Её украшало невозможное множество оттенков колеблющихся от кремово-белого до практически чёрного. Очаровательные полосы на мордочке расположены таким образом, что создают подобие тоненьких нахмуренных бровей, а глаза её — настоящие жемчужины. Большие и красивые, проникают в глубину души своим ясным изучающим взглядом, заставляя полностью раствориться в этом невероятном создании. Их цвет меняется от светло-голубого до насыщенного синего, в зависимости от настроения и освещения. Маленькие кисточки на ушках, напоминающие рысьи, дернулись. —Она обычно не любит гостей— Подал голос Балу, кивая в сторону любимицы. —Значит человек хороший— Короткая измученная улыбка одним уголком губ перекосила лицо Кошка, тихонько помурчав и поластившись о теплеющие руки, отошла, запрыгнула на тумбочку у входа, распихивая наваленные туда вещи, и уставилась на визитера. —Давай, хороший человек, раздевайся, а то ты мне всё тут зальёшь. Как раз для тебя горячую воду дали, погрейся Мишка прикрылся тёплой улыбкой. Видно, что воду мутит. И до того как Саша успел что-то предъявить, парень быстренько стянул сырые гады, скинул мокрую куртку и залетел в ванную, хлопая и так разболтанной дверью. Объяснять ему что и где лежит не требовалось, не потеряется в комнатке метр на метр, и Балу осталось только потрепать Матильду по пушистой голове, да и шаркая пятками поплестись снимать с плиты заранее поставленный чайник, который уже чуть было не завизжал на весь давно спящий район.