Испорченный контракт

«Реквием по мечте»

(Где-то в Феврале) Николас прижал Харлока к земле. Тяжёлый, искорёженный, с когтями, впившимися в плечи киборга, он нависал сверху, рычал, и из его лица капала чёрная, дымящаяся слюна. Крылья — сломанные, обгоревшие, но всё ещё живые — бились по воздуху, поднимая тучи пепла. Глаза по всему телу смотрели во все стороны разом. Главарь не сопротивлялся. Он просто лежал, смотрел вверх — в это чужое, искажённое лицо, в эти пустые глаза. — Ну и долго ты там пялиться будешь? — спросил он, и в его голосе не было страха. Только усталость. И какая-то странная, почти отеческая усмешка. Он повернул голову. Медленно. С едва заметным хрустом. И посмотрел — в сторону. — Да ладно тебе! — крикнул он в пустоту. — Неужели не узнаёшь своего любимца Ники? Он, правда, немного помолодел. И веса поднабрал. Килограмм так на двести. Из-за обломка стены, держа в руках огромный белый брус, вышла Лиза. Она замерла. Увидела Харлока, прижатого к земле. Увидела существо, которое нависало над ним — чёрное, крылатое, с детским лицом. Увидела когти, глаза, множество рук, кровь, дым. — Господин Харлок… — прошептала она. — Это… это… — Это Ники, — спокойно ответил киборг. — Красавчик, правда? Я ему говорил, что перья не его стиль. Но кто ж меня слушает. Лиза покачала головой. — Не может быть. Мистер Вульфвуд… он не… — Может, сестричка, может, — перебил главарь. — Мужчины без женщин звереют. Ты ж знаешь. Он со всей силы отпихнул Николаса ногой в грудь. Пастор отлетел, глухо ударился о стену и замер, тяжело дыша. Харлок встал, отряхнулся, поправил разорванный пиджак. — Фух. Водички не найдётся? А то горло пересохло. Лиза смотрела на него, раскрыв рот. — Господин Харлок, вы… вы в порядке? — Жить буду, — ответил он, принимая флягу. — Сестричка, ты как вообще здесь оказалась? И где мой корабль? Лиза выдохнула, пытаясь собраться с мыслями. — Корабль недалеко от города. Я приказала команде ждать у восточного въезда. А сюда… — она запнулась. — Анджело сказал, что вы упали где-то на рынке, я и вызвалась проверить. — О! Анджи живой! Значит, и братва тоже! — кивнул Харлок. — Молодец парень! Надо будет ему прибавку выписать. — Я услышала эту песню, — продолжила Лиза, и её голос дрогнул. — Господин Харлок, это было ужасно. Я чуть с ума не сошла. Кровь из ушей пошла. А потом я увидела, как вы сражаетесь… с кем-то. В небе. Я не поняла сначала, что это… — она посмотрела на Николаса. — Что это он. — Угу, — Харлок кивнул. — Романтическое свидание. Не у каждого так бывает. Он сделал большой глоток и вытер губы. — А где сейчас сами парни? Анджи, Микк, Вито? — Они сказали, что будут ждать в убежище, — ответила Лиза. — Недалеко отсюда. — Значит, всё придётся делать нам двоим. — Он посмотрел на Лизу и вздохнул. В этот момент Николас влетел в него с рёвом, от которого задрожали стены ближайших домов. Его тело — тяжёлое, искорёженное, покрытое чёрными перьями и запёкшейся кровью — обрушилось на киборга, как каменная глыба. Они вместе пролетели несколько метров, сшибли остатки прилавка, прокатились по битому стеклу и остановились только у стены. Харлок снова оказался снизу. Николас нависал над ним, вцепившись когтями в его плечи. Когти попытались войти в металл, но либо ломались, либо только царапали его. Из детского лица пастора капала чёрная слюна, дымилась, шипела на груди киборга. Рычание переходило в визг, в котором угадывались стоны и плач. Харлок не сопротивлялся. Он просто лежал, раскинув руки, и смотрел вверх — в это чужое лицо, в пустые детские глаза. — Господин Харлок… вам не больно? — Норм, —ответил киборг, лениво отодвигая голову от очередной попытки раздавить ее. — Он сейчас не в себе. Не со зла. Николас зарычал громче, вцепился множеством рук в грудь киборга и попытался разодрать её. — Кстати, а ты раньше была здесь? Это был мой базар! — сказал Харлок, с улыбкой осматривая разрушенный рынок. — Крутой, да? — Господин Харлок, он же вас убить пытается! — почти закричала Лиза. — Да брось, Ники меня любит! Он бы никогда! — немного расстроено ответил киборг. Николас взревел и со всей силы попытался вонзить когти в шею киборга. — Осторожнее, Ники! — возмутился тот. — Тут галстук дорогой! — Господин Харлок, мне чем-то помочь? — неуверенно спросила девушка. — Нуууу, можешь свитерок мне связать, говорят скоро похолодание будет, — послышалось где-то в обломках очередного дома. — Теперь мне кажется, что вам и без меня тут довольно весело. — обиделась похоронщица, саркастично ответив, и уже собиралась уходить. — Эй! Я же пошутил! Помоги, а? У меня еще есть пара делишек, на которые я и так уже опаздываю! — почти моля сказал киборг. — Почти верю! И, что мне делать? — с ухмылкой спросила девушка. — Мне нужно этого… — он кивнул на Николаса, — …обездвижить. Стреляй в крылья и лапы. Не в голову, он мне ещё нужен. Лиза кивнула, развернула свой белый брус. И вот уже в её руках была огромная снайперская винтовка. — Простите, мистер Вульфвуд, — прошептала наконец девушка и закончила настройку оружия. Выстрелы прогремели один за другим. Отбрасывая пастора назад. Пули рвали крылья, разбивали суставы, выбивали когти. Николас рычал, дёргался, пытался подняться, но Харлок уже встал и был рядом — прижал его к земле, заломил руки за спину, наступил на позвоночник. Другие лапы твари ломали и царапали землю, пытаясь освободиться от хватки. — Хорош, Ники, — сказал он, тяжело дыша. — Отдыхай. Он поднял голову, посмотрел на Лизу. Лицо его стало серьёзным. Совсем серьёзным. — Сестренка, — сказал он тихо. — То, что ты сейчас увидишь, ты не должна никому рассказывать. Поняла? Девушка кивнула, убрав винтовку и прижав руки к груди. Харлок закрыл глаза. А когда открыл их снова — они светились зелёным. Ярко, неестественно. Его руки начали меняться. Металлические пластины разошлись, обнажая не провода и сервоприводы, а тонкие, гибкие отростки, похожие на щупальца или на корни растений, которые потянулись к телу Николаса. Они были черные, как смола, с тусклым зелёным свечением, словно вены. Отростки скользнули под кожу пастора, вошли в раны, обвили сломанные кости. Николас замер. Лиза зажала рот рукой, чтобы не закричать. Зелёные вены начали расползаться по телу пастора. Они тянулись от шеи к груди, от груди к животу, от живота к ногам и рукам. Под кожей что-то двигалось — медленно, неумолимо, как змеи, прорывающие себе путь. А потом изо рта детского лица — того самого, которое выросло изо рта Николаса, с золотыми кудряшками и пустыми глазами — начали выползать метки. Тонкие, светящиеся голубым линии, как у Вэша, когда он прикасался к станциям. Они расползались по щекам младенца, по лбу, по закрытым векам, спускались на шею, на плечи, на искорёженное тело. Детское лицо закричало. Чёрный дым повалил изо рта существа. Густой, маслянистый, он смешивался с красным паром, который поднимался от тела. Дым клубился, застилал глаза, забивал лёгкие. Тело Николаса начало сжиматься. Кости втягивались — с хрустом, с влажным чавканьем, которое слышно было даже сквозь крики. Ребра, выросшие наружу, медленно уходили обратно под кожу. Позвоночник, искривлённый и неестественно выгнутый, выпрямлялся, позвонок за позвонком. Каждый щелчок отдавался в воздухе, как выстрел. Перья вырывало из кожи. Сотни чёрных, блестящих перьев отрывались от тела, оставляя за собой кровоточащие раны, которые тут же начинали затягиваться. Они кружились в воздухе, подхваченные ветром, и падали на землю, покрывая асфальт чёрным ковром. Глаза. Сотни глаз, которые покрывали тело пастора, начали иссушаться. Они сморщивались, как виноградины на солнце, темнели, трескались и проваливались внутрь. Из каждой такой дыры сочилась чёрная, густая жидкость, смешанная с гноем. Она стекала по телу, капала на асфальт, шипела и испарялась, оставляя после себя вонь. Когти втягивались. Медленно, с мокрым скрежетом, они уходили обратно в пальцы, оставляя за собой рваные края ногтей и кровоподтёки. Множество рук по всему телу иссыхали, отваливались или же втягивались вовнутрь. Крылья ломались и опадали. Они отслаивались от лопаток, как старая, мертвая кожа. Кусок за куском. С мясом, с кровью, с обрывками сухожилий. Из спины Николаса сочилась прозрачная, желтоватая жидкость, смешанная с черными сгустками. Детское лицо исказилось. Оно плакало. Из его пустых глаз текли слёзы — чёрные, густые, как смола. Метки станции, голубые и яркие, пульсировали в такт сердцу, а потом начали тускнеть. Одна за другой. Линии становились бледнее, тоньше, пока не исчезли совсем, оставив после себя только бледные, почти незаметные шрамы. Лицо закричало в последний раз — тонко, отчаянно, и замерло. Его черты начали расплываться, как воск на огне. Глаза провалились. Щёки опали. Золотые кудряшки выпали, превратившись в серый пепел. Оно сжималось, усыхало, пока не превратилось в маленький, сморщенный комок плоти, который отделился от шеи твари и упал на асфальт. Всё стихло. Только чёрный снег падал на разбитые камни. Тело Николаса обрело человеческую форму. Оно лежало на земле — бледное, худое, покрытое шрамами и свежими рубцами. Лицо было его собственным — усталым, измождённым, с тёмными кругами под глазами. Грудь едва поднималась. Он был жив. Харлок стоял над ним, тяжело дыша. Зелёный свет в глазах погас. Щупальца — медленно втягивались обратно в его руки. Металлические пластины смыкались, скрывая то, что находилось под ними. Процесс занял всего несколько секунд, но выглядел так, будто кто-то зашивал живую рану. Киборг пошатнулся, сделал шаг назад и чуть не упал. — Господин Харлок! — Лиза подбежала к нему, схватила за локоть. — Всё нормально, — сказал он, отстраняясь. Но голос его звучал устало, а глаза сменяли цвет синего и фиолетового. — Всё путём. Она посмотрела на Николаса. На его тело, которое лежало в луже чёрной крови, на его лицо, бледное как бумага, на его грудь, которая едва поднималась. — Что вы сделали? — спросила она. Харлок усмехнулся. Криво, привычно, но в этой усмешке не было прежней легкости. — Вытянул из него всё, что туда напихали. Паразитов там, всякую дрянь. — Он потер запястье, где только что смыкались пластины. — Теперь он снова человек. Почти. — Почти? — переспросила Лиза. — Ну, — Харлок пожал плечами, — шрамы останутся. И метки эти… они не исчезли до конца. Но он хотя бы не попытается тебя сожрать. Это уже прогресс. Лиза опустилась на колени рядом с Николасом. Осторожно, боясь причинить боль, прикоснулась к его лбу. Кожа была горячей, но не обжигающей. Пульс — слабый, но ровный. — Он выживет? — спросила она. — А куда он денется, — ответил киборг. — Я не для того его из подземелья вытаскивал, чтобы он тут сдох. Он подошёл ближе, наклонился, взял Николаса за запястье, проверил пульс. Кивнул. — Живучий, как таракан. Я ж говорил. Лиза подняла на него глаза. — Господин Харлок… ваши руки… они… — Что руки? — он посмотрел на свои ладони. Металл блестел в тусклом свете. — Руки как руки. Красивые, сильные. Девушкам нравятся. — Я видела, — сказала она тихо. — Что они стали… чем-то другим. Главарь помолчал. — Ну, — сказал он наконец, — у всех есть свои секреты, сестричка. У тебя — гранаты под подушкой. У меня — маленькая… особенность. Он отряхнул пиджак, поправил галстук. — Ладно. Неплохо бы теперь отнести нашего спящего красавца в убежище. — Я помогу, — сказала Лиза. — Да нормально, — Харлок уже наклонялся, закидывая безвольную руку Николаса себе на плечо. Лучше посмотри, нет ли за нами хвоста. Лиза кивнула, поднялась, огляделась. Чёрный рынок молчал. Только ветер гнал пепел по пустым улицам, и где-то далеко выли сирены. Харлок поднял Николаса. Тот был лёгким — слишком лёгким для своего роста. Будто внутри него ничего не осталось. Только кожа, кости и усталость. — Пошли, — сказал киборг. — У нас ещё куча дел. А Ники. — он кивнул на пастора, — …пусть пока спит. Заслужил. Они двинулись вперёд, в темноту. Чёрный снег падал на их плечи, на разбитый асфальт, на тела мёртвых и живых. (В главной башне Февраля) Вопрос Госпожи застал врасплох всех присутствующих. И даже Господин на секунду напрягся и пробежал глазами по залу. Чужак замер. Вэш почувствовал это — ледяную волну паники, прокатившуюся по его сознанию. Чужак не ожидал. Он никогда не ожидал, что его могут увидеть. — ОНА ВИДИТ МЕНЯ, — голос в голове сорвался на хрип. — УБЕЙ ЕЁ. СЕЙЧАС. Рука стрелка дёрнулась сама собой. Металлические пальцы сжали револьвер, взвели курок. Дуло нацелилось в лицо Госпожи. Он не контролировал это. Совсем. — Нет… — выдавил он сквозь зубы. Господин не шелохнулся. Только опустил трость на пол. Легко. Почти небрежно. Пространство вокруг Вэша изменилось за долю секунды. Мраморный пол вздыбился, как живая ткань, обхватив его лодыжки и бёдра, прижимая к стулу. Столешница выгнулась, и тяжёлый слой дерева накрыл его левую руку, прижав револьвер к столу. Стрелок оказался скован. Полностью. Он дёрнулся — бесполезно. — ОТПУСТИ МЕНЯ! — Чужак бился внутри, как зверь в клетке. Но блондин сделал усилие. Огромное. Он сжал зубы, закрыл глаза, сосредоточился на своём дыхании, на пульсе, на том, что ещё оставалось его. Где-то глубоко внутри он нашёл ту грань, ту стену, за которую Чужак не мог переступить без его согласия. И упёрся в неё всем телом. — Я… контролирую себя, — сказал он вслух. Голос был хриплым, но ровным. — Всё нормально. Чужак затих. Не сдался — затаился. Господин посмотрел на Госпожу. Та едва заметно кивнула. Пол под ногами Вэша снова стал гладким, стул отпустил его спину. Но рука — левая, металлическая — оставалась прижатой к столу. — Мы уберём это, когда будем уверены, — спокойно сказал Господин. Стрелок кивнул. Не спорил. Госпожа откинулась в кресле. Её слепые глаза смотрели сквозь него, но он знал — она видит больше, чем любой зрячий. — Это не внешний враг, господин Ураган, — сказала она. —Это часть вас. Та, что родилась после событий в Июле, судя по всему. Вэш молчал. — Защитный механизм, — продолжила Госпожа. — Так бывает. Когда боль слишком велика. Когда вина неподъёмна. Разум создаёт того, кто сможет её нести. Кто сможет делать то, на что вы сами никогда не решитесь. Она сделала паузу. — Со временем он становится сильнее. Прямо пропорционально тому, насколько вы разочаровываетесь в себе. В других. В мире. — Я знаю, — тихо сказал блондин. Он смотрел на свои пальцы, прижатые к столу. И вспоминал. Чёрный кот, спящий посреди толпы, которого никто не замечал. Кот, который смотрел на него — и только на него. Кот, которого он видел в Эренберге, в Марте, в Апреле, в Августе… — Вы его видели, — сказала Госпожа, будто прочитав его мысли. — В том или ином лике. Оно ждало, когда вы дадите слабину или будете сильнее всего нуждаться в нем. Вэш поднял голову. — Откуда вы… —Потому что он не настоящий, господин Ураган. Это тоже он. Ваш… спутник. Он принимает разные формы. Когда вы расслабляетесь или устаете — он становится чем-то безобидным. Спящим. Наблюдающим. Чужак в голове молчал. Но Вэш чувствовал его внимание — острое, напряжённое. — Если он возьмёт верх, — продолжила Госпожа, и её голос стал твёрже, — он сделает всё, чтобы достичь своей цели. С вами или без вас. — Что значит «возьмёт верх»? — спросил стрелок. — Это значит, что однажды вы можете не вернуть контроль. Его агрессия станет вашей. Его жестокость — вашей. А его цели… они вряд ли совпадут с моими. Или с чьими-либо ещё. Она склонила голову. — Подобные случаи — не новость. Февраль видел многих, кто нёс в себе второго, третьего и более. Но вы — другое дело. Ваша природа… усиливает последствия. — Какие последствия? — Вспышки агрессии, которые вы не можете объяснить. Провалы в памяти. И… — она указала на его волосы, — …это. Вэш машинально дотронулся до черной пряди на макушке, которая появилась еще в доме Джека. — Чем больше он берёт контроль, тем больше вы меняетесь, — сказала Госпожа. — Внешне. Внутренне. Вы уже заметили. — Да, — тихо сказал блондин. Он смотрел на свою руку, прижатую к столу. Металлическую. Чужую. Которая минуту назад хотела убить без его приказа. Госпожа медленно улыбнулась. Она кивнула Господину. Тот стукнул тростью, и каменные оковы на руке Вэша исчезли, как не бывало. Стрелок медленно поднял руку, посмотрел на неё. Пальцы слегка дрожали. — А если я в один момент не смогу его сдержать? — спросил он. Госпожа не ответила. Только посмотрела на него своими белыми, слепыми глазами. И в этой тишине было всё. Чужак внутри Вэша злобно прошипел, но промолчал. — Я всё ещё предлагаю союз, господин Ураган, — сказала Госпожа, и её голос был спокоен, как гладь мёртвой воды. — Чтобы спасти станции. Чтобы остановить то, что вы начали. Но в знак соглашения… я хотела бы взять вас за руку. Вэш опешил. — Зачем? — спросил он. — Моя сила позволяет не только причинять вред, — ответила Госпожа. Она медленно протянула руку через стол. — Она позволяет видеть. Я смогу увидеть всю вашу жизнь. Каждый шаг, каждую боль, каждую потерю. И, возможно, я смогу помочь вам сдержать зло внутри. — Вы хотите копаться у меня в голове? —стрелок напрягся. — Я хочу понять, с кем имею дело, — мягко ответила она. — И я хочу помочь. Чужак в голове Вэша зашевелился, но стрелок мысленно оборвал его. Терять было нечего. Он медленно протянул руку. — Хорошо. Их пальцы встретились. Первое, что увидела Госпожа, была тьма, которую развеивал слабый проблеск света, пульсирующий вокруг. Свет становился все ярче и ярче, пока тьма совсем не исчезла и не показала те самые события, что канули в лету много столетие назад. Гул вентиляции. Холод, который пробирал до костей, даже сквозь стекло капсулы. Я был маленьким. Очень маленьким. Моё тело не слушалось — ни рука, ни нога не двигались. Только глаза. Сквозь прозрачное стекло. Сквозь пузырьки воздуха, которые поднимались от трубок, входящих в мой пупок. Рядом — другая капсула. Внутри — Найвз. Такой же маленький. Такой же беспомощный. Его волосы были светлее моих. И глаза — когда он открывал их — светились иначе. Холоднее. Вокруг стояли другие капсулы — десятки. В некоторых плавали тела. В некоторых — только обрывки. Большинство из них никогда не откроют глаза. Потом пришла она. Она остановилась перед моей капсулой. Женщина в белом халате. Фиолетовые глаза. Тёплые. Уставшие — под глазами залегли тени, губы потрескались. Но она улыбалась. — Тише, малыш, — сказала она. Я не понимал слов. Только интонацию. Спокойную. Ласковую. — Тише. Теперь я с вами. Она открыла крышку. Холодный воздух коснулся моей кожи — первый раз за всё время, что я помнил. Это было больно. И приятно одновременно. Она вытащила меня. Осторожно. Как хрупкую вещь. Закутала в одеяло — мягкое, тёплое, пахнущее чем-то сладким. Я не знал тогда, что это запах цветов. Я узнал позже. От неё. — Рем, — сказал кто-то за её спиной. Мужской голос. Холодный. — Вы тратите время на бракованные экземпляры. — Они не бракованные, — ответила она, не оборачиваясь. — Они просто ещё не проснулись. Она повернулась к другой капсуле. Открыла. Достала Найвза. Закутала в такое же одеяло. Прижала обоих к груди. — Теперь вы мои, — сказала она. — Оба. Я не знал тогда, что это значит. Я узнал позже. Корабль. Я не помнил, как мы туда попали. Только отрывки. Белые коридоры. Красные лампы, которые мигали в такт чему-то. Голоса по громкой связи — быстрые, испуганные. Но потом — тишина. Корабль летел сквозь пустоту, и на нём был я. Был Найвз. Была Рем. Она стала нам матерью. Не той, что родила. Той, что выбрала. Она учила нас говорить. Сначала — простые слова. «Еда». «Вода». «Спать». Потом — сложнее. «Спасибо». «Пожалуйста». «Я люблю тебя». Последнее она повторяла часто. Каждый день. Каждый раз перед сном. — Я люблю вас, — говорила она. — Запомните это. Что бы ни случилось. Мы играли в прятки. Корабль был огромным — сотни коридоров, комнат, отсеков. Я прятался за стойками в лаборатории, за ящиками в грузовом трюме, под столами в столовой. Найвз всегда находил меня первым. Он был быстрее. Хитрее. Но Рем всегда делала вид, что не может нас найти. Она ходила по коридорам, громко топая, и притворялась, что заблудилась. — Мальчики, где вы? — звала она. — Я сдаюсь! Мы выскакивали из укрытий, смеясь. Она подхватывала нас на руки, кружила, пока у нас не закружилась голова. — Мои маленькие проказники, — говорила она. — Что бы я без вас делала? Она учила нас читать и писать. Книг на корабле было немного — старые, потрёпанные, с пожелтевшими страницами. Но Рем берегла их как зеницу ока. — Это всё, что осталось от старого мира, — сказала она однажды, проводя пальцем по корешкам. — Не дайте им умереть. Я учился медленно. Буквы путались, слова рассыпались. Найвз схватывал всё на лету. Он читал быстрее меня, писал аккуратнее. Рем хвалила его, но потом садилась рядом со мной и терпеливо объясняла снова. — У каждого свой темп, — говорила она. — Ты не хуже брата. Ты просто другой. Она показывала нам оранжерею. Это было моё любимое место. Стеклянная комната на верхней палубе, где под искусственным светом росли растения. Настоящие растения — не те, что я видел потом в Марте или Сентябре. Те были живыми. Зелёными. Дышащими. Рем заходила туда каждый день. Поливала, рыхлила землю, срезала сухие листья. Мы сидели на скамейке и смотрели. — Это цветок, — говорила она, показывая на бутон. — Он раскрывается утром и закрывается вечером. Он любит свет. — А это дерево? — спрашивал Найвз, указывая на маленький росток в горшке. — Да. Оно вырастет большим. Выше меня. Выше этого корабля. Если, конечно, мы когда-нибудь найдём землю, где его можно посадить. Она рассказывала о деревьях. Огромных, с широкими кронами и толстыми стволами. О траве, которая покрывает поля, как зелёный ковёр. О цветах, которые пахнут слаще любых духов. О реках, которые текут среди камней, и о морях, которые уходят за горизонт. — Там, куда мы летим, — говорила она, — есть всё это. Мы найдём новый дом. И начнём всё заново. — А там будут другие люди? — спрашивал я. — Да. Много. И вы подружитесь с ними. — А если они не захотят с нами дружить? — спрашивал Найвз. В его голосе всегда была эта тень. Сомнение. Или предчувствие. Рем улыбалась. Но глаза её становились грустными. — Тогда мы покажем им, что мы хорошие. И они поймут. Она рассказывала о животных. О птицах, которые поют на рассвете. О рыбах, которые плавают в прозрачной воде. О зверях, которые бегают по лесам и полям. — У нас на Земле были кошки, — говорила она. — Маленькие, пушистые. Они мурлыкали, когда их гладили. — А у нас будут кошки? — спрашивал я. — Обязательно. Я обещаю. Она рассказывала о Земле. О месте, которое мы покинули сотни лет назад. О синем небе и белых облаках. О солнце, которое светит каждый день. О ветре, который шевелит листву. — Мы ищем новый дом, — говорила она. — Потому что старый стал непригодным для жизни. Люди разрушили его. Но мы не будем повторять их ошибок. Мы построим что-то новое. Лучшее. Я верил ей. Мы оба верили. Иногда, по ночам, я просыпался и слышал, как она плачет. Тихо. Чтобы мы не услышали. Я не говорил ей, что знаю. Просто лежал в своей койке и смотрел в потолок. Она была сильной. Но не железной. Прошло время, может пара лет. Мы спали. Найвз — на верхней койке, я — на нижней. Рем сидела в кресле у иллюминатора, читала старую книгу с потрёпанными страницами. Свет был приглушённым, тёплым. Я почти заснул. А потом — звук. Громкий. Резкий. Он ворвался в тишину, как удар ножом. Сирена. Я никогда не слышал её раньше. Она была похожа на крик — нечеловеческий, механический, от которого закладывало уши. Найвз проснулся первым. — Что это? — спросил он, садясь на койке. Рем уже не было в кресле. Я посмотрел — она стояла у двери, прижавшись к ней ухом. Её лицо — я впервые видел его таким. Бледным. Испуганным. — Вставайте, — сказала она. — Быстро. Она рванула дверь — и коридор залило красным светом. Лампы мигали в такт сирене — вспышка, темнота, вспышка, темнота. Тени прыгали по стенам, как живые. Голос по громкой связи — быстрый, испуганный, почти неразборчивый: — Всем покинуть сектор семь. Всем покинуть… Рем ворвалась обратно в комнату, схватила нас за руки. Крепко. Слишком крепко. — Бежим, — сказала она. — Не отпускайте меня. Мы вылетели в коридор. Найвз споткнулся сразу — его нога запуталась в одеяле, которое он сбросил с койки. Рем подхватила его, поставила на ноги, не останавливаясь. — Держись за меня, — сказала она. — Оба. Я вцепился в её рукав. Найвз — в её штанину. Мы бежали. Коридоры тянулись бесконечно — белые стены, красный свет, мигающие лампы. Люди выскакивали из дверей, толкались, кричали. Кто-то пытался пролезть вперёд, кто-то падал, кто-то лежал на полу и не двигался. — Не смотрите по сторонам, — сказала Рем. — Просто бегите. Я не слушался. Я смотрел. Женщина с разбитой головой. Мужчина, который волок за собой ребёнка, кричащего от боли. Кто-то в форме, отталкивающий старуху. — Не смотри, — повторила Рем, дёрнула меня за руку. Пожар начинался сзади. Я обернулся — коридор тонул в оранжевом свете. Дым полз по потолку, тяжёлый, чёрный, с запахом горелого пластика и чего-то ещё. Чего-то, что пахло мясом. — Не оборачивайся, — сказала Рем. — Просто беги. Она толкнула дверь в конец коридора. Мы вылетели в отсек с капсулами. Их было много — ряд серебристых ячеек, похожих на гробы. Некоторые уже были закрыты. Из других доносились крики. Из третьих — тишина. Рем подбежала к ближайшей открытой капсуле. Засунула внутрь Найвза. — Не оставляй нас, — сказал он, пытаясь ухватиться за её рукав. — Я сейчас, — ответила она. — Я займу следующую. Она схватила меня, подняла, засунула следом. Я оказался прижатым к Найвзу. Тесно. Темно. Только красные отсветы пожара пробивались через стекло. — Рем, — сказал я. — Иди с нами. — Я догоню, — сказала она. — Я обещаю. Она закрывала крышку. Я слышал, как защёлкнулись замки — один, второй, третий. Я прижался лицом к стеклу, пытаясь разглядеть её. А потом за стеклом что-то произошло. Я не видел — только тени. Кто-то налетел на неё сзади. Крупный силуэт. Руки, вцепившиеся в её плечи. Она покачнулась, но устояла. — Рем! —закричал я. — Рем! Найвз рядом забился, пытаясь открыть крышку изнутри. Бесполезно. — Пусти! — донёсся её голос. — Там дети! Я ничего не видел. Только тени, которые метались за стеклом. Красный свет мигал. Сирена выла. Потом она появилась. Рем встала перед капсулой. Её лицо было в крови — разбитая бровь, рассечённая губа, чёрный глаз, который уже начинал заплывать. Волосы растрепались, халат порвался на плече. Она улыбалась. И прижала ладонь к стеклу. Окровавленную. Пальцы дрожали, но она держала их ровно. — Я люблю вас, — сказала она. Сквозь стекло. Сквозь дым. Сквозь красный свет. — Я люблю вас. Помните. Я прижал свою ладонь к стеклу с другой стороны. Найвз сделал то же самое. — Рем! — закричал я. — Рем, беги с нами! Она покачала головой. — У вас всё будет хорошо, — сказала она. — Вы сильные. Вы справитесь. Огонь рванул откуда-то сбоку. Оранжевый, жадный, он лизнул её халат, и она отшатнулась, но не ушла. Осталась стоять. Ладонь всё ещё на стекле. Капсула дёрнулась. — Рем! — закричал Найвз. Она улыбнулась шире. Слезы текли по её щекам, смешиваясь с кровью. — Живите, — сказала она. Капсула оторвалась от креплений. Взлетела. В шахту. В темноту. Я успел увидеть в последний момент — её лицо. Исчезающее в огне. Белый халат, становящийся чёрным. Фиолетовые глаза, которые смотрели на нас. Только на нас. Потом — темнота. Тишина. Только гул двигателей и моё дыхание. Я плакал. Найвз — нет. Он смотрел в потолок капсулы и не мог выдавить из себя ни звука. Она не пришла. Она никогда не придёт. Госпожа почувствовала, как внутри Вэша что-то оборвалось. Капсула упала. Удар был таким сильным, что у меня потемнело в глазах. Тело подбросило, стукнуло о стену, потом о потолок, потом снова о стену. Найвз закричал — я не слышал звука, только чувствовал вибрацию в груди. Я лежал на боку, прижатый к Найвзу. В ушах гудело. Во рту был привкус крови — я прокусил губу, когда нас трясло. — Вылезай, — сказал Найвз. Его голос звучал приглушённо, будто из-под воды. Крышка капсулы не открывалась. Я толкнул её плечом — ничего. Найвз ударил ногой — бесполезно. Тогда я собрал все силы, упёрся спиной в стенку и выбросил обе ноги вперёд. Механизм хрустнул. Крышка поддалась. Жар ударил в лицо. Не такой, как на корабле — там был огонь, дым, запах горелого пластика. Здесь было сухо. Жёлто. Бескрайне. Пустыня. Я вывалился наружу, упал на колени, закашлялся. Песок обжигал ладони. Найвз выбрался следом, сел рядом, тяжело дыша. Мы смотрели в небо. Там, высоко-высоко, горел корабль. Он разваливался на куски —огромные, чёрные, объятые пламенем. Они падали в разные стороны, оставляя за собой длинные хвосты дыма. Я вскочил. — Рем! — закричал я. — Рем там! Я сделал шаг вперёд. Потом второй. Потом побежал. — Стой! — крикнул Найвз. Я не слушал. Я бежал по песку, спотыкаясь, падая, поднимаясь. Ветер дул в лицо, бросал песок в глаза, но я не закрывал их. Я смотрел на дым. На огонь. На обломки, которые падали где-то далеко-далеко. — Вэш! — Найвз догнал меня, схватил за плечо, развернул к себе. — Стой! — Она там! — Я вырвался, сделал ещё несколько шагов. — Никого там нет! — закричал брат. — Никого! Он снова схватил меня, на этот раз крепче. Его пальцы впились в моё плечо до боли. — Посмотри на это, — сказал он, указывая на небо. — Корабль разорвало на куски. Никто не мог выжить после такого. Никто. — Но Рем… — Голос у меня сорвался. — Она обещала. Она сказала, что догонит. — Она врала, — сказал Найвз. Жестоко. Прямо. — Она врала, чтобы мы сели в капсулу. Чтобы мы выжили. Я смотрел на него. На его лицо — бледное, грязное, с разбитой губой и красными глазами. Он не плакал. Он никогда не плакал. Я заплакал. Слёзы текли по щекам, смешивались с песком, капали на землю. Я не вытирал их. Я стоял и смотрел на дым, который поднимался из-за горизонта. — Это наша вина, — сказал Найвз. Тихо. Спокойно. — Мы были слабыми. Если бы мы были сильнее — мы могли бы её защитить. — Это не так, — сказал я. — Это не наша вина. Это тот мужчина. Тот, кто напал на неё. Найвз посмотрел на меня. Его глаза сузились. — Ты видел его лицо? — Нет, — признался я. — Но… — А я видел, — перебил он. — Это был тот учёный. Из лаборатории. Тот, который называл нас бракованными. Он работал с ней. Вместе. А потом набросился, чтобы забрать капсулу. Я молчал. — Все люди такие, — сказал Найвз. — Злые. Алчные. Они убивают тех, кто от них отличается. Или используют. Как хотели использовать нас. — Рем была не такой, — сказал я. — Рем — одна. А их — миллионы. И если бы корабль не упал, мы бы тоже стали не больше, чем расходным материалом для них. — Рем бы не позволила, — сказал я. Найвз усмехнулся. Горько. Безрадостно. — Ты наивен, брат. И глуп. Но ты поймёшь. Со временем. Он отвернулся и пошёл в сторону. Я остался стоять на месте, глядя на дым. Годы шли. Мы росли. Вместе. Но всё дальше друг от друга. Я старался верить в лучшее. В то, что люди могут измениться. Что не все они такие, как тот учёный. Что можно построить новый мир — такой, о котором говорила Рем. С садами. С домами. С кошками, которые мурлыкают, когда их гладишь. Найвз не верил. Он видел другое. Как люди убивали планету — выкачивали ресурсы, сжигали леса, травили воду. Как убивали друг друга — за еду, за воду, за кусок тени в жаркий день. Как разбирали на запчасти корабли, которые много лет назад упали, и делали из них оружие. — Вот он, новый мир, — говорил он, указывая на очередной сгоревший город. — Ты всё ещё веришь, что они изменятся? — Я должен верить, — отвечал я. — Иначе, зачем всё это? Зачем мы выжили? — Чтобы исправить их ошибки, — говорил Найвз. — Чтобы построить мир без них. Я спорил. Он не слушал. Однажды мы нашли станцию. Не ту, что была в капсуле — другую. Её вытащили из обломков корабля и убили. Разделали, как животное. Съели. — Это один из нас, — сказал я, глядя на останки. — Она была живой, как мы. — Для них она была едой, — ответил брат. — И мы будем едой. Или рабами. Или оружием. Они не видят в нас людей. Только ресурс. Я не мог смотреть на это. Найвз смотрел и запоминал. — Я не позволю этому случиться, — сказал он однажды. — Я остановлю их. Всех. Если ты не можешь посмотреть правде в глаза — я сделаю это без тебя. — Есть другой путь, — сказал я. — Рем говорила… — Рем мертва, — оборвал он. — И её мечты умерли вместе с ней. Он ушёл. Я снова остался стоять на месте, глядя ему вслед. Но в этот раз я не пошел за ним. Наши пути разошлись. Навсегда. Госпожа видела их споры. Годы споров. Годы попыток переубедить друг друга. Годы, которые вели только к одному. Годы шли. Я искал Найвза. Сначала — просто потому, что он был братом. Потому что мы остались вдвоём. Потому что Рем хотела, чтобы мы держались вместе. Но потом — он начал претворять свой план в действие. Станции. Те самые, что мы видели в лаборатории. Те, что были похожи на нас. Их начали использовать. Как генераторы. Как батарейки. Вставляли в города, подключали к проводам, выкачивали из них энергию, пока они не умирали. Я не знал этого раньше. Думал, они просто спят. Что их спрятали, чтобы защитить. Но однажды я забрёл в город, где стояла такая станция. Увидел еёсквозь стекло —бледную, худую, с трубками, входящими в тело. Она была жива. Она смотрела на меня. И плакала. Я не мог её спасти. У меня не было сил. Не было оружия. Не было ничего, кроме страха и ненависти к самому себе. Их начал кто-то похищать. Станции исчезали из городов одна за другой. Их забирали люди в чёрном, а руководил ими человек в белом плаще. Я не видел его лица, но знал. Чувствовал. Это был Найвз. Он собирал их. Спасал. Так, как не мог я. Я начал искать его. Обходить города, деревни, заброшенные шахты. Спрашивал, выслеживал, рисковал. Часто — зря. Я был наивным. Доверчивым. Думал, что с людьми можно договориться. Что если объяснить — они поймут. Они не понимали. Они видели во мне угрозу. Или наживу. Или того, кого можно использовать. Я отказывался убивать — и они нападали первыми. Я уворачивался, убегал, прятался. Но иногда — не успевал. Горели дома. Рушились стены. Люди погибали — не от моих рук, но по моей вине. Если бы я не пришёл, если бы не влез, если бы не попытался спасти тех, кто не хотел спасаться… После меня города выглядели так, будто по ним прошёлся ураган. Разбитые улицы, обугленные здания, мёртвые тела. Я не убивал их, но они всё равно умирали. Рядом со мной. Из-за меня. Мою голову оценили в шесть миллионов двойных долларов. И дали прозвище — Вэш Ураган. Я не хотел этого прозвища. Я не хотел денег на своей голове. Я просто хотел найти брата. Остановить его. Или пойти с ним. Я не знал. Я просто шёл вперед. И в один день мой пацифизм привел меня к новым знакомствам. Ловушка была примитивной. Слишком примитивной для того, чтобы я в неё попался. Но я был голоден. И устал. И думал о другом. Они накинули петлю на ногу и дёрнули. Я взлетел вверх, ударился головой о балку, потерял сознание. Очнулся — вишу вниз головой. Кровь прилила к лицу, в глазах темнело, во рту — привкус железа. Внизу стояли трое. С ножами. С пистолетами. С ухмылками. — Вэш Ураган, — сказал один. — А мы думали, ты выше. — И страшнее, — добавил второй. — И с двумя руками, — усмехнулся третий. Я молчал. Не было сил спорить. Не было сил просить. Они обсуждали, как меня убить. Медленно или быстро. Снять награду или сначала поиграться. Потом начали спорить, кому достанется револьвер, кому — ботинки, кому — металлическая рука. Я закрыл глаза. И в этот момент услышал голос. Женский. — Руки вверх, придурки. Я открыл глаза. Она стояла на крыше соседнего здания. Высокая, круглолицая, с большой пушкой в руках и с улыбкой. — Милли, ты что делаешь?! — крикнул кто-то снизу. — Хочу взять интервью! — ответила она. Бандиты засмеялись. Один поднял оружие. — Щенка убьём, а вас пустим по кругу! Он не успел выстрелить. Кто-то прыгнул сверху — высокий, широкоплечий, в потрёпанном костюме. Он приземлился прямо на бандита, сбил его с ног, вырубил одним ударом. — Роберто! — крикнул второй голос, тоже женский. — Я же сказала без убийств! — Он живой, Мерил, — ответил мужчина, поднимаясь. Я висел вниз головой и смотрел на эту суету. Бандиты разбегались. Высокая девушка спрыгнула с крыши, подбежала ко мне, перерезала верёвку. Я упал. Было не очень приятно. — Привет, — сказала она, наклоняясь надо мной. — Ты Вэш Ураган? Мы ищем тебя уже две недели. — Зачем? — прохрипел я. — Интервью, — ответила она. — Для газеты. «Ноябрьский вестник». Слышал о таком? Я не слышал. — Милли, помоги поднять его, — сказала низкая девушка, недовольно посмотрев на напарников. Вторая девушка — низкая, худая, с вечно недовольным лицом — подошла и уставилась на меня. — Это он? — спросила она. — Он, — кивнула Милли. -Что-то он не очень похож на бандита с наградой в шесть миллионов! — Ну как же! — Милли достала листовку. — Светлые волосы, родинка под глазом, очки, сережка и одной руки нет. — Никто не поможет? — тихо спросил я, видя, как девушки спорят. — Выглядит как студент, который прогулял пару, — сказал мужчина, подходя ближе. Он вытер руки о штаны и протянул мне ладонь. — Роберто. Я взял его руку. Он помог мне подняться. — Ты в порядке? — спросил он. — Нет, — честно ответил я. — Бывает, — сказал он, хлопнув меня по плечу. — Пошли, напоим тебя водой. Или чем покрепче. — Роберто! — возмутилась Мерил. — Чего? Лучший способ кого-то разговорить — это напоить! Я стоял на шатающихся ногах, смотрел на этих троих и не понимал, что происходит. Они спорили, смеялись, ругались. И ни один не смотрел на меня как на награду. Или как на монстра. Вместе они путешествуют. Вместе сражаются. Вместе находят станции. Вместе пытаются остановить Найвза. Я рассказал им всё. Про лабораторию. Про Рем. Про корабль. Про Найвза. Про станции. Про то, что мы не люди. Или не совсем люди. Или не только люди. Я не знал, как это правильно назвать. Они слушали. Не перебивали. Милли иногда ахала и закрывала рот руками. Мерил хмурилась и сжимала блокнот так, что костяшки белели. Роберто курил одну за другой, и смотрел куда-то в сторону. Когда я закончил, повисла тишина. — Ты серьёзно? — спросила Мерил. — Да, — сказал я. Она посмотрела на Роберто. Тот пожал плечами. — Я видел всякое, — сказал он. — Но такое… — он затянулся, выдохнул дым. — Такое даже для меня ново. — Я верю тебе, — сказала Милли. Просто. Спокойно. Без тени сомнения. Я посмотрел на неё. — Почему? — Потому что ты не врёшь, — ответила она. — Я вижу. Мерил закатила глаза, но ничего не сказала. Роберто потушил сигарету о подошву ботинка. — Ладно, — сказал он. — Значит, ищем твоего брата. Мы искали его долго. Объездили полпустыни. Спрашивали, выслеживали, натыкались на бандитов, на жандармов, на тех, кто хотел нас убить и продать. Но мы шли. И нашли. Июль. Город оказался красивым. Не таким, как другие. Чистым. Светлым. С широкими улицами и монорельсами, которые бежали над головами. С автомобилями, которые не чихали дымом, а ехали ровно и тихо. С магазинами, где продавали не только оружие и наркотики, но и книги, и фрукты, и одежду, которую не стыдно надеть. Люди здесь улыбались. Дети бегали по улицам. Старики сидели на лавочках и читали газеты. По вечерам зажигались фейерверки. Салюты взлетали в небо, рассыпались на тысячи искр, и толпа аплодировала. Не потому что кто-то умер. И не потому что кто-то победил. А просто потому, что было красиво. — Хороший город, — сказал Роберто, глядя на очередной залп. — Да, — тихо ответил я. — Мы справимся, Вэш! — сказала Мерил. Я посмотрел на неё. Она улыбалась. Яне знал тогда, что она ошибается. Башня возвышалась над центром города. Стеклянная, сияющая, с голубыми огнями на верхушке. Туда вели широкие лестницы. Найвз не прятался. Он ждал. Мы вошли внутрь. Он стоял на самой верхней площадке, у огромного окна, за которым открывался вид на весь Июль. — Вэш, — сказал он. — Я знал, что ты придёшь. — Прекрати, Найвз, — сказал я. — Это не наш путь. — А какой наш? — спросил он, поворачиваясь. — Твой? Жить среди них? Скрываться? Умолять о пощаде? — Мы можем найти другой способ. Как говорила Рем. — Рем мертва, — отрезал он. — И её мечты мертвы вместе с ней. Я сделал шаг вперёд. Он даже не двинулся. — Здесь собраны станции, — сказал он. — Все, кого я смог спасти. Я дам им свободу. А людям — смерть. Так будет справедливо. — Это не справедливость, — сказал я. — Это месть. Он усмехнулся. Холодно. Безрадостно. — Называй, как хочешь. Это не важно. Он поднял руку. Из его пальцев вырвался голубой свет, и в воздухе начал формироваться куб. Маленький. Белый. Пульсирующий. — Наши братья и сестры могут создавать энергию, которой хватит чтобы поддерживать целый город. Но мы способны на куда большее. Это конец, Вэш, — сказал он, и в его глазах отражался куб. — Конец их мира. И начало нашего. Я бросился вперёд. Но кто-то выстрелил первым. Не Найвз. Одна из его подчинённых — девушка с белыми волосами и оружием в руке. Я увидел её в последний момент, когда она нажимала на спуск. Пуля летела в Мерил. Я не успел среагировать. Но кто-то успел. Роберто шагнул перед ней. Пуля вошла ему в живот. Он охнул, схватился за стену, медленно осел на пол. — Роберто! — закричала Милли. — Роберто! — закричала Мерил. Они подбежали к нему. Я остался стоять. Смотреть. На его лицо, которое бледнело. На кровь, которая текла сквозь пальцы. На его глаза, которые смотрели на меня. — Не ссы, парнишка, — прошептал он. — Я крепкий. Он умер через минуту. Я не знаю, что сказали Милли и Мерил. Я не слышал. Я смотрел на Найвза. — Зачем? — спросил я. — Он был никем, — ответил брат. — Просто человеком. Он посмотрел на девушку с белыми волосами. Та стояла, опустив оружие, и ждала нового приказа. — Впрочем, — сказал Найвз. — Я сделаю тебе одолжение. И твоим друзьям. Он взмахнул рукой — быстро, почти небрежно. Голова девушки отделилась от тела. Она упала на пол с глухим стуком, покатилась, оставляя за собой кровавый след. Её тело ещё секунду стояло прямо, а потом рухнуло, как подкошенное. — Теперь они в безопасности, — сказал брат. — По крайней мере, от неё. Я смотрел на него. Не мог пошевелиться. Найвз стоял у края, держа в руке куб. Его глаза светились — ярко голубым, как у станций, когда они пробуждаются. — Ты не остановишь меня, Вэш, — сказал он. Я посмотрел на девушек. Милли плакала, прижимая к груди голову Роберто. Мерил сидела на коленях, её руки были в крови. — Я должен попытаться, — ответил я, посмотрев на друзей. Мерил со слезами на глазах кивнула, и вместе с Милли они схватили тело Роберто и побежали вниз. Он поднял куб. Тот вспыхнул, засиял, загудел. Энергия потекла по его руке, перестраивая плоть. Кожа треснула, мышцы переплелись, кости выросли — и вместо руки появилось оружие. Рука Найвза была белой. Белее его плаща. Белее снега, который я никогда не видел, но о котором рассказывала Рем. Синие отливы пробегали по её поверхности, как молнии на ночном небе. Вокруг дула — четыре девушки. Они были вплавлены в оружие — по пояс, по грудь, по плечи. Их лица были обращены вверх, глаза широко открыты, из них текли слёзы. Вместо крыльев у них были лезвия. Длинные, изогнутые, с синими отливами. Они росли из спин, из плеч, из рёбер. Ниже, там, где ствол переходил в дуло, пульсировал сгусток энергии. Он вращался медленно, и вокруг него сиял нимб — такой же белый, с синими прожилками. Дуло раскрылось. Как цветок. Лепестки — металлические, живые — разошлись в стороны, обнажая сердцевину, из которой вырывались тонкие нити света. Он выстрелил в небо. Луч ударил в одну из лун — ту, что висела низко над горизонтом. Я увидел, как её поверхность треснула, раскололась, как кусок глины. Огромный кусок откололся и полетел в космос, рассыпаясь на тысячи осколков. — Видишь? — сказал Найвз. — Такова наша сила. А ты хочешь прятать её. — Я хочу не дать тебе убить миллионы, — сказал я. Я бросился на него. Мы сражались. Наши тела — не человеческие, не машины — столкнулись в воздухе, над городом. Я бил его, он бил меня. Кровь — моя, его — капала на крыши, на улицы, на мостовые. Мне удалось отобрать у него куб. Но сражаться одной рукой было тяжело. Он отшвырнул меня. Я полетел вверх — выше облаков, выше птиц, выше всего, что я когда-либо видел. Воздух становился тоньше, холоднее. Найвз снова превратил руку в пушку. Выстрелил. Луч ударил меня в грудь, и я полетел вниз. Быстрее. Быстрее. Быстрее. Глаза слезились, кожа горела, кости трещали. Я врезался в башню. Пробил её насквозь. Стекло, бетон, металл — всё смешалось в один оглушительный грохот. Я упал в подвал, в пыль, в темноту. И остался жив. Без куба его сила была не такой разрушительной. Я сумел найти этот пульсирующий от избыточной энергии куб среди руин. Я поднял его. Найвз спустился ко мне. Он был изранен — плащ порван, лицо в крови, рука снова стала обычной. Но глаза всё ещё горели. — Это не кончится, пока один из нас не умрёт, — сказал он. — Я не хочу тебя убивать, — сказал я. — Придётся, — ответил он. Мы подняли руки. Оба. Я — с кубом. Он — без. Моя металлическая рука превратилась в то же орудие, что и у Найвза, но была чёрной. Чернее ночи. Чернее пепла, который остаётся после пожаров. Фиолетовые отливы пробегали по её поверхности. Даже сам куб начал меняться. Он стал черным и источал фиолетовую энергию. Она не сияла, она впитывала свет. Впитывала тепло. Впитывала всё вокруг. Вокруг дула — четыре девушки. Они не плакали. Их глаза были закрыты, губы сложены в молитве. Крылья— полупрозрачные, переливающиеся фиолетовым — росли из их спин и смыкались над дулом, образуя подобие купола. Их лица были спокойными. Почти счастливыми. Ниже, там, где ствол переходил в дуло, пульсировал сгусток энергии. Чёрный. Фиолетовый. Он вращался медленно, тяжело, и вокруг него сиял нимб — чёрный, с фиолетовыми прожилками. Он не был ровным — он переливался, пульсировал, дышал. Дуло раскрылось. Как бутон, который распускается в ночи. — Не заставляй меня, Найвз, — сказал я. — У тебя нет выбора, —ответил он. Мы выстрелили одновременно. Но когда лучи встретились — его и мой — что-то пошло не так. Энергия вырвалась наружу, ослепительная, нестерпимая. Я не мог ее контролировать. Яркая вспышка ослепила меня, а резкий звон оглушил. И спустя несколько мгновений — Июль исчез. Город — улицы, дома, монорельсы, фейерверки — всё стёрло с лица земли. Люди. Дети. Старики. Те, кто улыбался. Никто даже не успел понять, что произошло. Я лежал в эпицентре, в воронке, в пепле. Рядом — осколки куба. Они больше не светились. Найвза не было. Никого больше не было. Воспоминания становились темнее. Госпожа видела. Она видела, как я бродил по пустыне. Дни. Недели. Месяцы. Я не считал. Я просто шёл. Туда, где нет людей. Туда, где никто не спросит, кто я. Туда, где можно забыть. Я пытался забиться в самый дальний угол планеты. Место, где даже бандиты не грабят, потому что грабить некого. Где песок дует с утра до вечера, а вода стоит дороже золота. Я нашёл такое место. Маленький городок на краю пустыни. Ни карты, ни названия — просто несколько домов, бар и сарай для птиц. Люди здесь были такими же потерянными, как я. Беженцы, старики, те, кому некуда идти. Я устроился в бар. Мыл посуду, вытирал столы, подавал воду и дешёвое пойло. Хозяин — старый, одноногий, с выцветшими глазами — не задавал вопросов. Ему было всё равно, кто я. Лишь бы работал. Мои волосы отросли. Светлые, длинные, они падали на лицо, закрывали глаза. Я не стриг их. Не брился. Не смотрел в зеркало. Тело становилось измождённым. Я ел раз в день, только чтобы не помереть. Спал на полу, в подсобке, среди ящиков и крысиного помёта. Мышцы атрофировались. Кожа обвисла. Я стал похож на тень. На призрака. Моя металлическая рука была разрушена и остался лишь обрубок у самого плеча. Я не регенерировал. Не хотел. Люди перестали узнавать меня по листовкам. На тех был молодой, здоровый мужчина с двумя руками и ясными глазами. А здесь — калека, бродяга, живой труп. А вскоре и вовсе перестали верить, что я жив. Говорили, что Вэш Ураган погиб в Июле. Вместе с городом. Я не возражал. Пусть думают, что я мёртв. Но вскоре начали появляться подражатели. Бандиты, которые называли себя Вэшем Ураганом. Они красили волосы в светлый цвет, надевали красные плащи, прицепляли к поясу револьверы. Они грабили, убивали, насиловали — и говорили: «Это сделал Вэш Ураган». Они пользовались моей славой. Моим страхом. Моей наградой. Я не останавливал их. Я сидел в своём баре, мыл посуду и смотрел в одну точку. Каждый день был копией предыдущего. Подъём. Вода. Столы. Посуда. Крысы. Сон. Подъём. Вода. Столы. Посуда. Крысы. Сон. Подъём. Вода. Столы. Посуда. Крысы. Сон. Я перестал считать дни. Перестал считать месяцы. Перестал считать годы. Время остановилось. Госпожа наблюдала за снами, что приходили Вэшу по ночам. Ему снилась Мерил. Она стояла на краю воронки, держа в руках свой блокнот. Её лицо было белым, губы — синими. Она смотрела на него и улыбалась. — Ты обещал, — говорила она. — Ты обещал, что мы будем вместе. — Я не хотел, — отвечал он. — Я не хотел, чтобы ты умерла. — Ты не хотел, — кивала она. — Но я всё равно умерла. Её тело рассыпалось в пепел, и ветер разнёс его по пустыне. Ему снилась Милли. Она сидела на камне, обхватив колени, и смотрела в одну точку. Её глаза были пустыми. — Роберто хотел взять у тебя интервью, — говорила она. — А ты принёс нам смерть. — Я не хотел, — повторял он. — Ты никогда не хочешь, — отвечала она. — Но всё равно приносишь. Она тоже рассыпалась. Ему снился Роберто. Он стоял, прислонившись к стене, и курил. Кровь текла из раны в животе, но он не обращал на неё внимания. — Не ссы, парнишка, — говорил он. — Я крепкий. — Прости, — шептал Вэш. — Прости. — Ты уже говорил, — отвечал Роберто. — Легче не стало. Он падал. Медленно. Как во сне. Падал и исчезал, не долетев до земли. Ему снился Найвз. Он стоял на вершине башни, в белом плаще, и смотрел на разрушенный Июль. — Ты думал, что сможешь меня остановить? — спрашивал он. — Ты думал, что сможешь их спасти? — Я должен был попытаться, — отвечал блондин. — Ты попытался, — кивал Найвз. — И что? Они мертвы. Все. Кроме тебя. Он подходил ближе. Клал руку на плечо. — Ты всегда был слабаком, брат. Ты не смог защитить Рем. Не смог защитить своих друзей. Никого не смог защитить. — Я пытался, — шептал стрелок. — Пытался, — усмехался Найвз. — Но не смог. Он исчезал, оставляя после себя только холод и пустоту. Вэш просыпался. В поту. В слезах. На мокрой подушке. Он лежал на полу, в подсобке, среди ящиков и крысиного помёта, и смотрел в потолок. — Это просто сон, — говорил он себе. — Это просто сон. Но сны не уходили. Они приходили каждую ночь. И каждую ночь он просыпался с криком, который никто не слышал. Госпожа стояла рядом с ним в его сне. Она видела всё. Слышала всё. И она видела тень. В самом тёмном углу, там, куда не доставал свет, что-то двинулось. Сначала она подумала — показалось. Игра усталого разума. Но тень двинулась снова. Медленно. Плавно. Как будто ей некуда было спешить. Чужак вышел из темноты. Его походка была ленивой, почти скучающей. Он улыбался криво, язвительно, с превосходством. Он подошёл к Вэшу — тот стоял на коленях посреди пепла, сжимая голову руками — и положил руку ему на плечо. — Это ты убил их, — прошептал Чужак. — Ты. Не Найвз. Ты. И Госпожа увидела, как воспоминания Вэша начали меняться. Милли не рассыпалась в пепел — её тело лежало у ног стрелка, изуродованное, с пустыми глазницами. Мерил не сидела на камне — она висела на столбе, с петлёй на шее. Роберто не курил — он лежал в луже крови, распоротый от груди до паха. — Ты не спас их, — шептал Чужак. — Ты даже не попытался. Ты просто стоял и смотрел. Воспоминания темнели. Чёрный цвет заливал их, как чернила, вылитые в воду. Улицы городов превращались в реки крови. Дома — в груды трупов. Небо становилось красным. Вэш стоял посреди моря крови. Оно доходило ему до колен, до пояса, до груди. Трупов было так много, что они не помещались в поле зрения. Они лежали повсюду — на земле, на крышах, на обломках зданий. Некоторые ещё шевелились. На кровавом небе висела луна. Разрушенная. Расколотая на две половины. Между ними пульсировал чёрный свет. — Ты всегда знал, кто ты на самом деле, — шептал Чужак. — Просто боялся признать. Вэш смотрел на свои руки. Они были в крови. Чёрной. Густой. Она не смывалась. — Я не хотел, — прошептал он. — Но ты сделал, — ответил Чужак. — И сделаешь снова. Госпожа стояла рядом и смотрела. Её слепые глаза видели всё. И она поняла, что Чужак не был отдельным существом. Он был частью стрелка. Самой тёмной. Самой страшной. Самой правдивой. Чужак повернулся к ней. Улыбнулся. В один из дней, который ничем не отличался от предыдущего, появился Николас. Дверь салуна распахнулась, и он вошёл — высокий, в черных одеждах, с огромным крестом за спиной. Ему поручили найти и убить меня. Наша встреча не задалась. По глупости или нет, я выдал себя, и между нами началась небольшая драка, к которой я не имел никакого интереса. Нас прервал мой подражатель. Я убил его. После чего мы с Николасом поговорили, и я впервые за столь долгое время смог высказаться. Я рассказал ему все, как когда-то Мерил, Милли и Роберто. И он предложил помочь мне со станциями, как когда-то и они… Нас снова прервали, но в этот раз жандармы. Я снова сорвался и убил. После чего мы направились к первой станции. Эренберг. Первый город. Десятая заповедь. Первая станция. На нас напал Десятый. Убийца из Ока Михаила, посланный уже с другой целью — убить Николаса. Нам удалось его убить. Убить… После чего мы освободили станцию. Я прикоснулся к стеклу колбы, и моё тело покрылось голубыми метками. Внутри что-то проснулось — тёплое, светлое, почти забытое. То, что я думал, умерло в Июле. Чужак наблюдал со стороны. Не вмешивался. Пока. Март, город под куполом, где всё казалось прекрасным, а было гнилым. Зази — друг, который стал жертвой экспериментов Ока. Девятый и Восьмой — Заповеди, которые охотились уже на нас обоих. Я убил их. Убил… снова… — Ты становишься лучше, — шепнул Чужак. — Сильнее. Жестче. Апрель, город, что рос не ввысь, а вширь. Харлок — киборг с розовыми глазами и металлическими руками. Он предложил мне новую руку в обмен на участие в соревновании. Я выиграл. Выстрелил в лезвие топора, расколол пулю пополам, попал в серьги девушки в толпе. Чужак довольно усмехнулся. Николас убил Шестую, которая имела личные счеты с ним. Но станция в Апреле была мертва. Я опоздал. Внутри Вэша в этот момент что-то сломалось. Или, наоборот, затвердело. Август. Ходячий город на восьми ногах. Пятый. Гениальный учёный, слившийся со станцией. Он показывал Вэшу образы — Рем, Найвза, Роберто. Воскрешал мёртвых, чтобы сломать его. У него удалось. Вэш дрался с Николасом. Но пастор сумел вырубить его и вытащить из города. — Слабак, — прошептал Чужак. Сентябрь. Поезд, который никогда не останавливается. Николас соврал мне о станции. Сказал, что её нет, хотя она была, хоть и слилась с Пятым, я мог попытаться что-то сделать… Я выстрелил. Два выстрела — в сердце, в голову. Николас упал. Я оставил его там. Я не был уверен, спасут его или нет. Но я снова потерял контроль… Чужак довольно улыбался. Госпожа чувствовала, как знаки на теле стрелка становятся ярче. Они расползались по его коже, пульсировали в такт сердцу, и каждый удар отдавался в её сознании глухим эхом. Но она продолжала смотреть. Я Шёл несколько дней. В пустыне меня подобрали Джек и Маргарет. Привезли в свой дом. Я сыграл на пианино, ужинал с ними, почти поверил, что они обычные люди. Они позволили мне остаться на ночь. Я согласился. В тот момент мое сознание создало иллюзии, или же всё это взаправду. В зеркале ванной ко мне впервые пришёл Он — моё отражение с чёрными волосами. Сказал, что я должен убивать всех, кто встанет на пути. Я не стал слушать его, но то, что я увидел потом, пошатнуло меня... Я остриг волосы, сбрил бороду. В моих светлых волосах появилась чёрная прядь. Ночью спустился в подвал. Увидел, как те, кто помогли мне. Те, кто накормили меня. Те, кто мило и по-семейному обсуждали свои проблемы - сейчас разделывают человеческие туши. А их дети насилуют умирающих. Я сжёг этот дом дотла. После чего сел в их грузовик и поехал в Ноябрь. Где-то в глубине воспоминаний раздался смех. Глубокий. Злобный. Словно самой тьме рассказали шутку. Ноябрь, город, что покорил небеса и потом пал по моей вине. Бандитские группировки, кровь, выстрелы, допросы. Я убивал снова и снова. Что-то во мне говорило сделать это. И я был уверен, что это действенный способ. И поддался ему. Я зачистил город от грязи и узнал, что станция где-то в театре. Чужак теперь больше не наблюдал. Он шептал на ухо. Говорил, куда идти, кого пытать, кого убивать. Вэш слушался. Он слишком устал, чтобы спорить. Слишком сломлен, чтобы сопротивляться. Театр Авроры. Мадонна выступала на сцене. Николас вернулся. Сел рядом, смотрел на него, пытался что-то сказать. Вэш не слушал. Встреча с Тринадцатым. Битва с Четвёртой, которая и была той самой прославленной певицей Ноября, той, что управляла людьми как марионетками. И станция, которую она убила своими руками. Падение. Город рушился, люди кричали, чёрный снег падал с неба. Рай, который Вэш уничтожил, рассыпался в пепел. Николаса я оставил внизу. Снова. Тогда я встретился с ним воочию. Я думал, что мой разум покинул меня, и галлюцинации взяли вверх. Я снова видел человека одетого и выглядящего как я, в черных одеждах и с черными волосами. Меня пугал не он, а его слова. Он был прав, как бы я не хотел этого отрицать. И я поддавался им все больше. И верил в них все чаще. Февраль, город, где нет надежды. Мидас, слепой певец в маске. Башня Господ. Элизиум — клуб, где реальность стирается, а желания становятся законами. Представление. Милли и Мерил. Их изуродованные тела, их пустые глаза. Они не узнали Меня. Или узнали — но не подали вида. Ливио предложил сделку. Убить Госпожу и Господина — в обмен на информацию о станциях. Он хотел согласиться. Хотел убить. Я отказался. Знаки на теле Вэша вспыхнули ослепительным светом, нестерпимым. И медленно начали тускнеть. Только Госпожа хотела отпустить руку, как почувствовала, что мир вокруг неё растворяется. Она стояла на воде. Чёрной, непроглядной, гладкой, как зеркало. Ни неба, ни стен, ни горизонта. Только вода, только тьма, только она. — Что… — прошептала она. Её голос не разнёсся эхом. Он просто исчез, растворился в пустоте. Она не понимала, где находится. Она не понимала, что произошло. А потом она услышала шаги. Медленные. Размеренные. Каждый шаг сопровождался всплеском — вода расступалась под кем-то тяжёлым и смыкалась обратно. Кто-то приближался. Госпожа смотрела в темноту, пытаясь разглядеть источник звука. Её слепые глаза, которые никогда не видели света, сейчас пытались увидеть хоть что-то — тень, силуэт, движение. Ничего. Только шаги. Всё ближе. Ближе. Ближе. И ближе… Из темноты вышел он. Чужак. В своём обычном обличье — потрёпанный плащ, чёрные волосы, очки, скрывающие глаза. Он шёл по воде, не касаясь её, и улыбался. Та же улыбка — кривая, язвительная, полная превосходства. — Ну, здравствуй, бабуля, — сказал он. Его голос разнёсся по пустоте, гулкий и чужой. — Не ожидал, если честно. Думал, ты обычная старуха с пафосными речами. А у тебя, оказывается, есть чем удивить. Госпожа молчала. Она не могла пошевелиться. Не могла отвести взгляд. — Ты многое увидела, — продолжал Чужак, подходя ближе. — Всю его жизнь. Всю боль. Всю грязь, — он развёл руками. — Красиво, правда? Я сам иногда плачу, когда вспоминаю. — Что ты такое? — наконец выдавила Госпожа. Её голос дрожал. Чужак наклонил голову. — Ты уже знаешь ответ. Ты видела. Ты сама сказала. Я — это он. Точнее, то, что он прячет. Его настоящую суть, — он усмехнулся. — Ты думала, он герой? Спаситель? Нет, бабуля. Он — мясник. Просто раньше у него была совесть. А теперь… ну, ты видела. Он сделал ещё шаг. — Но ты увидела не всё. Ты увидела только то, что он помнит. То, что он позволяет себе помнить. А есть кое-что ещё. То, что он прячет глубже. То, что я прячу. Госпожа попыталась отступить, но ноги не двигались. Вода под ней стала вязкой, тягучей, как смола. — Не бойся, — прошептал Чужак. — Я просто хочу показать тебе кое-что. Чтобы ты поняла. Чтобы ты больше никогда не сомневалась, с кем имеешь дело. Он подошёл вплотную. Встал напротив неё. Медленно, с какой-то пугающей нежностью, снял очки. И Госпожа увидела. Вместо глаз — бездна. Чёрная, бездонная, бесконечная. В ней не было ничего — ни света, ни надежды, ни конца. Только пустота. Только холод. Только страх, который невозможно описать словами, потому что слова умирают, едва коснувшись его. Госпожа закричала. Из её глаз потекли слёзы — чёрные, густые, как нефть. Она не могла остановиться. Она не могла закрыть глаза. Она смотрела в эту бездну и чувствовала, как что-то внутри неё умирает. — Пожалуйста, — прошептала она. — Перестань… Пожалуйста… Чужак улыбался. Его лицо было спокойным, почти ласковым. — Вот так, — сказал он. — Я покажу тебе, что такое настоящий страх. В реальном мире Господин напрягся. Он видел, как Госпожа побледнела. Как её пальцы, сжимавшие руку Вэша, начали дрожать. Как по её щекам потекли слёзы — чёрные, густые, неестественные. — Госпожа, — тихо сказал он, делая шаг вперёд. — Что происходит? Она не ответила. Её глаза — белые, слепые — смотрели в пустоту. Господин перевёл взгляд на Вэша. Тот сидел неподвижно, его тело покрывали едва светящиеся знаки, глаза были закрыты. Он не выглядел угрожающе. Но Господин знал — что-то было не так. — Госпожа! — повторил он громче. Она всхлипнула. Господин сделал ещё шаг. Его рука легла на трость, пальцы сжались. И в этот момент раздался звук. Резкий, металлический, пронзительный. Господин поднял голову. На люстре, прямо над их головами, сидел ворон. Стальной. С механическими перьями, тускло поблёскивающими в свете хрусталя. Его глаза горели красным. Кар.