Осколки

И горе мне, если впал я в безмолвие, Или уставился на лик луны. Стон-треск растоптал Стон-треск Растоптал бы меня, Растоптал моментально Добрейший князь – Князь тишины.

***

Миша осторожно открыл дверь и тихонько вошел в дом. Отец уже подвыпил, как он и предполагал, и находился в плохом настроении, что неудивительно. Горшок уже знал, что его позднее возвращение, тем более в такой день, вызовет у Юрия Михайловича крайнюю степень ярости, но все равно решил рискнуть. Он устал бороться, словесно отстаивая свою позицию, свою независимость. Не дай Бог проявить слабость перед отцом. Волна тревоги колыхалась в юном сердце. Юрий Михайлович никогда не принимал его поздних приходов, что случались довольно часто с момента зарождения группы. Подняв глаза, Миша увидел свою мать, искалеченную заботой и беспокойством. Она улыбнулась сдержанно, пытаясь смягчить грядущее негодование мужа. Но это было бесполезно, ведь отец никогда не спешил проявлять сострадание. Скорее всего перед Мишкиным приходом он уже успел подпортить настроение семье. Он как раз стоял за спиной у сжавшейся от тревоги жены. Вспомнишь говно — вот и оно. Юрий Михайлович неприязненно поглядел на Мишу, а затем, с громким стуком, буквально впечатал пустую рюмку, с капельками зловонного пота на стенках, в тумбочку у входа, что та еле как не раскрошилась на мелкие осколки или на крайняк не треснула. Горшок зашуганно вздрогнул синхронно с матерью. Каменное молчание перекрыло весь дом, оно было гораздо опаснее любых слов. Воздух наполнился электрическим напряжением, готовым взорваться в любую секунду. —Здравствуй, папа— Миша пытался сохранить спокойствие и не вызывать еще большей ярости у своего отца. «Папой» этого человека называть сложно, еле язык поворачивается. Обычно «папа» это кто-то родной, он доверяет детям, понимает их, уважает, ценит жену. —Где был? — рявкнул Юрий Михайлович, уже пристально глядя на сына. —Задержался Диалог был наполнен напряжением. Миша знал, что любое неправильное слово или жест может вызвать ярость у отца. Словно матадор с красной тряпкой в руках перед разъяренным быком, который в любой момент готов сорваться с места и взять парнишу на рога. Все его детство прошло под жестким воспитанием и строгостью, неоднократные попытки исправить сына «по армейским канонам» не привели ни к чему хорошему. —Опять? — Прорычал Юрий Михайлович, глядя чётко в глаза. —Не стыдно тебе? Миша сглотнул ком в горле, хотел было что-то сказать, однако ни слова так и не сорвалось с языка. Он видел, как мать беспомощно пытается успокоить своего мужа, беспокойно лепеча что-то, но никакие уговоры не могли остановить грядущую катастрофу. —Ты считаешь это нормальным? Ты знал, что я сегодня приезжаю, неужели сложно было вместо того чтобы тунеядствовать со своими бездарями, хоть раз придти вовремя и порадоваться? Ладно если бы работал, но нет же. Ты опять прожирал мои деньги в какой-нибудь пивнухе, да? Или там же орал свои сраные сказки в толпу отбросов общества? — громогласно крикнул отец, сжимая кулаки. Видимо до его, расплывшегося по лицу, носа и правда дошли нотки остатков пива, не успевших стечь вместе с водой. Да и свитер, что так мерзко лип к телу из-за влаги, тоже должен был что-то в себе оставить. Ведь расплющенный по лицу нос брезгливо дернулся, а глаза словно налились кровью. —Ты ещё и бухой, да? Миша решил оставаться спокойным, дабы не обострять ситуацию, хоть в душе уже давно пылала ярость. Хотелось завалить этого кабана на пол и сделать отбивную из противной физиономии. Но пришлось смириться и не сопротивляться, чтобы избежать боли и разочарований. Набухшая от злости и алкоголя мина Юрия Михайловича на мгновение смягчилась. Гнев и обида до сих пор переполняли его, и Миха знал, что это будет продолжаться. Отец шагнул к сыну, моментально схватив его за руку и толкнул к стене. Висящая на крючках верхняя одежда качнулась, пара шапок с верхней полки упали на пол, а Мишин затылок впечатался в стену в ничтожном сантиметре между тех самых крючков. Горшок ощутил как слабеют ноги, он был на грани паники. Он смотрел в лицо отца огромными от страха глазами и не видел в нём ничего человеческого. Чистая звериная ярость. —Извини, — Прошептал Миша, опустив голову. —Я постараюсь быть более ответственным в будущем. Ощущение животного загнанного в засаду. Хромой лисы, еле утащившей пару куриц с курятника дабы просто напросто не загнуться от голода, которую охотничьи собаки, с бешеным лаем, вогнали под корягу, а из-за их голов уже впритык наставлено дуло дробовика. Последний рывок в жалких попытках спастись и вот уже бездыханное тело с пулей во лбу терзается собачьей пастью. Он пытался уйти от конфликта, противореча своей бунтарской натуре, переключить разговор на более спокойную тему, а лучше в принципе его завершить. Но усилия оказались напрасны. Отец, искривив рот в гримасу отражающую крайнюю степень отвращения, что было мочи вкатил оплывшим кулаком сыну под дых, когда тот оказался бессилен перед ним. Татьяна Ивановна, стоявшая в стороне, не могла вмешаться в ссору и лишь испуганно пикнув, зажала рот рукой, в то время как другой ладонью, в страхе, сжимала подол домашнего платья. Она боялась мужа, и вся семья знала, что никакой разумной аргументации или слов не хватит, чтобы успокоить его. Мишу мгновенно прошибло вспышкой тягучей боли, что пульсируя разливалась по всему телу от места удара. Сдавленно пискнув, парень сложился пополам, еле устояв на трясущихся ногах, прямо как растерянная сорока на ветке. Как ни странно душа болела гораздо меньше, чем тело. По отношению к этому человеку юношеское сердце уже давно превратилось в камень. Холодный и твёрдый гранит. Ему не больно. Кажется, что даже когда Горшку поступит слезливый звонок о кончине отца, прерывающийся всхлипами и плачем, — он лишь рассмеётся. На самом деле, он ничуть не против собственноручно забить эту тварь как последнюю скотину. Превратить разбухшую рожу в такую кашу, чтобы невозможно было даже опознать кто это раньше был, скормить бешеным псам и станцевать на могиле. Такие мысли нередко приходили к юному разуму в кромешной тьме холодной ночи, нарушаемой лишь тихим сопением брата на койке напротив и невозможно вымораживающим, насилующим мозг храпом, доносящимся через стенку и скорее похожего на хрюканье дикого кабана в куче гниющей листвы. Последовавший следом пинок в лодыжку носком тяжёлого домашнего тапка с деревянной подошвой, что превращала каждый шаг по квартире в стук копыт, отдающийся глухим эхом, заставил окончательно упасть на холодный пол у двери. Материнская каракулевая шуба и пара шапок упали с вешалки, закрывая собой зашуганное, жалко жмущееся к стенке тело. Будто сама Татьяна Ивановна, испуганно прячущаяся за углом передала одежде свои намерения, что сделала бы сама если бы не пожирающий её ужас. Если бы она попыталась исполнить такое, зверь сразу бы пришёл в такую ярость, что вполне мог бы на месте прикончить обоих. А ведь он может. Повидавшая службу застава м70 пока ещё мирно лежала в одном из ящиков отцовского рабочего стола, но это только пока. Как только Горшок отнял руки от живота и высунул голову из-под шубы дабы огромными как блюдца глазами оценить обстановку, в живот снова прилетело, только уже тем же тапком. И ещё раз. И ещё. Миша всеми силами пытался сдержать слезы, сжимая кулаки перед раскрасневшимся лицом и горько желая, чтобы все это поскорее прекратилось. Но его умоляюще зажмуренные глаза и бессильные попытки выбраться из этого кошмара оказались бесполезны. Отец пинал куда только видел, кажется он уже вошёл во вкус и бил просто по инерции. —Юра, ну прекрати же! Ты его убьёшь скоро! Он всё понял, Юра! — Татьяна Ивановна не в силах смотреть на этот ужас снова начала лепетать мужу под руку чуть ли не срываясь на плач. Как ни странно мужчина остановился. Миша уже не сопротивлялся и просто принимал всё, зажмурившись дабы не выпустить ни одной слезинки, что не заслуживает этот свин, жалко сжимал кулаки над головой в ожидании конца. Простояв с минуту над трясущимся сыном, всё ещё частично укрытым каракулевой шубой, Юрий Михайлович всё-таки соизволил оставить бедолагу в покое, уходя обратно на кухню и бросив в след что-то вроде «Может и убью.» Как только он отдалился, мать подлетела к сыну, взволнованно кудахтая и гладя по всё ещё мокрым волосам. Материнское сердце разрывалось от ужасного зрелища, казалось бы закончившегося, но на самом деле ещё даже и близко к этому не подошедшего. Миша обессилено оторвал голову от пола и прислонился к прохладной стене. Пара сдерживаемых до этого слезинок скатились, обжигая красные щеки и Миша тут же стёр их рукавом влажного свитера. Отмахнувшись от материнской заботы и полежав ещё с минуту, приходя в себя, парень с трудом поднялся, облокачиваясь на ту же стену и поплёлся в сторону их с братом комнаты. Привычная ситуация для этого дома на самом деле. Где-то глубоко в сердцах этой семьи, еще теплилась искорка надежды на лучшую жизнь. Будущее, полное света и радости, которое они так долго искали, казалось недостижимым сейчас. Они продолжали существовать, словно в темной, узкой клетке, молча надеясь на то, что когда-нибудь им удастся найти выход. Добравшись до комнаты Миха сразу же закрыл дверь и обессилено плюхнулся на кровать. Только тогда он увидел Лёшку, забившегося в щель между кроватью и стеной. Отец добрался и до него. Младший Горшенёв сжимал рот в тоненькую полоску, стараясь не испустить из себя волну боли и безысходности, которые испытал, когда отец разбил его гитару, что тот прижимал к груди. Этот инструмент так много значил для него, был лучшим другом, спутником в трудные моменты. И теперь он разбит, также, как и надежды этого мальчика на справедливость и поддержку. Конечно такое и раньше было, и не только с Лехиной гитарой, которую уступил ему старший брат. Каждый раз Миша заботливо чинил инструменты, менял струны и если была такая возможность подыскивал новые детали, но на этот раз от настрадавшейся старушки осталась только часть корпуса с грифом и подставка, печально болтавшаяся на струнах по полу. Корпус разлетелся на кусочки после кучи периодичных ударов об пол. Страшно представить чем довели отца, раз он пошёл на такое. Сил на утешение младшего уже не осталось. Да и он бы не принял, сразу видно чей брат. Так что Горшок ограничился лишь коротким «Ложись давай.» после чего залез под одеяло, прямо в мокрой одежде, обхватывая заледеневшие ноги руками. Лёша не обижался на немногословность, он понимает, он слышал всё произошедшее в коридоре. Мальчик аккуратно вылез из-за кровати и последовав примеру брата лёг в кровать, а уже буквально через пять минут засопел, перед этим выключив тускло горящую настольную лампу и отвернувшись лицом к стене. Миха же заснуть не смог, думал. Думал обо всём: о матери не смыкающей глаз от волнения, об отвратительном отцовском храпе, что должен был начать выедать мозг с минуты на минуту ведь телевизор уже не болтал, а кровать жалобно заскрипела под стотонной тушей, кажется, минут двадцать назад, о гитаре пережившей «Контору», а теперь ушедшей на заслуженный отдых, о Поручике смешно распевающем «Ramones» на весь ночной Петербург, о гипнотизирующем шуме дождя бьющего по стеклу, о шутливой драке с рыжим пареньком, о недавно закрывшемся и уже ставшим родным TaMtAm’е где только начинался их творческий путь. Всё же постоянные драки, продажа наркотиков, рейды милиции, не могли постоянно оставаться в стороне. Также думал и об Андрее, что сейчас скорее всего считал овец, ворочаясь и скидывая одеяло во сне в попытках найти удобную позицию. Как только из-за стены донеслись первые намёки на свинский храп — пришло время действовать. Шевелиться было больно, каждое движение отдавалось спазмами в мышцах словно после трёхчасовой тренировки, но нужно было идти. С огромным усилием встав с кровати Миша заметил, что брат заснул с обломками гитары поверх пухового одеяла. На мальчика невозможно было смотреть без жалости. Старший Горшенёв пообещал себе подкопить на новый инструмент для него, иначе Лёшка просто загнётся. Его невозможно было представить без этой гитары. В потемках Миша наклоняется над столом, на котором спят книги, фотографии, а также князевские текста и зарисовки, слегка шуршит, находя зажигалку и телефон. Каждый осторожный шаг Горшка по старому паркету шелестит, словно музыка в тишине. Он стремится избежать скрипучих половиц, перебегая с ковра на ковер и проворной тенью юркает в прихожую. Здесь, посреди ночи, он ощущает настоящую глубину темноты, хоть глаз выколи — ничего не изменится. С трудом не разбудив семью, парень натягивает массивные гады, запылившуюся болотную парку и выскакивает из квартиры, бесшумно закрывая за собой дверь.