День за днем. Эпизод 2.

Утром вяло завтракаю, пряча от Аньки глаза. Что на меня ночью нашло - не знаю. Наверно, это был не я. Или я? «О сколько нам открытий чудных готовит просвещенья дух»… Женский организм – великая загадка. В прошлые месячные стонал и охал почти неделю, а в этот раз, уже на второй день, ударился в другую крайность. А сейчас чувствую себя совершенно разбитым и не в своей тарелке, хотя внешне все как всегда - и одет как обычно (брюки, светлая блузка с короткими рукавами и в вертикальную полоску), и причесан как обычно - то есть просто с гладко приглаженными распущенными волосами. Когда выхожу в редакции из лифта, пытаюсь изобразить из себя бизнес-леди: решительная походка, на плече сумка, в руках портфель. И тут же настороженно и испуганно кручу головой - жду насмешливых взглядов и слов… Иду через холл мимо секретарской стойки, где толкутся Люся, Галя и Коля. Чуть торможу, чтобы поприветствовать: - Доброе утро. Они отвечают хором: - Доброе утро. Двигаюсь дальше мимо кухни, там Андрея с чашкой в руках и я испуганно улыбаюсь: - Доброе утро. Калугин со стуком ставит чашку на стол и, не глядя на меня, молча уходит. Огорченно смотрю ему вслед - все-таки, в душе, я надеялся, на Анькин опыт: «Стандартная ситуация - ну, не выдержал мужик, переусердствовал, проявляя чувства, получил соответствующий успокаивающий ответ по морде... Он уже наверняка очухался, осознал свою оплошность и завтра попросит прощения». Наверно, нужно подождать. Во-первых, Андрюха добрый и долго злиться не умеет, а во-вторых, он столько раз намекал на свою любовь, а любовь она ж многое прощает. *** День проходит бестолково. Дела, конечно, есть, но я все жду и жду, когда Андрей придет мириться, а он почему-то не идет и не идет. А уже на часах четвертый час! Начинаю злиться – блин, он даже в мою сторону не смотрит.... Тоже мне влюбленный Ромео, дали ему, видите ли, пощечину. Ходит по редакции с обиженным видом, будто это я к нему целоваться полез на сцене, а не он ко мне. Вот и сейчас, стою возле окна, смотрю сквозь жалюзи и злюсь. И на него, и на себя. Вот что это я сегодня ночью вытворял, а? И все из-за него! Слышу, как за спиной скрипит открывающаяся дверь и мужские шаги: - Маргарита Александровна, вот, пожалуйста, посмотрите, это срочно. Маргарита Александровна? Даже не оборачиваюсь: - Андрей Николаевич, вы что, не видите, что я работаю? - А, ну я вообще-то тоже не на дискотеку пришел, надо отобрать вариант для типографии. Здесь десять, отберите три, если вас не затруднит. Разворачиваюсь к нему лицом к лицу: - Не затруднит. Только я сначала закончу свои дела, а потом займусь вашими. - А это не мое дело. Он оглядывается на дверь: - Это дело всех и там, между прочим, люди простаивают. Вот, говнюк! Накопившийся во мне за эти часы псих лезет наружу, и я взрываюсь: - А надо все делать вовремя, чтобы люди не простаивали. Калуга лишь кивает, и я добавляю: - Еще вопросы есть? С обиженным видом он отворачивается и уходит, на ходу бросая: - Нет. Раздраженно кричу ему вслед: - И стучаться надо в кабинет начальству! - Обязательно. Я то дура жду, что он мириться придет, прощения просить, а он… Цежу сквозь зубы: - Капец, козел. Полное разочарование! Внутри бурлит, и я шумно выдыхаю: - Фу-у-ух. Мозг переполняют унылые мысли, и я пытаюсь отогнать их, заняв голову и руки работой - усевшись в кресло, беру оставленный Калугой на столе диск и, вынув его из пакетика, загружаю в ноут. Пока диск шуршит, загружаясь, прислушиваюсь к включенному радио, где заканчивается музыка и Анькин голос начинает грустно вещать: «Иногда в жизни бывают ситуации, когда нас обижают самые близкие люди. Люди, которых мы любим». Походу на душе у подруги сплошная тоска. Выбравшись из кресла и, сунув руки в карманы, отхожу к окну потаращиться на улицу, и послушать Анютины стоны: «И практически всегда, наша первая реакция - злоба. Уколоть, обидеть в ответ, сделать любимому человеку больно, мы считаем это нормальным, мы считаем это ответной реакцией на раздражение. Становится ли нам от этого легче?» Может быть, именно этим и объясняется Андрюхина реакция? Заслужил пощечину, теперь хочет уколоть и сделать больно мне? Потому, что любит? Наверно, все так и есть, зря я сейчас сорвалась и нагрубила. Наоборот, может быть, будь я с ним помягче, и он повел бы себя по-другому? Смотрю сквозь жалюзи на проезжающие машины, бросаю взгляды в сторону открытой двери. Мне хочется сделать шаг навстречу и помириться с Андреем. Снова присаживаюсь к столу, на скорую руку просматриваю фотки. Хорошо, что диск перезаписываемый и можно лишнее, без хлопот, удалить. Оставив несколько пригодных вариантов, вытаскиваю CD из дисковода и под предлогом рабочего процесса иду к Калугину в кабинет. Иду с пальмовой ветвью мира. Надеюсь, он будет в одиночестве, и мы спокойно поговорим... На пороге на миг торможу и чуть встряхнув головой, решительно вхожу в кабинет… Упс… Не тут–то было, рядом с ним толчется Егорова, и они о чем-то спорят. Увидев меня, Калугин торопливо поворачивается к Наташе: - ОК, во сколько надо быть? Егорова тут же расплывается в довольной улыбке: - В девятнадцать ноль-ноль. - Я понял. Очередное свидание? Похоже все мои мозговые построения - пустое фуфло. Все не так, как мы с Анькой напридумывали. .. Скривившись, интересуюсь: - Я не помешаю? Калуга, растянув в улыбке рот, качает отрицательно головой, а Наташа оборачивается в мою сторону: - Здрасьте, Маргарита Александровна. Поднимаю вверх руку с диском: - Я посмотрела ваше творчество, Андрей Николаевич. Протягиваю диск Калугину, и тот охотно забирает: - С удовольствием или…? - Ненужные снимки я удалила. Будут вопросы - обращайтесь. В его голосе сквозит язвительность: - Хорошо, обязательно. Чувствуя на себе победный взгляд Егоровой, разворачиваюсь и возвращаюсь к себе в кабинет. Ни хрена он не влюбленный. Какая же Анька наивная и романтичная. «Это же ваш первый поцелуй, можно сказать. Парень рвался к этому два месяца и сорвал свой бонус…, который с лихвой перекрывает все мелкие минусы. Уверена - завтра он, к тебе, припрется с цветами!». Не припрется. Или припрется, но не ко мне. Видимо, не произвел первый поцелуй на Андрея Николаевича абсолютно никакого впечатления. Похоже, ему все равно с кем сосаться... Обиженный кобель, которому обломилось, и он побежал к проверенной сучке! *** Еле досиживаю до конца рабочего дня, а потом тороплюсь уехать – нет желания провожать сладкую парочку на их свидание. Анюта уже дома и пока я смываю раскраску и переодеваюсь в белую майку и треники, накрывает ужин на стол. Когда прихожу в гостиную, на столе, на салфеточках, уже стоят тарелки с жареным мясом, зеленый салат, блестят бокалы, темнеет откупоренная бутылка вина. Обстановка практически романтическая – вокруг полумрак, только свет торшера и бра на стене. Сомова пытается меня расшевелить разговорами: - Как на работе? - Да нормально на работе. Ничего нового. - Совсем ничего? Пожимаю плечами: - Ну-у-у... Все делают вид, что ничего не произошло. По крайней мере, при мне. Анюта, активно орудуя вилкой и зубами, продолжает любопытствовать. - А Калугин? Цветы принес? - А что Калугин… Козел… Ходил, дулся, словно обиженный мальчик. Взяв нож со стола, начинаю судорожно теребить им мясо в своей тарелке. Но затронутая тема слишком задевает, вызывая поток жалоб и упреков: - И что ты думаешь? Не прошло и пяти минут, как он, при мне, дочку Егорова окучивал. Чуть наклонившись в Анькину сторону, добавляю с сарказмом: - Свидание ей назначал… Хэ Анька поднимает от тарелки голову: - И что Егорова? - А что Егорова, ее ж только вот так вот, пальцем помани, она побежит сразу. Эмоции требуют выхода, и я их сдерживать не собираюсь: - Дура! Какая ж она дура! Хочется добавить что-нибудь и покрепче, но лишь хватаю ртом воздух, отворачиваясь. Анюта, ухмыляясь в тарелку и пожимая плечами, резюмирует: - Видишь как хорошо - она дура, он козел. Они нашли друг друга. Мне нужно выговориться, и я в сердцах бросаю вилку на стол. Потому что, Калугин - это вообще отдельный разговор. Уникум, а не человек. Придав голосу максимального ехидства, начинаю генерировать по новому кругу: - Да-а-а, конечно, Калуга удивил. Удивил Калуга… С виду такой правильный пушистый… донжуан хренов! Снова хватаюсь за нож с вилкой, но повозив ими чуть-чуть в тарелке, снова бросаю на стол, разворачиваясь лицом к Сомовой: - Знаешь Ань, он еще на самом деле хуже, чем я! Та недоуменно на меня смотрит: - В смысле? Поджав губы, усердно со скрежетом пилю ножом мясо до самой тарелки: - В смысле, хуже, чем Игорь Ребров. Она вдруг ухмыляется, даже смеется и отправляет очередной кусок в рот. И чего тут смешного? Все так и есть: - Я, по крайней мере, правильного мальчика из себя не корчил. - Ах, да, ты же у нас еще Игорь Ребров. Не понял… К чему это она? Типа от меня осталось пустое место, что ли? Вскинув вверх голову, смотрю, не отрываясь, на Аньку и пытаюсь сообразить с чего вдруг такие инсинуации. Она добавляет: - Извините, я забыла. - Что ты сказала? Сам чувствую, как голос звенит от напряжения. Сомова кладет нож на стол, берет бокал с вином и примирительно поднимает его вверх: - Гхм… Я говорю вино вкусное, выпьемте Игорь Ребров. Мой порыв вдруг спадает. Мои попытки называть себя Гошей действительно все больше смахивают на насмешку. И слова «он еще на самом деле хуже, чем я, Игорь Ребров» к существу, именующему себя Марго, на самом деле, не имеют никакого отношения. Ну да, да - я мутант, во мне живут сразу два человека. И Марго, с ее сопливыми переживаниями, гормонами, прокладками и прочими бабскими интересами - тоже я. Беру бокал и чокаюсь… Сомик вдруг выдает: – За Марго! Анька тянется губами навстречу морде подошедшей Фионы и чмокает воздух. Пьем за меня? Задумчиво качаю, действительно, за меня. Остатки Игоря Реброва, пьют за Марго, ирония судьбы. Отвернувшись, цокаю языком: - Хэ! И, все-таки, пью до дна. *** После ужина Анька убирает со стола, моет посуду, а потом отправляется к себе в комнату, наверно дрыхнуть. Я же пока спать не хочу и остаюсь в гостиной - полистать прессу, посмотреть телевизор. Не найдя в холодильнике ничего сладенького, даже завалящего мороженного, тащу с кухни чай, тарелку с бутербродами с сыром и с колбасой, затем усаживаюсь на диване, поудобней, уперев ноги, прямо в тапках, в стол. Будем развлекаться комплексно - уложив на колени недочитанный журнал, раскрытый на заложенной странице, беру в руки пульт от телевизора и начинаю щелкать кнопками… Увы, зомбиящик ничем глаз не радует, и я ворчу: - Капец, миллион каналов, а посмотреть нечего. Наконец, останавливаюсь на СТС и, отложив пульт в сторону, спускаю ноги вниз, подаваясь к экрану и читая титры в его нижней части – «Кадеты». Сериал про подростковую любовь - какая-то сопливая девка гуляет с пацаном в форме… Ага, в самый раз для меня - наивная платоническая романтика… Никаких тебе стервозных Наташ и похотливых Калугиных... Склонившись над столом, пью чай и слежу за действием... Блин, идут по улице, такие счастливые, довольные... Отставив чашку в сторону, к бутербродам, и, сцепив пальцы, только вздыхаю, пялясь на экран - завидую. Даже слезу прошибает от умиления, и я ворчу: - Капец. Неожиданно рядом на столе оживает трелями мобильник. Не отрывая глаз от экрана телевизора, беру трубу в руки и, открыв крышку, прикладываю телефон к уху. Там знакомый детский голосок: - Алле. - Да, Алис. - Марго, привет, а что у тебя с голосом? Чего, чего… Рассопливился от киношной любви, вот чего. Как баба, ей-богу! Смущенно оправдываюсь: - Гхм, да…. Ничего. Нормально! Я простыла немного. - Понятно, а я вот тоже болею. - Тоже простыла? Алиса молчит и сопит в трубку. Потом выдает: - Живот болит. Живот? Это же может быть серьезно. А почему мне? Надо же отца на уши поднимать, бабушку! - Подожди, а ты что, одна дома? - Одна. - А где папа? - Уехал. - Куда? - Не сказал. Просто уехал и телефон отключил. Вот, Калуга! Папаша недоделанный. Опять, небось, к своей дуре поперся. - И сильно болит? - Да! Очень сильно. Блин, надо же что-то делать, причем срочно! - Так Алиса спокойно, потерпи немножко, я сейчас выезжаю. Стремительно вскочив с дивана, так что волосы, мотаясь, хлещут по лицу, кидаю трубку на стол и жму на пульте кнопку, выключая телевизор. Капец, просто зла не хватает! - Тоже мне, папаша…. Язвительно развожу руками: - Идеальный мужчина! Торопливо отправляюсь в спальню переодеться… Первым делом лезу в шкаф. Черт, как всегда – шмоток много, а одеть нечего. Может вот это? Снимаю с одной вешалки недавно купленный темно-серый топик, с другой брюки, здесь же висит широкий ремень, прихватываю и его. Переодевшись, иду в ванну - немного покрутиться перед зеркалом, быстренько подкрасить губы и причесаться. Стрелки часов неумолимо отсчитывают минуты и я спешу в прихожую, чтобы сунуть ноги в туфли, повесить сумку на плечо и крикнуть вглубь квартиры на всякий случай, вдруг Анька не спит: - Ань! Я отъеду на часок-другой к Алисе? Тишина… *** Через сорок минут я уже у Калугинской квартиры и активно трезвоню в дверь. Наконец, Алиса открывает, и я вихрем врываюсь внутрь прихожей: - Привет, малыш! Придерживая локтем сумку, приседаю на корточки перед бедной девчушкой, подхватывая ее под локти: - Как ты? - Так себе… Плохо! Может температура? Приподнявшись, беру в ладони Алисину голову и прижимаюсь сначала щекой к ее лобику, потом губами, и, наконец, прикладываю к нему ладонь. Все три «датчика» показывают норму, значит не желудочный грипп или какие-то воспаления: - Лоб вроде не горячий. Щупаю щечки: - Щеки тоже. Алиса указывает ниже и жалуется: - У меня живот болит. Ниже носа и горла мои лечебные знания заканчиваются, так что стою, чешу затылок. Ладно, когда папаша заявится мне все равно неизвестно, а малышке помочь надо. Не действием, так словом. Со вздохом сняв с плеча сумку, и оставив ее в прихожей возле комода, подталкиваю Алису в спину в направлении ее комнаты: - Так, ну-ка, пойдем! Будешь показывать свой живот. Когда садимся на кровать, девчонка задирает майку, а я пытаюсь ее отвлечь от болячек и развеселить: - Ого! У нас тут не живот, а целое пузо! Ну, перво-наперво, надо выяснить, нет ли отравления или переедания: - И что это пузо сегодня ело? - Рисовую кашу. - Ну, кашу это хорошо. Конфет, чипсов много съела? Алиса отрицательно мотает головой, отвергая мои предположения. Кладу руку ей на живот: - Сейчас проверим. Тут болит? - Неа. - А где? Алиса поднимает глаза к потолку и что-то прикидывает: - Посередине. Со вздохом отворачиваюсь. Даже не знаю, что там может быть, посередине. Хотя среди опасностей в животе знаю еще одну: - Слушай, а тебе аппендицит уже вырезали? - Не знаю. Шрамов вроде незаметно. Хотя где они должны быть я и сам толком не знаю. - Значит, не вырезали. - Почему? - Ну, если бы вырезали, знала бы. Ну и что мне теперь с тобой делать-то? Алиса пожимает плечами, опустив глаза… Чего-то она не договаривает. Походу, ей просто стало страшно и она позвонила мне… Но в любом случае, от кипятка с заваркой хуже не станет! - Знаешь что, давай-ка мы начнем с тобой с чашечки хорошего крепкого чая. - Чая? - Ну да, средство номер один. Я между прочим в таких случаях только чаем спасаюсь. У вас есть черный? - С ромашкой точно есть, про черный не знаю. Сижу, уперев руки в колени, а потом со вздохом поднимаюсь - будем искать. *** После чаепития призываю Алису спокойно полежать, сам же приваливаюсь рядышком и, облокотившись локтем на подушку, продолжаю проводить успокоительные мероприятия, раз доктор из меня оказался никудышный. Легкими движениями пальцев касаясь ее голого животика, приговариваю: - Это секретный массаж индийских йогов. Когда у йогов болит живот, они крутят пальцем вокруг пупка и все проходит. Сочинив рецепт на ходу, тут же демонстрирую его реализацию, делая круговые движения против часовой стрелки, а потом тихонько тыкаю пальцем прямо в пупок: - Чпок! - А правда, что они могут жить десять дней без еды? - Конечно, правда. - М-м-м… Наверно поэтому у них животы и болят! Дружно хихикаем: - Ну, видишь, ты уже шутишь, значит скоро все пройдет. Из коридора доносится стук входной двери и голос Ирины Михайловны: - Я пришла. Растерянно оглядываюсь в сторону прихожей. Мы с Алисой вскакиваем с постели, и когда Ирина Михайловна заглядывает, встречаем ее виновато - радостными взглядами. По крайней мере я - теперь есть на кого переложить ответственность. Торопливо здороваюсь: – Добрый вечер. Ирина Михайловна, накидывая на себя халат, удивленно тянет: - Добрый вечер Марго, очень неожиданно, но приятно. Сложив руки на животе, скромно улыбаюсь, потупив глаза и косясь на Алису. Вот, прохиндейка, и ведь не сказала, что бабушка должна скоро прийти… Ирина Михайловна, глядя на нас, вдруг предлагает: - А… Ну раз уж вы здесь…, я наверно пойду. Как? Куда? Удивленно смотрю на нее, приоткрыв рот. Она хочет, чтобы я осталась дожидаться Андрея? Бабуля невозмутимо складывает из ладоней какую-то фигуру, изгибая руки: - Мне нужно повторить урок по йоге, очень сложный. А потом добавляет, обращаясь к внучке: - А ты красавица, сама папе расскажешь, почему побеспокоила тетю Марго посреди ночи. Мне не хочется таких уж строгостей – девочке просто не хватает внимания, не хватает ласки, заботы… Вот она и выдумывает развлечения. Смущенно оправдываюсь за двоих: - Ну, так уж среди ночи… Ирина Михайловна для меня это не проблема. - Ну, для вас конечно не проблема, а для девочки… Она в последнее время себе слишком много позволяет. Хотя мы с женщиной смотрим друг на друга, но поучительный тон бабушки, очевидно, обращен напрямую внучке и та ее перебивает: - Бабушка, перестань! Да уж… Вижу как у бабули от такого обращения отвисает челюсть. Только одно и может сказать в ответ: - Алиса… Хм… Мы с тобой завтра поговорим, вот. Она поворачивается ко мне и кивает чуть виновато: - До свидания. Потом вновь смотрит на внучку, уже строго, и грозит ей пальцем: - И в пятницу, на фитнес, я иду одна! Она выходит из комнаты и скоро хлопает входная дверь, оставляя нас вдвоем переглядываться. Беру маленькую грубиянку за плечо: - Ну, что, обидела бабушку? Алиса уверенным тоном заявляет: - Неа, бабушка никогда не обижается, это она просто притворяется. Опять садимся к ней на постель и я приобнимаю бедного ребенка… Бабушка не притворяется, просто она тебя жалеет и потому многое прощает. Только вздыхаю: - Делать ей больше нечего. - Я серьезно – вот увидишь, завтра она будет добренькая, как будто ничего не было. Все потому, что она меня любит! Подперев рукой голову, с улыбкой смотрю на нее и жду новых детских откровений: - А ты? - Тоже. Прижав ее головку к своей щеке, смеюсь - так хочется потетешкать и расцеловать! *** В коридоре слышится стук открываемой двери и какая-то возня… Опять Ирина Михайловна или Калугин вернулся? И тихий разговор… Блин, значит он не один, походу приволок эту дуру на ночевку. Невтерпеж ему, кобелине… Ну, что же, ребенок пойдем встречать отца. Беру Алису за руку и выхожу с ней в коридор. Вернее мы стоим у дверного проема ее комнаты и любуемся, как якобы заботливый и одинокий папаша целуется в засос со своей пассией, забыв обо всем на свете… И в первую очередь, забыв о дочери! Зрелище не для малолетних и я прерываю любовную идиллию - вежливо кашлянув в кулак, поправляю наехавшие на лицо волосы и здороваюсь: - Я прошу прощения, добрый вечер. Сунув руку в карман, отвожу глаза, стараясь на них не смотреть. Блин, а он нарядился то, нарядился… В костюме, при галстучке… С родителями, поди знакомился, жених… Ну, Калуга! Вчера только лез ко мне с поцелуями… А эта дрянь, так и висит у него на шее, не отпускает… Смотрю, как Егорова оборачивается в мою сторону и с недовольной мордой сползает с Андрея: - Добрей не бывает. Калуга явно растерян - не ожидал, видно, встретить столько зрителей в партере, да еще в первом ряду. Судорожно трет нос, а потом набрасывается на Алису: - А… Ты почему не спишь? Наташа, не глядя в мою сторону, тянет: - Вот уж я не знала, что главный редактор нянькой подрабатывает. Даже не собираюсь отвечать на выпады этой убогой и мой взор демонстративно обращен в никуда, в пространство... Егорова, сложив руки на груди, тоже изображает мое отсутствие. Калугин вертит головой между нами и нерешительно мнется, а потом протискивает мимо меня, чтобы взять дочь за руку: - Простите, мне нужно уложить Алису. Самая удобная позиция – смыться и отсидеться в сторонке. Дочурка пытается сопротивляться, хочет видимо доглядеть спектакль до конца, но папаша настаивает: - Алиса, пойдем я тебе говорю. Они скрываются в детской, и я расстроено смотрю им вслед. Ну почему так получается, а? Хочешь, как лучше, а выходит через одно место.... И этот, тоже, заботливый папочка, блин, Алису ему надо уложить... Пришел бы пораньше, да уложил. Наташин недовольный голос отрывает меня от раздумий: – Ты это специально делаешь? Тряхнув головой, перевожу удивленный взгляд на говорящую куклу и переспрашиваю: - Что, специально? - Дурочку, не включай! Да ничего я специально не делаю и не включаю. И вашему роману я, как и обещал, не помеха: - Наташ, я могу все объяснить. - Не надо и так все понятно! Ну, понятно, так понятно, стою, засунув руки в карманы брюк, и жду возвращения Калугина. Во рту пересохло, и я, еще раз встряхнув волосами, прочищаю горло: - Гкхм. Наконец, папаша возвращается, в распахнутом пиджаке, тряся от возмущения галстуком, зажатым в руке: - А…Я чего-то не понял. А ты что здесь делаешь? Очухался... Он грозно смотрит на меня, ожидая объяснений. Понятно, лучшая защита – нападение. Ну, а я оправдываться не собираюсь. Ровным голосом докладываю, притоптывая ногой: - Мне позвонила Алиса и сказала, что у нее болит живот. Перевожу взгляд из пространства на Калугина - извини, но разбирайся со своей дочерью сам. Если бы не она – ноги бы моей здесь не было! Андрей упрямо повторяет: - Вообще-то для этого есть папа. Может и есть, только не в данном случае: - Вообще-то папа отключил телефон. - Я оставлял ее с бабушкой! Ну и предъявляй претензии к бабушке! - Я не знаю, с кем ты ее оставлял, но позвонила она мне. - Маргарита Александровна, я вам хочу объяснить одну вещь. Алиса маленький ребенок, у которого в течение пяти минут может заболеть все что угодно – горло, живот и как угодно – это все детские уловки! Понятно. Говоря простым языком - на хрена приперлась, тебя сюда не звали... Объясняет он мне, видите ли... Себе объясняй! Это у тебя свербит в одном месте с детскими уловками.... А заболевшая маленькая девочка – это маленькая девочка! А даже если она и врет, то виноват в этом ты! Не фига по ночам по бабам шляться и в дом таскать кого ни попадя... Набычившись, почти утыкаюсь в него носом: - Слушай, Калуга… Мне позвонил ребенок и сказал, что у нее болит живот и папа недоступен и дома никого нет. Что мне надо было делать? Сказать, что это ее уловки? - Я еще раз повторяю - у нее есть бабушка и папа. Буравим друг друга глазами. Да, повторяй, сколько влезет! Тоже мне какаду… Застукала его с Наташкой, вот и злится… Все его былые песни про любовь и чувства дали петуха фальцетом и это мужику не нравится. Раздувая ноздри, фыркаю: - Я это уже слышала… Ладно! Разворачиваюсь и мимо Егоровой иду к двери на выход – обнимайтесь, целуйтесь, кувыркайтесь… Черт, забыл… Снова обхожу стоящую поленом Наташу и беру сумку с пуфика, приборматывая под нос: - Извини, что позаботилась о твоей дочери! - Ты прекрасно знаешь, что я сейчас имел в виду. Да, прекрасно знаю – что я дура! Иду в обход Егоровой в обратную сторону, но торможу на секунду - не хочу уйти вот так, не сказав, что я еще поняла и знаю... Что даже «идеальные» мужики - все козлы и думают только одним местом! И забывают при этом, что у них есть ребенок, требующий заботы и внимания! Особенно, если это маленькая девочка. С укоризненным вздохом обернувшись к Андрею, с расстановкой говорю: - Я надеюсь, ты понял, что я имела в виду. Проскочив мимо Наташи к двери, уже берусь за ручку, собираясь выйти, но в спину слышится уже менее грозное, хоть и без тепла: - Тем не менее, спасибо за заботу. Менее, более… Мне одолжений не надо. Выглядываю из-за Егоровой: - Да не за что… Развлекайтесь. На всякий случай своди ее утром к врачу, мало ли. Открываю дверь и уже перешагиваю через порог, когда Егорова тоже подает голос: - Ну, уж, как-нибудь сами разберемся. Это она типа «последнее слово за ней»? Ну, нет. Сделав шаг обратно в квартиру, кручу головой по сторонам: - Какой-то звук был или мне показалось? Ладно, соседи наверно… Пока! Наконец, захлопываю за собой дверь и ухожу. *** Всю обратную дорогу ругаю себя последними словами. Блин, выпендрилась, дура… Чип и Дейл спешат на помощь… Еще ведь и нарядилась, и накрасилась… Вхожу в квартиру, привычно включив свет в коридоре, кладу ключи на полку. Из гостиной, где горит одинокий торшер, раздается заспанный голос Сомовой: - Гоша? Сняв сумку с плеча, ставлю ее на ящик с обувью: - Не Гоша, а Марго. Гоша бы не поперся к Калуге, на ночь глядя. Удерживаясь одной рукой за стенку, другой стаскиваю с ног туфли. Анька продолжает ворчать: - Подожди, ты же к Калугину поехал? И эта туда же! Вовсе не к нему. Возмущенно повышаю голос сквозь разгораживающие прихожую и гостиную полки: - Не к Калугину, а к его дочке. - Ну, какая разница. - Есть разница. Сунув конечности в тапки, шлепаю в гостиную. Там Сомова уже сменила горизонтальное положение на вертикальное, усевшись по-турецки: - Ну, так что? Что–то случилось? Бурчу недовольно: - Ничего. Усаживаюсь на угол дивана и, задрав одну ногу на другую, поправляю замявшийся задник у тапка… И правда – ничего необычного не случилось… Только чуть не прибили за излишние рвение и дурой выставили: - Вернулись медведи и Машеньку чуть с потрохами не сожрали. Сонная Анька никак не въедет в мои иносказания: - Какие медведи? Раздраженно бурчу: - На велосипеде…. Сомова испуганно на меня смотрит, но я не обращая внимания, выплескиваю накопившийся негатив: - Блин, ну, вот, сколько раз зарекался - не делай людям добра! И каждый раз - одно и тоже! То теребя себя за губу и подбородок, то кусая ноготь, вспоминаю во всей красе сцену в прихожей Калугинской квартиры. Да-а-а, полный капец!... Анькин голос вырывает меня из мира грез: - Гоша. Так, стоп - машина! Ты можешь по-человечески объяснить, что произошло? Закинув ногу на ногу и обхватив плечи руками, кидаю быстрый взгляд на Сомову: - Слушай, Ань, вот так нормально считается, а? У мужика дома ребенок с животом мучается, а он мало того, что телефон отключил, так еще и с бабой тусит? Анюта сидит, кряхтит и ковыряет сонные глаза. Возмущенно всплескиваю руками: - Да еще домой ее приволок! При последнем замечании Сомова, похоже, просыпается и оживает, и даже ухмыляется с горящими глазами, сгибаясь пополам от любопытства: - Калугин привел домой девушку? - Да не девушку, а бабу! И нетрудно догадаться какую. Анька смеется: - Ха...Так ты третьим лишним оказался? Кто о чем, а вшивый все о бане. Я ей про Фому, а она мне про Ерему. - Слушай Сомова, ну, причем здесь это? Я забочусь о здоровье его дочери! Кажется, она мне не очень верит, слишком скептически улыбается, качая головой. Блин, все бабы одинаковые – только одно на уме, что у этой, что у Егоровой. В сердцах бросаю: - А меня выставляют какой-то дурой припыренной, которая, под любым предлогом, к нему в дом лезет. Почему я не могу просто помочь ребенку? Почему сразу подозрения в бабских притязаниях на мужика? Безнадежно взмахнув рукой, снова начинаю грызть ноготь: - Блин, капец… Ань, как меня это все достало, ты даже представить себе не можешь. - Ну, так с дочкой-то все нормально? - Да с дочкой да, нормально, симулянтка та еще оказалась… Вспоминаю Ирину Михайловну, и снова возбужденно подаюсь в сторону Анюты: - С ней еще и бабушка сидела, оказывается, представляешь? И тут я, «Здрасьте!». Анька смотрит на часы на руке и встает с дивана, подтягивая штаны: - Понятно…. Короче, картина Репина «Не ждали». Отворачиваюсь, подперев ладонью подбородок и лишь киваю – вот именно! Им там, у каждого, развлечение, а я дура – дурой… Анька, шаркая ногами по полу, тащится к себе в комнату: - Ладно, Гош, поздно уже, я спать. Могла бы и не вылезать - дрыхла бы и дрыхла… Меня еще переполняют эмоции, хочется поворчать, поругаться, выплеснуться как –то… Но уже не с кем. Продолжая кусать ноготь и вперив взгляд в пустоту, говорю сам себе: - Будет тебе урок идиот…Ка! А потом отправляюсь спать. Утро вечера мудренее. Никаких эротических мыслей калугинские поцелуи с Егоровой у меня, слава богу, на этот раз не породили. Будем считать фантазии прошлой ночи недоразумением и гормональным расстройством.