Испорченный контракт

«Форма голоса»

Вэш вышел из Элизиума, и город ударил в лицо — не светом, не звуком, а запахом. Запахом пепла, гниющей плоти и чего-то кислого, будто металл, протравленный желчью. Воздух Февраля был густым, как бульон из отбросов. С неба, неспешно, почти торжественно, падал чёрный снег. Он ложился на разбитый асфальт, на плечи мёртвых, на лица ещё живых, превращая мир в гравюру из пепла и скорби. Он шёл, не видя дороги, его ноги сами несли в сторону башни, того стеклянного шипа, впивающегося в брюхо небу. Но теперь путь лежал не через неоновые артерии, а через внутренности. Переулок был усыпан телами. Не все мёртвые. Один человек, прижавшись к стене, методично бился головой о кирпич, бормоча обрывки молитв на забытом языке. Другой сидел в луже, походящей на кровь, и беззвучно смеялся, глядя на свои вывернутые пальцы. Чёрные хлопья таяли на его ранах, как грязные слёзы. Чужак материализовался по левую руку, в такт шагам, его потрёпанный плащ сливался с тенями. Он шёл, засунув руки в карманы, и смотрел на Вэша с тем выражением, что бывает у кота, наблюдающего за раненым голубем. — Ну что, герой, — его голос прозвучал хрипло, будто простуженный радиоприёмник. — Понравилась экскурсия в твоё светлое прошлое? Я аж прослезился. Прям как ты, когда этот слепой ангелок орал про тени. Смотри-ка, — он кивнул на человека со сломанными пальцами, — а этот, видимо, критик. Не оценил. Вэш не ответил. Он сжал кулаки в карманах плаща, чувствуя, как холодный металл протеза впивается в ладонь и скрипит. Чёрный снег падал ему на волосы, на плечи, медленно покрывая его траурным саваном. — Молчишь? — Чужак фыркнул, сдувая со своего рукава воображаемую снежинку. — Понимаю. После такого — только стрелять или плакать. А ты, как я погляжу, сегодня не в настроении ни для того, ни для другого. Они свернули в ещё более узкий проход, где с пожарной лестницы свешивался труп, чьё горло было разорвано так, будто его вспороли изнутри. — А этот звук, — Чужак продолжил, словно размышляя вслух. — Этот рёв, от которого город обосрался… Интересная штука. Не похоже на технологию. И уж точно не на природу. — Он бросил взгляд на Вэша, на его лицо, покрытое чёрными каплями. — Как думаешь, это они? Старикашки? Устраивают музыкальные паузы для вдохновения? Нравится им авангард, судя по результату. — Не знаю, — сквозь зубы выдавил стрелок, отряхивая с лица липкую влагу. — О, заговорил! — Чужак язвительно ухмыльнулся. — А я уж думал, ты навсегда в себе замкнёшься. Ладно. Не знаешь. Я тоже. Но факт в том, что нам надо обратно в башню. Но мне кажется, что после того перформанса с окном, нам могут быть не очень рады. Особенно тот, с моноклем. Помнишь, что он сделал с тем отбросом? Только лужа говна и крови осталась. Вэш помнил. Он помнил каждую деталь. Безразличное лицо. Его неестественную силу. Ощущение беспомощности, когда сама земля схлопнулась. — Мы не знаем, на что они способны, — тихо сказал блондин, глядя на окровавленный сугроб у своих ног. — А они знают, на что способны мы? — парировал Чужак. — Не хочется сильно ублажать их седые мохнатки, но убить их… задача не из лёгких. Но, знаешь, что я понял, глядя на всё это дерьмо? — Он жестом обвёл окружающий их ад, это кладбище живых и мёртвых под чёрным снегом. — Всё, что имеет начало, имеет и конец. Даже боги. Особенно боги. Нужно просто найти, куда вставить клинок. Или… в кого. Они вышли на относительно оживлённую улицу. Неоновые вывески мерцали, отражаясь в лужах с маслянистой жидкостью и расплавленным снегом. Люди-тени спешили по своим делам, не глядя по сторонам, стараясь не наступать на тех, кто уже не поднимется. — Ливио… — начал Вэш, и голос его сорвался. — Может, стоило его убить. Тогда. В кабинете. Чужак остановился и медленно повернулся к нему. Его глаза, скрытые очками, казалось, прожигали Вэша насквозь. — Ну наконец-то, — прошипел он с ледяным удовлетворением. — В твоей башке что-то шевельнулось. Зазвучали нотки здравого смысла. Я тебе предлагал. Ты отказался. Из-за чего? Из-за принципов? — Он с раздражением стряхнул с плеча налипший чёрный снег. — В этом городе принципы — это то, что вываливается из кишок, когда тебя вспарывают в тёмном переулке. Смотри. — Он указал на распластанное тело впереди. — Но он прав насчёт одного, — стрелок продолжил, игнорируя его яд. — С информацией о станциях будет быстрее. Без этого мы бродим в потёмках. — Вот именно! — Чужак внезапно хлопнул в ладоши. И произошло нечто странное. Двое прохожих, спешивших мимо, резко дёрнулись, как от внезапного хлопка по ушам. Один даже оглянулся, с недоумением и страхом водя глазами по пустому пространству рядом с Вэшем. Сам Чужак замер, его язвительная ухмылка сползла с лица. Он смотрел на свои ладони, потом на отшатнувшихся людей, потом на Вэша. В его позе впервые читалось не притворное, а подлинное изумление. — …Интересно, — прошептал он, больше сам для себя. Он потряс головой, будто отгоняя муху, и его маска цинизма мгновенно вернулась на место. — Неважно! — выдохнул он, уже с прежней напускной бравадой. — Прагматизм, детка. Его я тебе тоже предложил. Мы принимаем сделку. Играем по их правилам. А потом… — он провёл пальцем по горлу, — …меняем правила. Входим в доверие. Смотрим, как они шевелятся. И находим их слабое место. Он шагнул вперёд, сократив дистанцию до нуля. Чёрный снег падал сквозь него, не оставляя следов. — Выбор прост, Вэш. Или ты становишься орудием в чужих руках, чтобы выжить и добраться до своей цели… или ты становишься очередным экспонатом в их коллекции. Мозговым слизнем в банке. Третьего не дано. Блондин молча смотрел на башню, которая росла впереди, её стеклянные грани под чёрным небом казались монолитом изо льда и пепла. Он чувствовал тяжесть взгляда Чужака на себе. И тяжесть решения, которое уже было принято. Кажется, они оба только что получили новый вопрос, на который не было ответа. — Хорошо, — тихо сказал он, и его дыхание вырвалось облачком пара в холодном, отравленном воздухе. — Принимаем сделку. Чужак широко ухмыльнулся, и в этой ухмылке не было ничего человеческого. — Вот и славно. А теперь… давай обсудим, с чего начнём. Мидас, к примеру, кажется… податливым. А каждый замок начинается с поиска самого ржавого ключа. — Он и так достаточно пострадал из-за нас, — мысленно парировал Вэш, чувствуя, как ледяной воздух обжигает кожу. — Он слепой мальчик, а не пешка. — О, боже! — Чужак закатил глаза и театрально схватился за сердце. — Бедный мальчик! Как же он страдал! — Чужак изобразил пальцами игру на маленькой скрипке. — Слышишь? Это я играю на самой маленькой скрипке в мире в знак грусти о его судьбе. — Мы не будем его использовать. — отрезал Вэш. — Тьфу. Обсос. Он развернулся и пошёл вперёд, в сторону башни, оставив Вэша одного с тяжёлыми мыслями, чёрным снегом на плечах и ещё более тяжёлым будущим. Башня возвышалась перед ними, как застывший крик. Гладкие, стеклянные стены, отполированные до блеска, отражали уродство Февраля, не принимая его в себя. Стрелок шагнул под её сень, и давящая атмосфера города сменилась гробовой тишиной. Воздух здесь был стерильным, холодным, лишенным запаха жизни и смерти. Чужак, шагая рядом, озирался с откровенным подозрением. — Ни души, — прошипел он, его голос гулко отдавался в пустом пространстве вестибюля. — Ни шикарных слуг, ни вооруженных до зубов охранников. Как будто нас ждали. Или… как будто мы уже никого не интересуем. Вэш молча направился к лифтам. Его ботинки, испачканные в грязи и крови, оставляли следы на идеально отполированном мраморном полу. Он чувствовал себя чужим на этом празднике стерильности, грубым пятном, впущенным по ошибке. Лифт, как и в прошлый раз, ждал его. Зеркальные двери разошлись беззвучно, впуская его внутрь. Чужак вошел следом, прислонившись к стене. — Ну что, герой, возвращаемся в нашу роскошную клетку? — он усмехнулся, глядя на свое отражение в потускневших глазах блондина. — Надеюсь, там хоть мини-бар пополнили. Вэш проигнорировал его, нажав кнопку своего этажа. Лифт понесся вверх, и лишь тихое гудение нарушало тишину. Он смотрел на меняющиеся цифры, чувствуя, как тяжесть принятого решения давит на плечи. Двери открылись на знакомом этаже. Коридор был пуст и безмолвен. Ни звука, ни движения. Он дошел до своей двери, провел ключ-картой. Замок щелкнул. Номер был точно таким, каким они его оставили. Роскошным, холодным и… разгромленным. Огромное панорамное окно зияло дырой, затянутой холодным ветром. Стекло и исковерканная рама лежали на полу. Следы их бегства с Мидасом застыли в виде беспорядка. Чужак, войдя, свистнул. — Теперь напоминает мне один бордель в Июле после праздничного обеда. Только там было веселее. Вэш прошел вглубь, скинул с себя грязный плащ и бросил его на пол. Он подошел к краю разбитого окна, глядя вниз, на город, засыпаемый черным снегом. Отсюда он казался игрушечным, менее реальным. Менее угрожающим. — Она сама хотела меня видеть, — наконец произнес он, обращаясь к Чужаку. — Госпожа. Зачем нам что-то предпринимать? Почему бы просто не дождаться, когда она позовет? Чужак, устроившись в кресле и закинув ноги на стол, фыркнул. — О, отличная стратегия! Сидеть, сложа руки, и ждать, когда тебя призовут к всесильной правительнице, чьи намерения тебе неизвестны. А что, если ее «аудиенция» — это просто вежливое приглашение на ужин, где главным блюдом будешь ты? Мы сидим тут, как мыши в мышеловке, Вэш. Ждать — значит отдать им инициативу. — У нас нет выбора, — уперся Вэш. — Мы не знаем, где ее искать. Не знаем, как к ней подступиться. Штурмовать верхние этажи? Это самоубийство. Ливио, по крайней мере, дал нам шанс. Пусть и гнилой. — Шанс стать его марионеткой! — Чужак резко встал и начал расхаживать по комнате. — Он хочет, чтобы мы убили его конкурентов. А что потом? Думаешь, он сдержит слово? Он выжмет из нас все соки и выбросит, как этот осколок. — Он пнул ногой кусок стекла. — Мы должны действовать сами. — И как? — мысленный вопрос блондина прозвучал с искренней усталостью. — Предложи план. Любой. Кроме как использовать того, кто и так пострадал. Чужак замер, сжав кулаки. Ярость боролась в нем с холодным расчетом. Он видел изможденное лицо Вэша в отражении уцелевшего стекла. Видел ту пустоту, что оставил после себя спектакль в Элизиуме. — Ладно, — с неохотой выдохнул он. — Хуй с тобой. Жди своего приглашения. Но, если за этой дверью появится не служанка с завтраком, а отряд головорезов… не обессудь. Он снова плюхнулся в кресло, демонстративно уставившись в потолок. Вэш остался у окна. Часы тянулись мучительно медленно. Они не разговаривали, погруженные каждый в свои мысли. Вэш — в сомнения и усталость, Чужак — в яростный поиск хоть какого-то выхода из капкана, в который они сами себя загнали. И вот, спустя два часа, дверь в номер бесшумно открылась. На пороге стоял Господин. Все тот же — безупречный костюм, холодные глаза, безразличие на лице. И монокль, в котором, казалось, застыла вся ледяная мощь этой башни. Рядом с ним, опустив голову, стояла служанка в простом платье, держа в руках аккуратно сложенную стопку одежды. Господин окинул взглядом разгромленный номер, задержался на разбитом окне. — Мы знали, что вы вернетесь, — его голос был ровным и спокойным, без единой нотки укора. — Надеюсь, визит к господину Ливио прошел удачно, и Элизиум оставил у вас хорошие впечатления. Вэш почувствовал, как по спине пробежал холодок. Они знали. Разумеется, знали. Его взгляд скользнул по грязной одежде блондина, валявшейся на полу. — Это недопустимо. Он кивнул служанке. Та, не поднимая глаз, подошла к стрелку и протянула ему одежду. Это была белая рубашка, брюки, — все безупречно вычищенное и отглаженное. Даже ботинки, стоявшие рядом, сияли безупречной чистотой. Чужак, наблюдая за этим, медленно поднялся с кресла. Он не говорил ни слова, но его поза выражала готовность к чему угодно. Господин же наблюдал за тем, чтобы Вэш выглядел опрятно. — Теперь, когда вы привели себя в порядок, Госпожа готова вас принять. — Он сделал изящный жест в сторону двери. — Последуете за мной. Он развернулся и направился к выходу, не сомневаясь, что его послушаются. Служанка, сделав реверанс, бесшумно удалилась. Вэш, засунул свой револьвер за ремень сзади и посмотрел на Чужака. Тот ответил ему смерившим взглядом и мысленным посылом, полным яда и предчувствия: — Только не тупи как обычно, — раздраженно сказал он и растворился в тени. Блондин молча направился к лифту, поправляя рубашку и нервно потирая протез, словно чувствуя напряжение. Лифт плавно и бесшумно нёсся вверх. В его стерильной, зеркальной кабине царила тишина, нарушаемая лишь тихим гудением механизмов. Господин стоял по стойке смирно, его руки в белых перчатках были сложены за спиной. Вэш чувствовал на себе его тяжёлый, оценивающий взгляд, даже не глядя на него. — Госпожа ожидает вас, — наконец произнёс Господин. Его голос был ровным, без эмоций, как у диктора, зачитывающего инструкцию. — К ней следует обращаться с почтением и уважением. Не перебивайте. Не грубите. Ваша участь целиком зависит от её воли. Понятно? Вэш молча кивнул, глядя на светящиеся цифры над дверью. Он чувствовал, как по его спине пробегают мурашки — редкое для него ощущение нервозности. Он был как загнанный зверь, которого ведут на убой, причём с соблюдением всех формальностей. Чужак прислонился к стене лифта и скрестил руки. — Слышишь, как он с тобой разговаривает? Как с непослушным щенком. А ты молчишь и киваешь. Прекрасно. Просто великолепно. Надеюсь, ты хотя бы жевать при ней будешь с закрытым ртом, а то вдруг сочтут за грубость. Вэш сжал кулаки, но промолчал. Спорить сейчас было бессмысленно. Лифт остановился. Цифры показали самый верхний этаж. Двери разъехались, открыв взгляду просторный, пустой вестибюль. Стены из тёмного полированного дерева, пол — из чёрного мрамора. В конце зала возвышались массивные двустворчатые двери, казавшиеся воротами в иной мир. Господин вышел первым и, не оглядываясь, направился к дверям. Его шаги были беззвучны. Он толкнул одну из створок, и та отворилась без единого скрипа. За дверьми открылся огромный зал. Потолок терялся где-то в вышине, и с него свисала колоссальная, сверкающая хрустальная люстра, чей свет отражался в полированном столе, способном уместить восемь персон. Но главным было не это. Вся дальняя стена зала представляла собой одно гигантское панорамное окно, открывающее вид на весь Февраль, лежащий внизу, как гниющая рана, засыпанная чёрным снегом. Во главе стола, в высоком кресле, сидела Госпожа. Это была пожилая женщина в строгом, безупречно сидящем деловом костюме. Её лицо, испещрённое сеткой морщин, хранило следы былой красоты и бездну непреклонной воли. Коротко стриженные волосы были белы, как снег. Но больше всего поражали её глаза — широко открытые, ясные и абсолютно пустые. Белые, без зрачков и радужки, они смотрели прямо на Вэша, словно видели не его тело, а саму его суть. Господин подошёл к столу, склонился в почтительном поклоне и произнёс тихим, ясным голосом: — Госпожа, я имею честь представить вам Вэша Урагана. Затем он выпрямился и встал по правую руку от её кресла, сложив руки за спиной. Его монокль холодно блеснул. Госпожа медленно кивнула. Когда она заговорила, её голос оказался на удивление мягким, бархатистым и полным безмятежного спокойствия. — Добро пожаловать, господин Ураган. Прошу, простите нам столь долгое ожидание. — Она сделала изящный жест рукой в сторону стола. — Присаживайтесь, пожалуйста. Давайте побеседуем. Вэш молча кивнул и занял указанное место за столом. Его движения были сдержанны, почти механически точны. Чужак, невидимый для хозяев, с грохотом, слышным лишь стрелку, уселся прямо на полированную столешницу напротив Госпожи, свесив ноги. Его незримый взгляд буравил женщину с белыми глазами, которая, казалось, смотрела прямо сквозь него. — Для нас большая честь, наконец, встретиться с вами, господин Ураган, — начала Госпожа, её мягкий голос был похож на шелест старых страниц. — Мы слышали о вас столь многое. И хорошего, и, увы, не очень. Легенды имеют свойство обрастать самыми разными красками. Она слегка склонила голову, и на её морщинистом лице на мгновение появилось нечто похожее на улыбку. — Должна отметить, вы прекрасно сохранились для своего… возраста. В отличие от нас со слугой. — Она мягко, почти бесшумно рассмеялась, и в этом смехе был странный, печальный оттенок, словно она осознавала всю абсурдность их встречи — древняя, слепая правительница и вечно молодой стрелок. Господин рядом с ней оставался неподвижным, как изваяние. — Благодарю за приём, — сухо, но вежливо ответил Вэш, чувствуя, как каждое его слово взвешивается на незримых весах. — Надеюсь, Февраль оказал вам должное гостеприимство? — спросила Госпожа, её белые глаза были неподвижны. — Что вы успели увидеть? Как прошла ваша встреча с господином Ливио и… посещение Элизиума? — Город… производит впечатление, — сдержанно начал он. — Встреча с Ливио была… продуктивной. Элизиум же — это то, что трудно описать словами. — Да, — тихо согласилась Госпожа, и в её голосе прозвучала искренняя, казалось, печаль. — Я сожалею, что вам пришлось стать свидетелем некоторых его… представлений. Там часто стираются границы между искусством и жестокостью. Блондин молчал, глядя на свои руки. Затем, почти против воли, он добавил: — Я видел там… Милли и Мерил. На лице Госпожи на мгновение застыло выражение глубокой скорби. — Мои искренние соболезнования, — на лице Госпожи застыло выражение глубокой скорби. — Я знала этих девушек. Печальная судьба. Некоторые раны, нанесённые этим миром, не заживают никогда. — Она сделала небольшую паузу, словно давая Вэшу передохнуть. — Если не секрет, давно ли вы были знакомы? Вэш отвёл взгляд, уставившись в сверкающую поверхность стола. Где-то глубоко внутри что-то сжалось. — Пять лет, — тихо произнёс он, и голос его прозвучал непривычно хрипло. — Мы встретились пять лет назад. С ними был ещё… Роберто. Напарник Мерил и Милли. Он замолчал, собираясь с мыслями. Воспоминания, острые, как осколки, вонзались в сознание. — Мы вчетвером… преодолели множество трудностей. Они помогли мне, когда я в этом нуждался. — Он не уточнял, в чём именно была помощь, но по его тону было ясно — это было что-то важное. Что-то, что связывало их крепче, чем просто случайное знакомство. — Роберто… — Вэш сглотнул, — …к сожалению, погиб вместе с Июлем. Он произнёс это ровно, но в этой ровности сквозилa леденящая пустота. Пустота от потери, которую он носил в себе все эти годы. — А после… после уничтожения Июля я не видел ни Мерил, ни Милли. Думал, они тоже погибли. До… до сегодняшнего дня. Чужак, сидя на столе, перестал ёрничать. Он смотрел на Вэша, и на его лице впервые за вечер не было насмешки, а лишь холодное, аналитическое внимание. Он видел эти воспоминания. Чувствовал их вес. Госпожа слушала, не перебивая. Её белые глаза были неподвижны, но казалось, она видит всю эту историю — и пыль дорог, и горечь утраты, и хрупкую надежду, растоптанную в финале. — Пять лет… — тихо повторила она. — Целая эпоха в наше стремительное время. И двойная утрата — сначала товарища, а затем, спустя годы, и самих девушек, но в таком… искажённом виде. Прошу ещё раз простить нашу бестактность. Иногда прошлое возвращается к нам самыми жестокими способами, чтобы напомнить о цене, которую мы заплатили. В зале повисла тягостная пауза. Её нарушила сама Госпожа. — А скажите, господин Ураган, вам не встречался ли барон Харлок? После инцидента в Сентябре о нём мало что слышно. — Нет, — коротко и честно ответил Вэш. — После Сентября я его не видел. Чужак, сидя на столе, язвительно ухмыльнулся. «Ну конечно, не видел. Зато он, я уверен, прекрасно видел нас. Интересно, она это проверяет или просто поддерживает беседу? Говори, Вэш, говори. Мне интересно, куда она клонит.» Госпожа медленно кивнула, её белые глаза казались смотрящими в самую душу Вэша. — Жаль. Он… уникальная личность. Как, впрочем, и вы. И именно о вашей уникальности я бы и хотела поговорить. Пока Вэш говорил о Мерил, Милли и Роберто, Чужак, которому наскучило сидеть на месте, начал неспешно расхаживать по полированной столешнице. Он прошелся мимо хрустальных бокалов, заглянул в пустую тарелку, потом облокотился на спинку кресла Господина, склонившись так близко, что их лица почти соприкасались, хотя Господин не проявлял ни малейшей реакции. Не получив отклика, Чужак с гримасой оттолкнулся и, подпрыгнув, ухватился за массивную люстру, слегка раскачивая её. Он висел там, как нелепая тень, наблюдая сверху за разворачивающейся драмой. Госпожа, совершенно не обращая внимания на эти незримые выходки, задала свой следующий, самый главный вопрос. Её мягкий голос прозвучал с неожиданной прямотой: — Господин Ураган, скажите честно… Вы действительно желали уничтожить все те города? Июль, Ноябрь… Или то, что случилось, было… чудовищной случайностью? Непреднамеренностью? Вэш замер. Всё его тело напряглось. Он опустил голову, пальцы сжались в белые от напряжения кулаки и искры. — Нет, — его голос сорвался, став низким и надтреснутым, полным неизбывной вины. — Я не хотел этого. Никогда. Я… я не хотел никому вреда. Он поднял на неё взгляд, и в его глазах читалась такая бездонная мука, что даже Чужак на люстре замер, перестав раскачиваться. — Я сожалею о каждом своём поступке. О каждом неверном шаге, о каждом выстреле, который привёл к гибели невинных. Каждая смерть… — он сглотнул ком в горле, — …каждая смерть давит на меня. Каждую секунду. Я слышу их… крики детей, женщин, стариков… Я вижу их лица. Их образы преследуют меня во сне и наяву. И с каждым городом… с каждым днём… это становится только сильнее. Его руки начали заметно дрожать. Он пытался сжать их сильнее, но это не помогало. Дрожь шла изнутри, выворачивая наизнанку всю его железную выдержку. Госпожа молча наблюдала за ним несколько мгновений, её белые глаза казались способными видеть эту боль, этот груз, под которым он сгибался. Она тихо, но властно обратилась к своему слуге. — Принеси нашему гостю воды. Господин, не произнеся ни слова, развернулся и бесшумно вышел из зала. Госпожа снова повернулась к Вэшу. — Мне нечего сказать, что могло бы облегчить вашу ношу, — её голос вновь стал мягким и сочувственным. — Но я верю вам. Верю, что вы не хотели причинять зла. Ведь вашей истинной целью было помочь Станциям, не так ли? И, насколько мне известно, в некоторых городах вам это действительно удалось. Вэш резко поднял голову. Дрожь внезапно прекратилась, сменяясь шоком. Его глаза расширились от изумления. Она знала. Она знала о Станциях. И знала, что в некоторых местах его миссия увенчалась успехом. Это было одним из его самых охраняемых секретов, горьким лучом света в кромешной тьме его провалов. В эту секунду дверь открылась, и Господин вернулся, неся на серебряном подносе высокий стакан с кристально чистой водой. Он поставил его перед стрелком. Тот машинально взял стакан, его пальцы всё ещё дрожали, заставляя воду колыхаться. Он смотрел на Госпожу, пытаясь понять, насколько глубоко простирается её знание, и что это значит для него теперь. — Вы преследовали благородную цель, господин Ураган, — продолжила Госпожа, её бархатный голос приобрёл оттенок твёрдой убеждённости. — И именно поэтому я так стремилась с вами встретиться. Потому что, как выясняется, нас объединяет общая цель. Я тоже хочу положить конец рабству Станций. И для этого мне нужна ваша помощь. Вы… единственный, кто способен создать альтернативный источник энергии. Чужак, всё ещё вися на люстре, фыркнул так громко, что это прозвучало в ушах Вэша как выстрел. — О, Господи! Альтруизм! Доброта сердечная! В самом сердце этого гниющего муравейника! — мысленно завопил он. — Да она пиздит, Вэш! Прямо в свои белые, ничего не видящие глаза! Спроси её, сколько этих «рабов» сгнило в подвалах её собственной башни! Вэш и без его подсказок отнёсся к заявлению Госпожи с леденящим скепсисом. Его лицо, только что искажённое болью, застыло в маске недоверия. Слишком уж удобно. Слишком красиво. Глаза его сузились, а в груди закипела знакомая, горькая ярость — ярость загнанного в угол зверя, которого снова пытаются обмануть сладкими речами. Медленно, не сводя с Госпожи взгляда, он движением, отточенным до автоматизма, достал из-за пояса свой массивный револьвер. Не направляя его ни на кого, он с глухим стуком положил оружие на полированную столешницу, положив указательный палец на спусковой крючок. Молчаливый, но абсолютно однозначный вопрос. Господин, стоявший рядом, мгновенно напрягся. Его безупречная осанка стала еще более жёсткой, а рука в белой перчатке непроизвольно дёрнулась, словно потянувшись к скрытому оружию. Но Госпожа, не проявляя ни страха, ни удивления, мягко, почти матерински, положила свою руку на его кисть. Лёгкое прикосновение, но оно заставило Господина застыть на месте. Она не сказала ни слова, но её жест был красноречивее любых инструкций: «Спокойно. Всё под контролем.» Затем она снова повернула своё лицо к блондину. — Я понимаю ваш скепсис, — сказала она, и в её голосе не было ни капли упрёка. — В нашем мире доверие — самая большая роскошь. Но я скажу вам нечто, что, полагаю, заставит вас задуматься. Я знаю, господин Ураган, что Станции — это не просто генераторы. Это живые существа. Она сделала паузу, позволяя этим словам проникнуть в сознание. — И более того… они ваши сородичи. Вэш замер. Его палец на спусковом крючке ослабел на долю секунды. Воздух словно выбили из лёгких. — И мне, — продолжила Госпожа, и её мягкий голос вдруг стал твёрдым, как сталь, — претит сама мысль о том, что живые, мыслящие существа используются в качестве «батареек». Их жизненная сила выкачивается, их воля подавляется, пока от них не остаётся лишь пустая оболочка. Они умирают, господин Ураган. Медленно и мучительно. И это нельзя допустить. Слова Госпожи о сородичах повисли в воздухе, но вместо понимания они вызвали в Вэше новую волну горького возмущения. Он резко поднял голову, и его глаза, полные боли, теперь пылали холодным гневом. — Вы говорите о спасении живых существ? — его голос прозвучал резко, срываясь на хрип. — А те, кого я видел на улицах? Те, кто сходит с ума от вашей «музыки»? Те, кого перемалывает Элизиум? Это и есть ваше благородство? Ваша человечность? После всего, что я здесь увидел, я не верю ни в какое «спасение». Здесь спасать уже нечего! Чужак, всё ещё вися на люстре, одобрительно захихикал. — Вот именно! Врежь ей, Вэш! Покажи этой святой старухе её же дерьмо! Госпожа выслушала его тираду с тем же невозмутимым спокойствием. Её белые глаза казались смотрящими сквозь его гнев, прямо в его суть. — Я понимаю ваш гнев, господин Ураган. Он закономерен. Но, к сожалению, мир не изменить за один день. И люди… люди сами решили, чего они хотят. Всё, что происходит в Феврале — это и есть та самая свобода, за которую человечество боролось всё своё существование. Свобода выбора. Пусть даже выбор этот — саморазрушение. Она сложила руки на столе. — Подобное, в той или иной мере, происходит во всех городах. Просто где-то это проявляется иначе. В Апреле, например, царит абсолютное равенство и отсутствие суда за преступления. Каждый волен делать что пожелает, без последствий. В Ноябре, пока он летал, царили закон и порядок, но ценой жесточайшего разделения на социальные слои. Как и в Августе, и в Июле. Здесь же, в Феврале, люди вольны сами решать свою судьбу. Мы же, как управляющие, лишь… помогаем городу развиваться. И помогаем развиваться другим городам, поставляя им необходимые ресурсы. — Ресурсы? — Стрелок язвительно усмехнулся, и его палец снова лег на спусковой крючок. — Оружие? Наркотики? Рабы? Это те «ресурсы», что помогают развиваться? На лице Госпожи впервые появилось нечто похожее на лёгкую усталость. — Люди сами создают спрос, господин Ураган. Мы лишь удовлетворяем его. Если бы не было покупателей на оружие — не было бы и торговцев. Если бы не было жаждущих забыться — не было бы и наркотиков. Февраль — это зеркало, в котором человечество видит своё истинное лицо. И лицо это, увы, редко бывает прекрасным. Мы не создаём зло. Мы лишь предоставляем ему площадку. Возможно, вы правы в своей ярости, — тихо ответила Госпожа, не отрицая его обвинений. — Но тупик, в который мы все зашли, нельзя обойти силой. Следует начать с сердца проблемы. Со Станций. Если мы освободим их, если мы покажем миру, что комфорт и сама жизнь их городов зиждется на медленной смерти живого, разумного существа… Может быть, тогда общество хоть что-то осознает. Поймёт, что их существование убивает тех, кто даже не может сопротивляться. Вэш горько усмехнулся, и в его глазах плясали отблески былых пожаров. — Осознает? — его голос дрогнул от отчаяния. — Людям плевать, Госпожа! Им всегда было плевать друг на друга! Какая им разница, что питает их город — живое существо или гигантская батарейка? Лишь бы свет горел, лишь бы вода текла из крана! Они будут отворачиваться, закрывать глаза, лишь бы не видеть правды! Они… они… Он не смог продолжать, сдавленно выдохнув, и его плечи сгорбились под невыносимой тяжестью этого знания. — Я понимаю, — её голос прозвучал как тихий прилив, омывающий рану. — Я всё это понимаю. Но, если не начать, ничего не изменится никогда. И стоит начать с малого. И у нас с вами есть то, чего лишено большинство… Время. Она медленно повернула голову, и её слепые глаза, казалось, смотрели прямо в его душу, видя в ней не только разрушителя, но и того, кто когда-то тоже верил. — Мы с вами почти ровесники, господин Ураган. Мы оба видели этот мир во всех его проявлениях. Мы видели его падение и его попытки подняться. Я не требую от вас слепой веры. Я лишь прошу допустить возможность… возможность того, что человечество способно на большее. Оно может измениться. Ему просто нужно время. Нужен стимул. И… нужна вера. Вера в то, что светлое будущее — не утопия, а цель, к которой можно идти, даже если путь займёт века. Вэш молчал, глядя на неё. Его палец окончательно убрался со спускового крючка. Гнев и отчаяние медленно отступали, сменяясь глубочайшей, всепоглощающей усталостью и сложной гаммой чувств, в которой скепсис боролся с крошечной, почти угасшей искрой чего-то, что когда-то было надеждой. Чужак, слезший с люстры, теперь молча стоял за его спиной, наблюдая. Он ничего не говорил. Впервые за весь вечер у него не было язвительного комментария. Несколько минут в зале царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь тихим гулом башни. Блондин сидел, погружённый в свои мрачные мысли, а Госпожа, казалось, предоставляла ему эту передышку. Внезапно она снова заговорила, и её слова вернули его к началу их разговора. — Вы упомянули «музыку», что прозвучала в городе, — сказала она задумчиво. — Я должна заверить вас, господин Ураган: ни я, ни кто-либо из баронов не имеет к этому происшествию ни малейшего отношения. Для нас самих этот… шум, и последовавшие за ним разрушения, стали полной неожиданностью и загадкой. Она сделала паузу, и её следующее наблюдение было сделано с лёгким оттенком научного любопытства. — Пока мы говорили, я не могла не отметить… изменения в вашей внешности. Если мои источники не врут, ещё не так давно ваши волосы были совершенно светлыми. Теперь же в них проступили чёрные пряди. Необычная метаморфоза. Вэш невольно дотронулся до своих волос, и по его позе было видно, как он напрягся. — Я… не знаю, почему так получилось, — пробормотал он, и в его голосе прозвучала неподдельная тревога. Это было изменение, которое он и сам не мог объяснить, и оно его пугало. — Понимаю, — кивнула Госпожа, а затем её «взгляд» скользнул по его левой руке. — И ещё одна деталь… Ваш протез. Его дизайн… он поразительно напоминает те, что использует господин Харлок. Не могли бы вы просветить меня о его происхождении? Вэш на мгновение задумался, вызывая в голове ту смутную память. — Я выиграл его, — сказал он, наконец. — На соревновании в Апреле. Стрельба. Ведущим и спонсором как раз и был Харлок. Это был приз. Услышав это, Господин, стоявший как статуя, издал короткий, тихий звук, похожий на сдержанную усмешку. В его неподвижных чертах на мгновение мелькнуло что-то, похожее на знакомое раздражение. Госпожа же, напротив, мягко улыбнулась, как будто сложила последний фрагмент головоломки. — В Апреле? На соревновании Харлока? — её голос прозвучал с лёгкой, почти потешной интонацией, — Тогда не удивительно. Господин Харлок… имеет склонность к своеобразным жестам. И к долгой игре. Теперь многое становится на свои места. Её слова повисли в воздухе, оставляя Вэша с неприятным ощущением, что он стал пешкой в игре, правил которой он не знал, а приз, который он считал случайной удачей, мог оказаться чем-то гораздо более значимым и предопределённым. Тишина в зале сгустилась, став почти осязаемой после откровений о протезе и Харлоке. Казалось, все карты легли на стол, но блондин чувствовал — главные козыри всё ещё припрятаны. И тогда Госпожа, словно читая его мысли, коснулась самой болезненной струны. — А Николас? — спросила она мягко, её белые глаза были неподвижны. Вэш застыл. Воздух вокруг него похолодел, а пальцы непроизвольно сжались в кулаки, металл протеза тихо заскрипел. — Нет, — его голос прозвучал резко, как щелчок предохранителя. — Не видел. И не хочу видеть. В его тоне была такая окончательность, такая ледяная горечь, что даже Чужак, наблюдавший со стороны, перестал ёрничать и вытянулся в струну, почуяв новую драму. Госпожа слегка склонила голову, на её морщинистом лбу на мгновение обозначилась тень любопытства. — Прошу прощения, если задела больное место. Но мне всегда было интересно… что же разделило вас? Вы были так близки в начале. Если, конечно, вам не хочется об этом говорить… Она не стала давить, позволив фразе повиснуть в воздухе открытым вопросом. Но Вэш лишь стиснул зубы, его взгляд уткнулся в полированную столешницу, видя в ней не своё отражение, а призраки прошлого. Он молчал, и это молчание было красноречивее любых слов — оно было полно ярости, предательства и боли. Госпожа поняла. Она мягко кивнула, давая понять, что тема закрыта. — Что ж, — она сменила тему с лёгкостью, выдававшей вековой опыт манипуляций. — Тогда, возможно, вы сможете пролить свет на другой вопрос. Скажите, господин Ураган, вам что-нибудь известно о… «Оке Михаила»? Имя прозвучало как удар хлыста. Вэш вздрогнул, словно его ударили током. Всё его тело напряглось, а по спине пробежала волна леденящего жара. В глазах вспыхнул огонь чистой, беспримесной злобы. — Я знаю, — голос Вэша прозвучал низко и хрипло, насыщенный такой ненавистью, что воздух, казалось, загустел. — Знаю, что именно оно держит Станции в цепях. И знаю, что их Заповеди охотятся за мной, и что именно они убили станции в Августе и Ноябре. Они отправили Николаса убить меня. Он поднял на неё взгляд, и в его глазах пылал адский огонь. Госпожа не дрогнула. Её белые глаза по-прежнему были направлены на стрелка, но в них, казалось, читалось нечто новое — не печаль и не сочувствие, а холодное, расчётливое понимание. — Вы правы, господин Ураган, — её бархатный голос не дрогнул ни на йоту. — Мир тесен. И правда такова, что вы сейчас сидите за одним столом с двумя из тех, кого вы так ненавидите. Мы — Заповеди. Вторая и Третья. Время замерло. Вэш рванулся с места. Стул с грохотом полетел назад. Револьвер в его руке был продолжением ярости, дуло метнулось к Госпоже, затем к Господину. — ДАЙ МНЕ КОНТРОЛЬ! СЕЙЧАС ЖЕ! — рёв в его голове был оглушительным, сметающим все мысли. Это был не голос, а желание убивать. Его собственная воля, ошеломлённая раскрытием, на мгновение дрогнула — и этого хватило. Его рука с оружием, ещё секунду назад бывшая его собственной, резко и чётко, как у автомата, навелась прямо в лоб Госпожи. Палец судорожно дёрнулся, начав давить на спуск. Господин не дрогнул, но мизинец его правой руки дёрнулся. Пол под ногами Вэша вздрогнул, заставив люстру над столом мелко и зловеще зазвенеть. — Успокойся, — абсолютно ровно сказала Госпожа, не отводя белых глаз от Вэша. Её невозмутимость в этот момент была пугающей. — И вы, господин Ураган. Мы не ваши враги. — ПИЗДИТ, СТАРАЯ ТВАРЬ! Я ОТРЕЖУ ИМ ГОЛОВЫ И НАСРУ В ГОРЛО! ДАЙ МНЕ ТЕЛО! — Чужак бушевал, выжигая изнутри. Вэш почувствовал, как его мышцы сводит судорога, челюсти сжимаются до боли. Он видел, как его собственная рука, предательская и чужая, продолжает давить на курок. С титаническим усилием, с почти животным рыком, вырвавшимся из груди, он заставил палец ослабнуть. Рука дёрнулась, ствол ушёл в сторону. Он стоял, тяжело дыша, обливаясь холодным потом, чувствуя, как внутри него бушует чужая буря, едва сдерживаемая его волей. Госпожа наблюдала за этой тихой борьбой. Ни один мускул не дрогнул на её лице. — Я не хочу проливать кровь, — повторила она, её голос снова стал мягким, но теперь в нём слышалась сталь. — Ни вашу, ни чью-либо ещё. Мы отреклись. Мы хотим помочь. Сдавленно рыча, стрелок заставил свою руку опустить револьвер. Он не убрал его, просто направил в пол. Внутри всё трещало по швам. И тогда Чужак, поняв, что прямое нападение провалилось, изменил тактику. Волна ярости отхлынула, сменившись леденящим, концентрированным презрением. Вэш почувствовал, как его тело, всё ещё его собственное, начало двигаться само. Он сделал шаг назад, потом ещё один, и пошёл вокруг стола. Его походка была неестественно плавной, взгляд, направленный на Госпожу и Господина, был пустым и в упор невидящим — будто сквозь них смотрел кто-то другой. — Тварь, — шипел в его голове Чужак, насыщая каждый слог всей своей ненавистью. — Двуликая сука. И её ручная псина. Смотри, как они сидят. Как им удобно в своей лжи. Вэш, вернее, Чужак в его теле, завершил круг и, с отвратительной небрежностью, уселся прямо на полированную столешницу, в метре от Госпожи, скрестив ноги. Он наклонился вперёд, уставившись в её слепые белые глаза, словно пытаясь силой воли выжечь в них зрачки. Госпожа не отстранилась. Она выдержала этот безумный, невидящий взгляд с тем же ледяным спокойствием. Казалось, она видела не Вэша, а того, кто сидел напротив, оскалив на неё его лицо. — В Феврале нет Станции, — сказала она, обращаясь уже, казалось, к ним обоим сразу. — Но она есть в Январе. И она… другая. Слово «Январь» прозвучало как щелчок. Напряжение в позе Вэша-Чужака на мгновение ослабло. Этого было достаточно. — Другая? — голос Вэша прозвучал хрипло, он с трудом вытеснил Чужака на периферию сознания, вернув себе контроль над голосовыми связками. — Январь — город-призрак. Его бросили. И что питает Февраль? — Источник — глубоко под нами. Это не Станция, — ответила Госпожа, её взгляд всё ещё был прикован к лицу блондина, будто она видела в нём двоих. — А Январь… не заброшен. Он — святилище «Ока». Их цитадель. Вэш молчал, пытаясь осмыслить услышанное. Чужак, сидя на столе, больше не бушевал, но стрелок чувствовал его внимание — острое, как бритва, и полное смертельной любознательности. — А Станция? — наконец выдавил блондин. — Какая она? — Больше. Намного больше. И её форма… иная. Я не знаю, что это. Но «Око» охраняет её как величайшую тайну. Стрелок замер. Заброшенный город-цитадель. Гигантская, непохожая на других Станция. Головоломка усложнялась, а кусочки не складывались. Что это за Станция? И почему «Заповеди», уничтожавшие одних, эту — оберегают? Чужак, всё так же сидя на столе и не сводя с Госпожи своего незримого взгляда. Тишина, последовавшая за словами Госпожи, была густой и многослойной. Вэш переваривал информацию о Январе, Чужак жадно выискивал слабину в их истории. И в эту зыбкую паузу Вэш задал вопрос, который вырвался у него словно бы помимо воли, рождённый смутным воспоминанием о разваливающемся театре и том, кто сидел в царской ложе. — А кто такой Тринадцатый? Эффект был мгновенным и ошеломляющим. Безупречная маска Господина дрогнула — его пальцы в перчатках непроизвольно сжались. Госпожа, всегда невозмутимая, замерла, её пустые белые глаза, казалось, на миг сфокусировались на пустоте. Они переглянулись. Короткий, стремительный взгляд, полный какого-то древнего, взаимного понимания, и это молчаливое общение между слепой женщиной и человеком с каменным лицом выглядело сверхъестественно. Госпожа первой пришла в себя, но её бархатный голос приобрёл лёгкую, едва уловимую жесткость. — Откуда вы знаете это имя? — Он был в Ноябре. В театре, — коротко бросил Вэш, не сводя с них глаз. — Сказал нам с Николасом, что если выживем… он нас ждёт. Похоже, эта новость была для них хуже, чем направленный на них револьвер. Господин выпрямился ещё больше, если это было возможно, его осанка выдавала готовность к бою с невидимой угрозой. Госпожа медленно выдохнула. — «Оком» управляет совет, — начала она, тщательно подбирая слова. — Четырнадцать… существ. Каждый обладает властью, о которой обычные люди не могут и мечтать. Но Тринадцатый… он не просто один из них. Он — первый среди равных. И, пожалуй, самый опасный человек на этой планете. Встреча с ним редко сулит что-то хорошее. Она сделала паузу, и её следующий вопрос прозвучал с нехарактерной для неё стремительностью: — Рядом с ним был кто-то ещё? Человек… с книгой. Большой, старинной книгой, окованной цепями. Вэш, перебрав в памяти тот хаотичный вечер. — Нет. Никого такого не видел. Напряжение в плечах Госпожи и Господина ослабло на градус. Казалось, они оба мысленно перевели дух. — Вам невероятно повезло, — тихо, с искренним оттенком в голосе, сказала Госпожа. — Если бы при нём был Палач… ваша встреча в Ноябре закончилась бы иначе. И куда менее… многословно. Чужак, до этого молча наблюдавший, снова проявил себя. Он слез со стола и сделал круг вокруг Господина, изучая его с видом хищника, учуявшего новый, сложный запах. — Палач? — его мысленный голос был полон ядовитого любопытства. — Интересно, это титул или описание должности? И что он делает с той книгой? Зачитывает до смерти? Ха. Говори, Вэш, спроси их, почему этот Палач так пугает двух матёрых Заповедей. Но Вэш и сам уже тонул в этом водовороте. Тринадцатый. Палач. Совет Четырнадцати. Каждый новый слой делал пропасть ещё глубже, а тени — ещё длиннее. Он смотрел на этих двух «отступников», и впервые за этот вечер его ярость начала медленно, но верно, сменяться холодным, всепоглощающим предчувствием. Они боялись. И если такие, как они, боятся, то что же ждёт его впереди? — Почему? — наконец спросил он, и его голос был глух. — Что такого особенного в этом… Палаче? Госпожа снова сложила руки на столе. Её лицо было серьёзным. — Потому что, господин Ураган, Тринадцатый — это стратег, архитектор, мозг. А Палач… — она на мгновение замолчала, — …это его воля, воплощённая в действие. Окончательный и бесповоротный приговор. И его книга — это не просто книга. Это скрижаль, в которую приговоры вписываются навечно. Госпожа медленно покачала головой, и в её голосе прозвучала редкая нота — не страха, но глубочайшей осторожности, словно она говорила о стихийном бедствии. — Палач — это не титул. Это имя. Первая Заповедь. И даже мне, — она слегка кивнула в сторону Господина, — неведома полная мера её сил. Но ходят слухи… слухи, от которых стынет кровь. Говорят, что все мы, остальные Заповеди, рядом с ней — всё равно, что букашки у ног гиганта. Слова повисли в леденящем воздухе. Даже Чужак на мгновение смолк, поражённый масштабом услышанного. Вэш почувствовал, как по его спине пробежал холодный пот. Его собственная сила, способная стирать города, вдруг показалась ему детской забавой перед чем-то настолько древним и безразличным. Они просидели в тягостной тишине, нарушаемой лишь тихим гулом башни. Вэш переваривал услышанное, пытаясь представить себе нечто, способное внушать такой ужас тем, кто сам был вершиной пищевой цепи. Чужак, отбросив браваду, теперь внимательно изучал Госпожу и Господина, словно ища на них следы этого древнего страха. Госпожа плавно повернула голову. Не в сторону Вэша. А туда, где всего минуту назад ходил, излучая ярость, невидимый для всех Чужак. Её слепые белые глаза упёрлись прямо в пустое пространство рядом с блондином. — Господин Ураган, — её голос вновь стал мягким, но теперь в нём слышалось безжалостное любопытство хирурга, нашедшего странную опухоль. — Позвольте задать вам последний вопрос. Как давно… вы начали общаться с «этим»?