Испорченный контракт

«Плата за ошибки»

(Где-то на Гансмоуке) — Господа, думаю для нас всех исследования «Пятого» оказались открытием. — Тринадцатый говорил медленно, выверяя каждое слово. — И если бы мы проявили хоть каплю внимания к его работе, Январь сегодня был бы на вершине технологического прогресса. Как вы могли это допустить? — Простите, сэр, — первый заговорил Третий, его голос дрожал, но он пытался держаться. — К сожалению, исследования «Пятого» велись без нашего наблюдения. Мы не знали, что он проводит эксперименты. Единственное, что попало под запись — создание его помощников. — И ни у кого не возникло вопросов, почему он перестал говорить? Почему его тело изменяется? — Седьмой заговорил резко, чуть с вызовом. — При всём уважении, — раздраженно отрезал Третий, — мои люди и я были заняты обеспечением жизнедеятельности станции. Следить за тем, как ходячая ошибка природы сходит с ума, не входит в мои обязанности. — Вот как? — спокойно переспросил Тринадцатый. — Сэр, моей задачей было следить за функционированием станции и ее жизненными показателями. Но когда к нам привели «это», так еще и предоставили первый уровень допуска, то я просто не знал, что делать. Хоть «Пятый» проявил себя как высококвалифицированный ученый и изобретатель, но его любопытство и высокомерие не позволяло наладить с ним, хотя бы, профессиональные отношения, — попытался объясниться Третий. — Вы стали завидовать интеллекту существа, выращенного в капсуле? — презрительно усмехнулся Первый. — Вы хоть понимаете, насколько глупо это звучит? — Вы в первую очередь ученые, — добавила Вторая с усталым раздражением. — И давать волю столь низменным эмоциям — жалкое зрелище. — Мы выдали «Пятому» доступ не случайно, — наконец вмешался Пятый, всё это время молча сидевший с переплетёнными руками. — И не потому, что он заслужил доверие. А потому что его ум мог изменить расстановку сил в нашем мире. — Верно, — кивнул Тринадцатый. — Его ум, его мышление, его виденье этого мира, открывало перед нами немыслимые возможности. Надеюсь Вы не забыли, кто создал первое поколение «Карателей». Прошу, напомните нашему товарищу о творениях «Пятого». — С удовольствием, — отозвался Четвёртый и откинулся назад. — Начнём по порядку. Винтовка Десятого. Да, она издавала характерный звуковой сигнал перед выстрелом, что лишало эффекта внезапности. Но её разрушительный потенциал компенсировал всё — пуля создаёт сферу, которая расщепляет всё внутри на молекулы. Неважно, живое или нет. — Во время её испытаний исчезли восемь моих людей! — воскликнул Третий, кулаки дрожали на столе. — Без жертв не бывает прогресса, — спокойно парировал Шестой. — Прошу, продолжайте, — мягко, но хищно сказал Тринадцатый. — Молот «Девятого» был самым простым в изготовление оружием. Единственным его недостатком был его вес, а если конкретно, то восемьсот килограмм. Хоть все «Заповеди» и были генетически модифицированы, но поднять его было под силу только «Девятому», возможно из-за аномально большого тела, которое было у него с «рождения». Разрушительный потенциал напрямую зависел от физической силы владельца, поэтому им и стал «Девятый». А когда на испытаниях мы увидели, что он способен с легкостью им размахивать, так еще и кидать, то разработали специальные импланты, которые могли примагнитить молот обратно. Словно молот бога грома из мифов. — Эта тварь раздавила ради смеха трёх моих инженеров! — заорал Третий. — Что может сделать человек, весящий полсотни килограмм, против борова, который сам весит как грузовик, да ещё и с молотом в тонну?! — Мы учли это. Он был выслан в Март, под присмотром, — спокойно вставил Второй. — Отправка его со своим братцем в Март — не вернула мне моих людей. — выкрикнул Третий. — Ваши люди — восполняемый материал, — жёстко прервал Тринадцатый. — Прошу, продолжайте. — Оружие «Восьмого» было весьма необычным, хоть и изобрел он его сам, «Пятый» доработал его и сделал более эффективным. Смесь представляла из себя галлюциноген в жидкой и газообразной форме, в Марте он распылялся как снаружи, так и внутри, а жидкую форму он вкалывал Вэшу Урагану. Вещество воздействовало на нервную систему и создавало иллюзии, которые по предварительным данным воссоздавали ситуации, которые изводили человека и погружали его в бесконечный цикл, из которого невозможно выйти. А доработки «Пятого» улучшили вещество, теперь оно воздействовало исключительно на подсознание человека, пробуждая воспоминания и страхи, с помощью которых можно было контролировать сломленного человека. — Пятеро моих людей были найдены повешенными у себя в домах! Он довел их до самоубийства! — губы Третьего задрожали. — Слабый дух — предвестник беды, — равнодушно бросил Девятый. — Ваши люди были слабы и были за это наказаны. — ОНИ БЫЛИ ЛЮДЬМИ! С СЕМЬЯМИ! С ДЕТЬМИ! — не выдержал Третий. — А не мутантами, которых вы вывели в лабораториях! — Я попрошу быть тише, — спокойно, почти безэмоционально произнёс Тринадцатый. — Вы же не хотите проблем? Третий тяжело дышал, сжал зубы, пытаясь не сорваться. — П-простите, сэр. — Прошу, продолжайте, я погляжу наш «друг» начинает терять самоконтроль, — безэмоционально, но с явным нетерпением сказал Тринадцатый. — После событий в Ноябре, когда преступник Киборг-Харлок напал на станцию с неизвестными намерениями и в последствие был остановлен «Первой», в город была выведена и отпущена «Четвертая». Как утверждали записи «Пятого», он считал ее своей дочерью, но испытывать чувства, которые хотя бы приближенно были бы похожи на человеческие — он не мог. Из-за этого «девочка» стала безэмоциональной и не разговорчивой. До сегодняшнего дня неизвестно, умеет ли она говорить полноценно, но она научилась петь. Причем как отмечается, голос ее был, цитирую: «ангельский». Так же известно, что «Четвертая» пристрастилась к театру, а если конкретно к кукольному, что привело к созданию специфичного ору…. — Хватит! — вскрикнул Третий, вскакивая. — Хватит. Эта маленькая дрянь убила десятки моих людей! Они просто хотели поговорить… Поговорить! — Вы знали на какой риск идете, — холодно произнёс Тринадцатый. — Но либо Ваше высокомерие, либо же Ваша глупость — закрывала Вам глаза. В их смерти виноваты только Вы. — Вы правы… Сэр, вы правы. Это мои ошибки. Прошу, примите мои извинения. — Вы упустили из виду исследования «Пятого». Вы позволили эмоциям взять вверх над здравым смыслом. Из-за Вашей ошибки умирали Ваши же люди. И Вы во всем этом вините Совет? — спокойно процедил Тринадцатый. — Мне нет оправдания, сэр! Но я уверяю Вас, что такое больше не повторится! — занервничал Третий, по лицу которого уже стекал пот. — Нет. — голос Тринадцатого отозвался эхом. — Извинения не принимаются. — С-сэр… молю Вас… Третий опустился на колени, сцепил руки в мольбе. Его лицо потекло от слёз, он начал молиться — вслух, сбивчиво, всем богам, во что верил и во что никогда не верил. Тринадцатый посмотрел на него сверху вниз. И медленно повернул голову. — Что ж, тогда спросим остальных, — спокойно произнёс Тринадцатый, сцепив пальцы у подбородка. — Поднимите руку те, кто считает, что наш «друг» не виновен, и ошибка была совершена нами, когда мы создали «Заповеди». Те же, кто считает иначе — сидите спокойно. Ни один из членов Совета не шевельнулся. Ни один палец не дёрнулся. — Единогласно, — подвёл итог Тринадцатый. — Ч-что вы делаете…? — заикаясь, выдавил Третий, вжавшись в кресло. — Соблюдаем порядок, — ровно произнёс Тринадцатый. — И чтим догмы, которые вы нарушили. Именем Святого Михаила, я аннулирую ваше членство. Вы подвергли сомнению учения и принципы нашего ордена, упустили данные, которые могли стать технологическим прорывом. Вы приговариваетесь к смерти. И да обретёте вы покой в объятиях Бога. Тишина. Только бормотание молитвы, которое становилось всё безумнее. Шепот Третьего уже не напоминал слова, а был бессвязным набором слогов, на которых он спотыкался, как на лестнице в темноте. Из темноты за спиной раздался гулкий стук каблуков. — Н-нет… прошу… — захныкал Третий, его тело начало трястись. Он попытался сложить руки для молитвы, но они дрожали так сильно, что пальцы не попадали друг на друга. Он сполз на колени, и из-под его халата растеклась тёплая лужа. Он царапал себе руки в кровь, зубами сдерживая хрипы. Стук каблуков замер. Перед ним стояла высокая фигура. Белая мантия с вышитыми шипами и цепями, массивные сапоги, лицо скрыто под капюшоном. В руках — не книга, а монолит, больше похожий на надгробие, оплетённый замками и цепями. Фигура поставила «книгу» перед собой и раскрыла её — с лязгом цепей и скрежетом железа из страниц вырвался густой, чёрный, вязкий туман. — Ulcera et ulcera, — сказал Палач. — Пощадите… — задыхаясь, прохрипел Третий, сжимая горло, словно пытался удержать внутри свою душу. Чёрный туман сгущался, как нефть в огне, вырываясь из страниц огромной книги с липким скрежетом цепей. Он стелился по полу, змеился, поднимался клубами, тяжёлый, ядовитый, словно отравленный дым заброшенных крематориев. Воздух сгустился, звуки стали глухими, как будто в уши кто-то вбил гвозди. Ученый, утратив всякое достоинство, опустился на пол, смиренно склонив голову. Он не молился — в его глазах осталась только пустота и страх животного, прижатого к стене. Туман коснулся кожи Третьего. Словно невидимая плёнка сдиралась с тела: кожа покрылась алыми пятнами, начала вздуваться и пузыриться, как жир на сковороде. Она трещала, краснела, наливалась кровью — и лопалась. Из-под неё проступали гнойники, бурлящие мешки с жёлтой слизью, покрытые зелёной коркой. Мышцы под кожей сводило, они пульсировали, дрожали и трещали, будто рвались изнутри. Из ушей и глаз хлестала кровь, густая, почти чёрная, будто мазут. Глаза закатывались, голубой цвет исчезал, растворяясь в мутной белизне. Из-под век сочился гной. Губы лопались, покрывались коркой, из уголков рта текла пена — сперва бледно-жёлтая, потом грязно-красная, со сгустками крови и мяса. Волосы выпадали пучками, вместе с клоками кожи, обнажая череп, уже покрытый наростами — острыми, рваными, как ножи, будто сама кость гнила и лезла наружу, цепляясь за воздух. Зубы выпадали по одному, корнями наружу, некоторые ломались на половине и оставались в деснах, как гнилые пеньки. Из них вытекал гной и кровь. Нос скукожился, потемнел, омертвел и просто отвалился, обнажая носовую полость — кровоточащую дыру. На шее вздувались огромные нарывы, некоторые из них лопались с влажным хлопком, разбрызгивая слизь. Тело ссыхалось, как мумия, но при этом покрывалось гноем, язвами и трещинами. Рёбра выпирали сквозь кожу, та истончалась до состояния плёнки, будто кто-то натянул прозрачный пергамент на внутренности. Были видны желудок, кишки, печень, которые медленно пульсировали, как живые. В некоторых местах кожа рвалась, и внутренности выползали наружу, облепленные кровью и слизями. Пальцы искривились, суставы вывернулись в обратную сторону, хрустнув, как сухие ветки. Ногти отпадали, а под ними — тьма и гной. Вены вспухали, лопались, кровь сочилась из каждого изгиба, из каждого сгиба, из каждой складки. Колени ломались, руки провисали, мышцы гнили на глазах, кости — крошились. На коже вырастали бородавки, язвы, паразитирующие шишки, которые сами начинали двигаться, как будто под кожей что-то шевелилось и ползло. Он больше не кричал. Он хрипел, захлёбывался в собственных внутренностях. Его дыхание стало скрипом, как будто в лёгких скопилась земля и гвозди. А затем — перестал дышать вовсе. На полу осталось нечто: слипшаяся, кровавая, гниющая куча плоти, в которой с трудом можно было различить, где был череп, а где — таз. Всё сочилось, парило, источало вонь тлена, разложения и отчаяния. Это не было телом. Это не было человеком. Это был итог — результат греха, гордыни и ошибки. Чёрный туман постепенно рассеивался, втягивался обратно в книгу, которая с лязгом захлопнулась, будто поставив точку. Замки щёлкнули. Цепи звякнули. В зале наступила звенящая тишина. — Благодарю, ты свободен, — спокойно произнёс Тринадцатый. Палач поклонился и, не проронив ни слова, развернулся. Стук каблуков постепенно стих. — Это было бесчеловечно… — прошептал Шестой. — Его судьбу решили вы, — ответил Тринадцатый. — Вам был предоставлен выбор, и вы его сделали. — Вы правы, но неужели нельзя было найти способ менее… варварский? — тихо спросил Одиннадцатый. — Смерть должна быть соразмерна проступку. Законы, что мы строили десятилетиями, не нарушаются безнаказанно, — ответил Тринадцатый. — Даже в его ослепших глазах виднелось желание выжить, — тихо сказал Восьмой. — но его тело давно сдалось. — Хоть я и согласен с решением казнить его, — вмешался Десятый. — Но выбрать столь жестокий способ было излишним. — Я вас услышал, — Тринадцатый кивнул. — И приму это к сведению. Но перед этим я бы хотел услышать мнение остальных. — Я считаю, что все было справедливо, — согласился Девятый. — Не соглашусь, хоть он и предал наши учения, но он был человеком, — немного расстроено ответила Вторая. — Смотреть как человек медленно умирает сначала изнутри, а затем и снаружи — тяжко, — потерев ладони сказал Седьмой. — Тяжко, но заслуженно, — спокойно ответил Четвертый. — Предателей надо искоренять, я считаю казнь более чем оправданной, — поддержал увиденное Пятый. — Не стоит забывать о человеколюбии, мы же не звери и не головорезы, — попытался вразумить коллег Шестой. — Поддерживаю. Мы в первую очередь создаем порядок, а упиваться жестокостью удел отребья, — немного горделиво поддержал Первый. — Хм, — с явным недовольством хмыкнул Тринадцатый. — Большинство проголосовало против апатичной жестокости. Так тому и быть. Тогда перейдем к более насущному вопросу — до меня дошли слухи, что «Седьмой» ведёт двойную игру. Якобы, он передаёт информацию не только Совету. Вам об этом что-нибудь известно? Молчание. Только едва уловимое движение глаз — кто-то резко посмотрел на соседа, кто-то, наоборот, избегал встречи взглядов. Один вскинул брови. Другой — поёрзал в кресле. — Вот как… — проговорил Тринадцатый, и голос его стал холоднее стали. — Выходит, у нас завелась крыса, что действует в личных интересах. Забавно. Знаете почему? Потому что если она не найдется, то придется провести своеобразную реструктуризацию и тогда то, что вы увидели сегодня, покажется вам вершиной гуманности и человеколюбия.