Дотла

Таньтай Цзинь. Нет, не так. Император Таньтай Цзинь. Утонченный, властный, хитрый. Он вершил судьбы лишь кивком головы, одним взглядом приковывал к месту, в беседе мог убедить кого угодно в чем угодно. Любил и ненавидел женщину по имени Е Сиу. Ненавидел так сильно, что едва ли не сходил с ума от вожделения, от желания заглянуть в ее сердце, понять ее мысли, усладить ее душу. Таньтай Цзинь. Кто же ты? Что же ты? Почему рассказываешь свою историю именно мне? — Опять снился дворец? Господин Цан, сходили бы вы уже к доктору. Я конечно, все понимаю, новеллы кратно взлетят в цене после внезапной смерти автора в самом расцвете сил, НО! Но не лучше ли пожить хорошей жизнью здесь и сейчас? Цан Йе на эту реплику лишь слабо усмехнулся и сделал глоток обжигающего жасминового чая. Слава обрушилась на него в неполные тридцать. Скромность, помноженная на талант, приносила молодому художнику деньги инвесторов и любовь поклонниц. Он был красив — тонкие и четкие черты лица, густые волосы цвета воронова крыла, белоснежная кожа, яркие чувственные губы. Мог бы, по мнению друга и помощника Бай Юй, пользоваться своим умением улыбаться, чтобы получать еще больше денег, еще больше признания и поклонения. Но художнику нужно было иное — правда. Нет, даже не так. Истина. Он готов был гнаться за нею на край земли и даже дальше — до самого горизонта своих не в меру ярких снов. — Цан Йе, приободритесь! Через три дня нас будут чествовать. Если вы, конечно, останетесь в форме. Художник слабо улыбнулся. — Я в порядке, клянусь, — он отсалютовал товарищу чашкой чая и, не веря самому себе, произнес: — больше никаких лишних таблеток снотворного. Придется мне полагаться только на силу слова. Бай Юй ему тоже не поверил. *** В тот вечер в огромной мастерской было прохладно. Краски на бумаге медленно подсыхали, оцифрованные рисунки мерцали на экране огромного монитора, соседская кошка разлеглась на широком подоконнике и меланхолично вылизывала заднюю лапку, а Цан Йе выводил любимой кистью одни и те же иероглифы, складывающиеся в имя Е Сиу. — Милая моя барышня, — шептал он, едва касаясь кончиком кисти бумаги, — жизнь твоя в руках императора. Милая моя барышня, что ты спрячешь от него под красной вуалью? История Таньтай Цзиня и Е Сиу приходила к нему во снах уже несколько месяцев. Поначалу художник думал, что пересмотрел костюмированных дорам. Затем уверовал в то, что сходит с ума. И только к исходу зимы начал подозревать, что чудесные видения не просто его больные фантазии. В этих грезах он был презираемым всеми бастардом, всемогущим Императором, смертоносным в своей ярости и жажде отмщения. Носил красивые шелка и грязные лохмотья, выживал и вершил судьбы. — Милая моя барышня, — едва ворочал языком, с наслаждением проваливаясь в томную дремоту Цан Йе, — сладкое вино не слаще твоих губ на брачном ложе. И вот он уже видел хорошо знакомые залы императорского дворца. Смотрел на мир глазами Таньтай Цзиня, чьи ловкие тонкие пальцы придерживали иглу и красный шелк. Император думал о Е Сиу, о том, как уложит деву на алые покрывала и сорвет с губ поцелуи. Мечтал, как буквально оставит на ней, в ней, свой след. Мысли путались, сон то замедлялся, то ускорялся, размываясь яркими красно-зелеными пятнами. Церемония бракосочетания близилась к завершению, когда художник почувствовал, что надвигается что-то страшное, жуткое. Бессильный наблюдатель, коему было дозволено подсмотреть за чужими жизнями, он словно бы промотал время немного вперед и уже знал, что сердце его обольется кровью от горя. И тут художник подумал — это же мой сон, неужто не я тут властелин? Усилием воли он словно бы перенес Таньтай Цзиня и Е Сиу в императорские покои, богато убранные для брачной ночи. Его словно толкнули, ударили больно под ребра, когда он почувствовал контроль над телом императора. Руки Таньтай Цзиня были его собственными, пальцы сжимались и разжимались, поигрывая с украшениями в короне феникса Е Сиу. Губы по воле художника растянулись в улыбку, он глубоко вдохнул и с удовольствием ощутил сладкий аромат благовоний. Разве возможно во сне чувствовать запахи? Но Цан Йе, нет император Цзинь, все ощущал. — Е Сиу, ты, — художник осекся, на секунду пугаясь охрипшего от похоти голоса Таньтай Цзиня и гулко сглотнул, — ты очень красивая. Позволь мне снять эту вуаль. Выпей со мной сладкого вина. Девица не выглядела счастливой, но повиновалась. Позволила Таньтай Цзиню стащить с ее головы красный шелк, пригубила из золотого кубка вино и слабо улыбнулась, когда нетерпеливый ее супруг принялся выдирать из прически шпильки, больно дергая волосы. Таньтай Цзинь, точнее занявший его место художник, не хотел быть поспешным, но не смог умерить пыл, раздвигая в стороны ткани одеяния Е Сиу, подталкивая ее вглубь постели, откидывая в сторону свои одежды с небрежностью. Он с удивлением обнаружил, что и ей приятна вся эта наводимая им суета. Она ответила на почти грубый поцелуй, игриво прикусывая кончик его языка. — Маленькая проказница, — прошептал Таньтай Цзинь. — Почти полночь, почти ведь пятнадцатое число, погоди немного и ты запоешь совсем по-другому. Барышня сверкнула глазами, и обожания или желания в ее взгляде не было. Но было что-то другое, едва уловимое — Таньтай Цзинь и сам не мог понять, что именно. Она занесла руку с согнутыми пальцами, словно бы хотела ударить его по щеке и расцарапать тонкую кожу, но потом замерла, будто передумала. Барышня лукаво улыбнулась, в голосе ее сквозила ирония. — Заставь меня, — произнесла Е Сиу, — это не так-то просто. И никакого колдовства, Таньтай Цзинь. Кажется, она хотела сказать что-то еще, но супруг заставил ее умолкнуть, соединяя их губы. — Ты принадлежишь мне, — шептал император между поцелуями. — И приказывать тут могу только я. — Разве? Е Сиу всегда отличалась ловкостью. Он и не понял, как девица выкрутилась, выскользнула из его объятий, как оказалась позади него и накинула на шею шелковый пояс от его же ханьфу. — А вечер становится интересным, — прохрипел Цзинь, довольный этой игрой. Что-то надрывное в его голосе заставило ее остановиться. Она отпрянула и замерла на секунду. А потом просто подчинилась, отдаваясь его воле. Красоты в совершенном акте не было, изящества тоже. Лишь кровоточащая потребность обладать, быть ближе хотя бы так. Сердце художника ныло от тоски, пока занимаемое им тело Таньтай Цзиня ликовало от физического наслаждения. — В этой жизни ты моя, — прошептал Таньтай Цзинь, и художник не мог понять, по своей ли воле говорит эти слова. — В этой, в следующей, и в той, что будет после. Во всех наших жизнях. Фея Ли Сусу, занимавшая тело Е Сиу, горько заплакала, ибо раскатами грома прозвучали эти слова в ее голове. Но слезы ее быстро закончились, лицо приняло грозное выражение, окружение поменялось, и девушка перед художником больше не была Е Сиу, а сам он больше не был Таньтай Цзинем. — Очнулся. Сейчас медики приведут его в порядок, и мы забираем господина Цана в отделение. — Офицер Сан, ну пожалуйста, он пил эти таблетки по рецепту, клянусь вам! — Господин Бай, осторожнее, иначе мы и вам предъявим обвинения. Голова художника раскалывалась от боли, тело изнывало, а перед глазами так и стояло одно и то же лицо. Ее лицо. *** Кто в тот раз ошибся, господину Цану было неважно. Доктор, аптекарь, его друг или он сам. Одно лишь было ясно — более глубокое погружение в сон давало ему власть над императорским телом. — PR-агент проклял мою семью до девятого колена, я уверен, — вздыхал спустя неделю после того инцидент господин Бай. — А матушка отчитала меня, как малое дитя, мол, плохой я помощник господина Цана, раз чуть не угробил такой талант. Друг тараторил и тараторил, пока художник изучал рецепт вновь выданных ему лекарств. Соблазн устроить себе крепкий сон опять был велик, но все-таки жизнь казалась молодому мужчине дорога. Но как же велико желание узнать историю императора Тантая до конца, перенести ее на бумагу и рассказать всему миру историю любви и ненависти. Весь последующий месяц господин художник просто наблюдал в своих снах за страданиями Таньтай Цзиня и Е Сиу. — Представляешь, маленькая тигрица, она вогнала в его сердце шесть шипов! Цан Йе приютил кошечку уехавшей куда-то на север страны соседки. Тщедушное животное отличалось противным характером и полосатым окрасом, но художнику она нравилась. Он позволял кошке валяться в своих ногах, носиться по мастерской по утрам. Ее компания нравилась ему куда больше болтливого помощника. У императора тоже был зверь, и господин Цан посмеивался сам над собою. Проводить параллели и сравнивать так не хотелось, но он лишь тяжко вздыхал, прикрывая глаза. Рисуя весь день увиденные прошлой ночью сцены, художник подробно рассказывал их кошке. Иногда ему казалось, что та внимательно слушает и даже отвечает мелодичным мурчанием. — Е Сиу, Е Сиу, милая коварная барышня, — сокрушался художник, — целовала ты губы императора, а сама только и думала, как бы убить несчастного. Но зачем же ты ранее столько раз спасала его жизнь? Что в твоем сердце? Больше ли в нем любви или же ненависти? Из-под кисти выходили небывалой тонкости эскизы. На них хрупкая девушка, брошенная в Холодный дворец, влекла жалкое существование. — Ослепшая, побежденная. Сломленная? Нет, мне так не кажется. Сила слова все еще с тобой. Одним лишь твоим словом жив и мертв император. Художнику не все эскизы нравились. Он лишь единожды взглянул на те, где Е Сиу валялась на влажном и грязном полу императорской темницы. Поруганная тем, кто, как ему казалось, любил ее до безумия. Цан Йе собрал в кучу все эти жуткие, по его мнению, рисунки и просто отдал их помощнику Бай. Тому не хватило такта промолчать: — Но это же кошмар! Не пойму я этого императора. Обхаживал, умасливал девицу, а в итоге взял силой полуживую. Он, что, сломал ей пальцы?! Художник на это лишь скривился. И только увидев неподдельную муку на лице своего благодетеля, молодой господин Бай умолк, понурив голову. Ранее юноша неоднократно отмечал, что в истории Таньтай Цзиня ему больше всего нравится Сон Бренной Жизни, рассказ о несчастной любви Жемчужины и Бога Войны. — Эх, лучше бы этот Таньтай Цзинь брал пример с Мин Е, — пробормотал себе под нос господин Бай, покидая студию своего мастера. Тот же, стоило помощнику уйти, извлек из верхнего ящика стола рисунок Бога Войны. Он долго вглядывался в его бело-голубые одежды, собранные в высокую прическу волосы. Провел кончиком пальца по лицу, что так напоминало его собственное. — Мы делим похожие черты, — произнес художник, — но, может быть, я ищу знаки там, где их нет? Отложив рисунок, Цан Йе прикрыл глаза. Вечерело, и он посвятил остаток дня созерцанию умирающего дня: небо плавно меняло свой цвет, и первые звездочки уже мерцали, обещая ясную и безоблачную ночь. — Госпожа Сан Цзю, — улыбнулся художник своим мыслям, — интересно, а что бы вы сделали, приснись вам мои сновидения? Он обругал себя сталкером, когда через две недели после несостоявшегося “ареста” выяснил все, что мог о молодой сотруднице отдела Нравов. Госпожа Сан Цзю не приняла его приглашение в друзья на Вейбо, не ответила на несколько звонков, едва взглянула, когда господин Цан приходил отчитываться в участок вчера. — Милая моя барышня, — засыпая прошептал художник, — ты ли моя Е Сиу? Сон на сей раз был также безмерно красив, как и печален. Император пережил смерть своей возлюбленной. Сломленный, раздавленный не смог он даже найти в себе сил провести церемонию погребения. Сон сходил на нет, цепляясь за пытавшееся скинуть оковы сознание, будто осьминог щупальцами. С резким вздохом, жадно хватая ртом воздух и обливаясь потом, Сан Цзю проснулась. *** Весь следующий день молодая госпожа Сан хмурилась и сопела, разбирая свалившуюся на нее гору отчетов совершенно без энтузиазма. Перед глазами то и дело вставала жуткая картина из вчерашнего сна. — А я-то думала, что дело с этим художником закрыто, — глава соперничавшей группы оперлась бедром о стол Сан Цзю и вытянула шею, засматриваясь на стопку папок и читая название верхней, — неужто начальник Цзи будет доволен новым “висяком”? Сан Цзю выдавила из себя подобие улыбки и проговорила в ответ: — Госпожа Тянь, вам следует вернуться к вашим успешным начинаниям и не беспокоиться о начальнике. Тянь Хуань фыркнула, пробурчала под нос что-то про “глупого красавчика” и отошла к своему столу, специально задев документы Сан Цзю. Та едва успела поймать разлетающиеся “улики”, которые были не более чем копиями новых, еще не вышедших в печать страниц новеллы “Когда Луна догорит дотла”. — Откуда же ты все это знаешь? — недовольно прошептала Цзю, задерживая взгляд на эскизе девушке, страдающей в Холодном дворце. Вот уже много месяцев как ей снился сюжет новеллы, набирающей все большую популярность и уже имеющей приличное количество фанатов на Вейбо. Увидев обложку первого тома, юная госпожа подумала было, что пора заканчивать с ночными переработками. Девушка, изображавшая то ли Небожительницу, то ли богатейшую госпожу, была удивительно похожа на нее саму. — Бывает же такое, — пробурчала она тогда, но красочный том все-таки купила. А прочитав первую главу, гневно отбросила книжонку в дальний угол спальни. Дочитывала неделю спустя, не понимая, как приснившийся ранее сон попал на бумагу. Госпожа полицейская тогда пробила автора новеллы по всем имеющимся базам и не нашла ничего. Ни-че-го! Ни одно мало-мальски постыдного проступка, штрафа, да даже нарекания в университете. — Откуда же ты все это знаешь? — повторяла госпожа Сан Цзю снова и снова, перелистывая страницы томов новеллы, как только новые главы появлялись в продаже. И когда она уже решила сама найти повод для встречи с автором, ее вызвали по делу о злоупотреблении медикаментами. Каково же было ее удивление, когда в жизни господин Цан оказался куда больше похож на рисунок императора Таньтай Цзиня, чем на собственное фото на Вейбо. *** Спустя еще месяц хорошего поведения художнику пришло уведомление о явке в отделение Нравов. Дело о злоупотреблении медикаментами должны были закрыть. Господин Бай удивился, увидев недовольство на лице своего благодетеля. — Пара дней! — в неожиданном для себя резком тоне воскликнул Цан Йе. — Что мешает им подождать пару дней? Я ведь почти… Он не договорил, прикрывая глаза и с силой сжимая тонкими пальцами переносицу. — Господин Цан, это же не рекламщики, чтобы можно было отложить встречу. — Ладно, — хоть Цан Йе и кивнул, господину Баю казалось, что он его словно и не замечает. В отделение оба прибыли не в самом приятном расположении духа, но стоило господину Цану поднять глаза и увидеть восседающую за прокурорским столом госпожу Сан, он мгновенно расплылся в улыбке. Но полицейская встретила его приветливость таким убийственным выражением лица, что растерявшийся на минуту Цан Йе пару раз оборачивался к помощнику, а тот лишь пожимал плечами. Заседание продлилось недолго, как и боялся Цан Йе. Госпожа с лицом Е Сиу уже зачитывала постановление, когда он почувствовал себя нехорошо. Словно его наотмашь ударили по затылку. Хотелось спать, закрыть глаза и поддаться грезам. Голос госпожи Сан Цзю как будто бы тоже дрогнул. Словно в отдалении гремел гром, как уже приснившееся ему ранее Бедствие, и господину Цану пришлось приложить все свои силы, чтобы не сомкнуть веки. На секунду Цзю подняла голову и встретилась взглядом с художником. Тот услышал голос девы, которая плакала и шептала имя Таньтай Цзина. Цан Йе моргнул, Сан Цзю покачнулась, глаза ее закатились, и в следующую секунду ее голова уже покоилась на сгибе его локтя. Он успел каким-то чудом поймать ее, уберечь от падения. — Цзинь… Шепот госпожи заставил художника вздрогнуть всем телом. От нее веяло холодом, пальцы судорожно сжимались, с губ словно смыли краску. Сан Цзю почти не дышала, и у Цан Йе вдруг не осталось сомнений — ей снился недавно им самим увиденный кошмар. *** — На моей памяти это первый раз, когда вы используете свою славу и деньги. — Я взял тебя с собой не для того, чтобы заменить мне голос совести. — Ну, разумеется. Господин Бай уже проклял тот день, когда стал работать на художника Цана, но решил, что останется верен своему благодетелю до самого конца. С того дня в полицейском участке прошло трое суток. Припадок, случившийся с госпожой Цзю, знатно выбил у всех почву из-под ног. Ее увезли в госпиталь, и с тех пор в себя девушка не приходила. Врачи разводили руками, не пускали к ней даже отца, и что-то мямлили про глубокую фазу сна. Цан Йе потратил очень, о-ч-е-н-ь, крупную сумму, чтобы круглолицая медсестра провела его в палату госпожи Цзю после наступления темноты. — Теперь нас точно посадят, — то и дело вздыхал господи Бай, но упорно, как и просил Цан Йе, стоял на страже, неприязненно озираясь в темном коридоре. Сам же художник расположился в кресле рядом с больничной койкой, нежно взял госпожу Цзю за руку и несмело, с трепетом, коснулся губами ее холодных пальцев. — Мне пришла совершенно безумная идея, господа Цзю. Раз уж наука бессильна, доверимся нашим грезам. Не сами ли древние боги сквозь туман и пелену веков взывают к нам силою своего слова? Откровение пришло к нему в ночь накануне. История Таньтай Цзиня близилась к завершению, и художнику наконец-то открылось истинное имя возлюбленной его. Едва уловимым шепотом ветра, поцеловавшим плакучую иву. И уж если она не отзовется, то художнику, автору, не пристало более верить в силу своего слова, в твердость своей руки, в верность своей интуиции. Древний Бог Демонов обещал ему, в конце-то концов. Не он ли его новое отражение? — В прошлой жизни, в этой и во всех следующих, — тихо проговорил он, закидывая под язык горсть таблеток, — посмотрим, сдержал ли свое слово возрожденный Бог Демонов. Господин Цан вынашивал этот безумный план много часов. Он убедил себя, что только вместе досмотрев сон, и он и она смогут освободиться. Сам художник — от зависимости, госпожа полицейская — от своего “магического сна”. Он сделал глубокий вдох, глотнул водички из неприятно хрустнувшей в руке пластиковой бутылки, снова поцеловал руку Сан Цзю, и прикрыл глаза, отдаваясь накатывающему сновидению. В этот раз, Цан Йе, действительно, зашел далеко. Он чувствовал все, что чувствовал и прождавший пять сотен свою возлюбленную лет Таньтай Цзинь. Безмерное отчаяние, злостное, остервенелое нежелание сдаваться, жажду выжить. Его кости ломались и срастались заново, его духовная сила то крепла, то ослабевала. Его поиски приводили к новым местам и новым людям, но все еще не к ней, не к неугомонной возлюбленной. Таньтай Цзинь получил новое имя, и наблюдавший за его жизнью художник был потрясен, услышав его. Усмехнулся и облегченно выдохнул. Ни замедлять, ни ускорять повествование в этот раз он не стал. Вместе с возрожденным Богом Демонов Цан Йе проходил путь в бессмертной секте, добивался своего положения и права отправиться на турнир. А потом… он все-таки встретил ее. Она не была более ни Е Сиу, ни офицером Сан Цзю, ни принцессой Жемчужиной. Пред ним сияла своим божественным светом Ли Су Су. Настоящая фея, та, о которой он так долго мечтал. Та, которую он искал и в жизни, и в смерти. Художник был аккуратен, не пытался более взять “управление” на себя, почему-то боялся, что фея Ли видит его насквозь. Не просто Таньтай Цзиня, а именно его. Было в ней что-то от непреклонной офицера Сан Цзю, и художник порой думал — а не управляет ли этим сном она? И тут отбрасывал эти мысли, отдаваясь воле течения истории. И когда сверкали вокруг них молнии Бедствия, и когда Таньтай Цзинь на прощание нежно целовал фею Ли, и когда раскололось его жизнь — художник был счастлив, полон любви и надежды. Он чувствовал, что вскоре будет по-настоящему свободен. Он знал, знал наверняка, какое слово разрушит оковы сна. Не просто слово — имя. — Ли Су Су. Он позвал ее. И она ответила. *** С происшествия в участке миновал год. Над госпожой Цзю уже даже никто и не подшучивал, а уж тем более — беспокоился. Те три дня, что она провела в больнице, и ей самой уж начали казаться делами очень давно минувших дней. Да вот только рада она им была, ибо проснулась от голоса возлюбленного, позвавшего ее по имени, по ее истинному имени. И пусть прошли сотни лет, и пусть прожили они несколько жизней, Таньтай Цзинь и Ли Су Су, наконец-то, обрели друг друга силою данного друг другу когда-то давно обещания, силою слова.