Свидетельница твоих сожалений

Я со всей силы врезаюсь поясницей в спинку кровати. Подушка упала, голова кружится. Она вытолкнула меня. Сучка! Выкинула меня из сна! Я подползаю к ней, и хватаюсь дрожащими пальцами за прохладные виски. Надо отключить еë, пока она еще чего–нибудь не выдумала. Пока она сама себя не угробила. Пальцы вздрагивают, я вклыдываю в это последние свои силы. И изможденная такой вечеринкой, падаю рядом с Селеной на жесткую больничную койку. Икота надрывает мне голосовые связки. Страх, что накатывал волнами, перерастает в сокрушительное цунами. Мне часто бывало страшно, но фантазии и образы в голове этой женщины отчего–то вселяют в меня первобытный ужас. Я с силой тру лицо, пытаясь избавиться от слез и крови, которой там, разумеется, уже нет. Стены палаты сжимаются, словно выталкивая меня из пространства. Нечем дышать. Я подрываюсь с койки, спотыкаюсь о ботинки, и запутавшись в собственных ногах, выбегаю из палаты, громко хлопнув напоследок дверью. Мне срочно нужно на воздух. Возле урны с пепельницей я пытаюсь попасть сигаретой в рот, выходит не сразу. Кресало чиркает в холостую, руки трясутся. Раз, второй, третий. — Ебучий случай! — я с дури отправляю зажигалку в бордюр. Пластиковый корпус, не выдержав силы удара, взрывается с характерным хлопком. Я с визгом закрываю голову руками, в моём сознании до сих пор раздаются выстрелы городского праздника. — У вас всё в порядке? — на плечо мне осторожно ложится чужая рука. В испуге отпрыгнув, я, наконец, нахожу связь с этой реальностью. Человек. Господи, Эда, какой же ты фрик. Он настоящий, ты больше не во сне. — А что, блять, похоже, что я не в порядке? — едко цежу я, даже не оборачиваясь. Зубы с силой сжимают фильтр, но сигарета всё равно прыгает в подрагивающих губах. — Да как вам сказать… — мужской голос мягкий, как кошачьи подушечки, игривый, но располагающий, — Зажигалку? На вытянутой руке в поле моего зрения появляется, солидного вида, бензиновая зажигалка. Я растерянно замираю. — Берите, берите, только имейте в виду, она у меня одна, — ладонь всё ещё зависает в воздухе, ненавязчиво, будто мужчина боится меня спугнуть. Или меня боится, учитывая, какая я истеричка. Я закатываю глаза, руки словно чужие, голова почти вышла из оцепенения, а вот тело не торопится. Медленно выдыхаю. — Спасибо, но не могли бы вы… — я оборачиваюсь к собеседнику с зажатой в зубах сигаретой. — Разумеется, — парень сразу понимает, о чем я, и галантно прикуривает мне сигарету. Я делаю огромную затяжку, и выдыхая дым, поднимаю глаза на мужчину — О! Ты.! Эда, соберись, ты сейчас всех людей распугаешь. — Мы знакомы? — мужчина с рассечённый бровью слегка хмурится и всматривается в моё лицо, пытаясь разглядеть в чудной дамочке свою знакомую. Конечно мы знакомы, я уже всё ваше блядское шапито знаю. — Нет, сорян, кажется, я обозналась, — говорю я парню, которого на похоронах не поделили Селёдка и Амели. Черт, интересно, а этот симпатяга вообще в курсе, какую грызню из–за него устроила Селенкина секретарша? Ведь по идее, раз он появился в еë фантазиях, они должны быть знакомы. А он красивый. Смущенная полуулыбка, серые, с зеленцой, глаза, и парочка кокетливых родинок на лице. Белоснежный халат отдаёт запахом луговых цветов, которые мешаются с типичным запахом больницы, и едва уловимым древесным парфюмом. Он неспешно закуривает, всё ещё не делая рядом со мной резких движений, — Пфф, я думала, врачи не курят, — я давлю из себя жалкое подобие шутки, и вновь затягиваясь. — Нуу… Я хирург, так что я ещё и пью как лошадь. Я смеюсь и давлюсь дымом. — Я думала, это киношное клише. — Конечно. Я просто пошутил. Но я рад, что вы улыбнулись, — он кивает на мои ноги, — Тяжёлый день? Я опускаю взгляд и обнаруживаю на заплеванном асфальте курилки свои ноги… в носках. Да ещё и в разных. На одном принт в виде стаканчиков колы, на другом гамбургеры с картошкой. Мда, Эда, спать иногда тебе всё же не мешало бы. — Вот блин, — сконфужено бормочу я и снова смеюсь. — Так задумано, отличный комплект, не находите? — Мне правда нравится, вот только на асфальте, всё же, прохладно, — он добродушно улыбается и протягивает мне руку, — Бертилак Отдесерт. Я на секунду вскидываю брови, не веря своим ушам, и заливаюсь хохотом, неловко хрюкнув, прикрываю рот рукой. — Простите ради Бога, серьёзно? Отдесерт?! Мужчина ни чуть не смутившись, смеётся вместе со мной. — У вас очаровательный смех, это что–то из мира животных? Я заливаюсь пуще прежнего, истерика кидает меня в другую крайность, и вот я уже вытираю выступившие от смеха слезы. — Да, меня воспитывали гиены. Мы снова друг другу улыбаемся. А мне он нравится. Весёлый, умеющий вовремя поддержать шутку, с толикой колючего юморка, и острым язычком, прямо как… — Реммао. Эда, дура, неужели ты снова запала на мужчину? Будешь прыгать по граблям, пока дыру во лбу не пробьёшь? — Заткнись, Эва, мы просто разговариваем. Отмахнувшись от назойливой «хорошей девочки», я протягиваю руку мужчине. — Эда. Скажите, Десерт, можно как-нибудь к вам, чтобы было не так смешно? — Просто Берт, — он уверенно сжимает мою ладонь, его рука тёплая и мягкая. — Берт, так значит, вы хирург? — я щелбаном отправляю окурок в мусорку и достаю следующую сигарету. Берт тут же услужливо протягивает зажигалку. — Да, а вы чья–то посетительница? Простите за навязчивость, но не каждый день в рабочей курилке встретишь подобную картину, — он неопределённо указывает на меня рукой, очевидно, имея в виду мой приступ ярости. — Как вы и сказали, просто тяжёлый день. У меня тут знакомая, — я на секунду задумалась, — Её жених очень занятой, деловой крендель, я что-то вроде няньки. Бесполезно трачу своё время, наблюдая за глубоко спящей дамочкой, — я заговорщически подмигнула, — Я думаю, я ей нравлюсь, только собеседница из неё так себе. — Деловой крендель, говорите? Вы случайно не о Селене Беллоуз? — Да хрен её знает, она не представилась, вы её знаете? — Я оперировал её. Печальная история, но на мой взгляд, не всё потеряно, люди выходят из комы и через несколько лет, так что не отчаивайтесь. — Надеюсь несколько лет мне тут сидеть не придётся. Не напрягайтесь так с сочувствием, мистер Десерт, мы даже не подруги. Как я и сказала, я просто нянька. Берт насмешливо фыркнул, подошёл к урне и затушил окурок о край пепельницы. — Что ж, в любом случае, ваша компания мне приятна, надеюсь, в вашем загруженном графике няньки будет больше времени на перекуры. — О, это вряд ли. Она та ещё выдумщица. Мы снова посмеялись. — Эда, я снова лезу не в своё дело, но вы уверены, что вам не нужна помощь? — А? — тупо переспрашиваю я, и рука касается солнцезащитных очков, висящих на вытянутой футболке. То-то Десерт меня с таким любопытством рассматривает. Заплывшая гематомой скула, потекшая тушь, засохшая корка ссадины на нижней губе, ах да, ещё и в одних носках. Ну чисто городская сумасшедшая. Действительно, такой спектакль не каждый день в рабочей курилке увидишь. — Да, Берт, это правда не ваше дело, однако прогиб засчитан, — я подхожу к урне и тушу свой окурок рядом с его. Надеваю на лицо очки, — Но знаете… Я, пожалуй, выделю в своём плотном графике, чуть больше времени на перекуры. Так что вполне вероятно, что мы встретимся снова. Зажигалку не забудьте. Он улыбается и смотрит на разлетевшийся по асфальту пластиковый корпус. — Я подарю вам новую, если вы выпьете со мной кофе. — Ещё чего?! Вы пробовали кофе в вашей богадельне? Нет уж, перекура с вас хватит, — улыбаюсь, и ещё раз, напоследок, пожимаю тёплую руку. Возвращаясь в больницу, я чувствую на своей спине заинтересованный взгляд хирурга. Всё встаёт на свои места. Возможно, Селена видела его перед операцией, и последний увиденный образ притащила в свои бредни. Нет уж, красавчик Десерт, я не стану твоей проблемой. А ты не станешь моей. Жизнь — доходчивый учитель.

***

Солнце садится, прочерчивая яркую оранжевую полосу по стоячей воде прудика городского парка. Я лениво тащусь домой, намеренно задерживаясь на каждом повороте. Мы обменялись с Дэймоном короткими «любезными» сообщениями, и он заехал навестить невесту. После того, как я свалила, разумеется. На расстоянии мы нравились друг другу больше. Сегодня я больше не погружалась в сознание спящей. Городская ярмарка забрала из меня все силы. Праздник удался. Меня беспокоило то, что Селена не знает, где воспоминания, а где сны. Пойманная ею пуля, очевидно, была частью её прошлой реальности, но сумасшедшая старуха появилась на празднике только благодаря богатой фантазии Селëдки. А если она сама не может отделить одно от другого, то как должна я? Просто по ситуации? В этот раз повезло, а в другой раз я могу не успеть отреагировать на предстоящую опасность, и тогда её блуждание внутри своих лабиринтов закончится уже наверняка. Как она там сказала? «Блуждать тебе в кольце из собственного мрака, и возвращаться каждый раз к началу» Больная баба, не старуха, Селёдка. Стало быть, она сама там по собственной воле, пусть и неосознанной. — Пфф, посмотрите на неё, какая несчастная, сидит в дерьме, строит из себя жертву, все вокруг неё прыгают, а она и довольна, — я хлопаю по карманам облезлой куртки в поисках зажигалки, — Да блин, точно. — Угу. Никого она тебе не напоминает? — Ты на меня что ли намекаешь, умница ты моя? — А на кого же? Строишь из себя жертву, ничего с этим не делаешь, живёшь по накатанной. Обвиняешь её в том, что она увязла, а сама-то ты способна сделать хоть что-то со своей жизнью? Зубы скрипнули, отдаваясь болью в заплывшей скуле. Сколько раз я это слышала? Нет, не от «хорошей девочки», она-то, как раз, в отличие от всех моих бывших знакомых действительно желала мне добра. От людей, которых мне всё-таки удавалось подпустить ближе, даже несмотря на Реммаовскую изоляцию. Узнавая меня ближе, те малочисленные на моём пути попутчики либо сочувственно лепетали какую–то пресную херню, либо давали бестолковые, неприменимые к моей жизни советы. «Какой ужас, Эвтида! — сказала мне однажды приятельница, с которой мы пили кофе раз в неделю, пока Ремм проводил время со своими друзьями, — Нельзя же так жить! Ты должна от него уйти!» — А то я не знаю! — я устало облокотилась на перила, что ограждали небольшой пруд, и не мигая уставилась на воду, пытаясь поймать хоть каплю спокойствия тихой, стабильной глади. Но хуже сочувствия и советов были только обвинения. «Тебе просто с ним удобно», «ты сама его провоцируешь, может стоит следить за своим бескостным языком?», «он чуть не придушил тебя за сигарету? Я не верю, Эвтида, ты оговариваешь его. Рем — хороший парень. Может, вам стоит походить к семейному психотерапевту?», «настоящая женщина никогда не позволит себя так унижать, ты ничего не делаешь, потому что тебя всё устраивает». Перед внутренним взором снова и снова вставали бывшие знакомые, в конце концов, однажды я устала настолько, что тоже стала изолироваться. Сама. Мне было легче терпеть всё это одной, чем слушать доморощенных советчиков, которые едва ли вообще понимают, о чем они говорят. Настоящая женщина. А как поступила бы настоящая женщина? Потеряла бы блядскую туфельку и уже назавтра её примчался бы спасать от дракона златокурый принц? Куда мне идти? Без рода, без племени, без крыши, без денег, без друзей. Совместными усилиями мы с Реммом так быстро вычеркнули из моей жизни посторонних, что в моем телефоне было три номера. Брата, который слышать не хочет о моих проблемах, Ремма, и Дэймона. Какая печальная картина. А что если я не нужна никому? Ремм терпит меня, он привык, я даже иногда думаю, что он действительно меня любит. Да и не всегда всё так плохо, у нас бывают и хорошие дни. Дни, когда мы счастливы. Смогу ли я полюбить ещё кого-то так же сильно? А полюбит ли кто-то меня? Ведь брат прав, я не подарок. — В деревянный череп только гвоздь забить, да, милая? В твою голову, видно, умную мысль уже не заселить. Вот они — планомерные труды Ремма, годы усердной работы, что бы убедить тебя, что ты никому не нужна. Не нужна ты, Эда, только самой себе. — Иногда мне кажется, ты одна у меня осталась. — Всегда пожалуйста, пошли домой? Мы с «хорошей девочкой» медленно двинулись вдоль пруда, ковыряя носком ботинка камушки гравия, что оставляли маленькие царапины на потертых от времени носах. Я услышала, как она тяжело вздохнула. — Ну-ка вытри сопли, — пристыдила я свою единственную воображаемую подругу, — Мы с тобой тертые калачи, это просто ещё один день. Мыслями я снова вернулась к Селене. Я ничего не знаю о ней, чтобы утверждать, что она сама не хочет выйти из своего морока. Я у неё тоже одна. И если единственный человек, который рядом с ней, будет так не серьёзно и легкомысленно относиться к её беде, не станет ли этот человек очередным советчиком-пустословом? Одним из тех, что постоянно окружают меня. Я вдруг улыбнулась. А что бы сделала Селена, будь она моей подругой? Такие как она вряд ли будут сочувственно гладить тебя по спинке, приговаривая какую-нибудь ласковую чепуху. Советы будет раздавать? Тоже вряд ли. У таких как Селёдка каждое слово на вес золота, и просто так, безрезультатно трепаться она не станет. В груди разлилось приятное тёплое чувство. На сколько я успела её узнать, такие люди, обычно, берут тебя за руку, и тоном не терпящим возражений, говорят что–то вроде: «Не ной, мы всё решим», и действительно решают. Не сливаются, не бросают тебя, не передумывают в самый ответственный момент, а чётко делают ровно то, что сказали. Иногда так хочется иметь рядом такого человека — крепость. Особенно когда сил бороться за себя уже не остаётся. Рядом с Селёдкой я чувствовала себя спокойно. Пусть я и знала, что моя крепость не имеет ни малейшего понятия о моём существовании, но это холодное спокойствие в каменном лице дарило мне чувство уверенности. К тому же, Селена была отличным слушателем, а я так давно ни с кем не общалась. Пытаясь потратить время, отведённое мне Дэймоном на сессию, но не желая вновь погружаться в истории ужасов спящей, я сидела в кресле её жениха, и закинув ноги в ботинках к ней на постель, листала новостную ленту. Зачитывала ей особенно саркастичные, циничные шутеечки. Почему-то мне казалось, что ей понравится. И мы хохотали. Точнее, хохотала я. Но почему-то безразличное, слегка повернутое в мою сторону лицо, больше не казалось мне чужим. Я чувствовала себя наполненной, я наболталась, насмеялась, меня, наконец, выслушали, и не напичкали дерьмовыми советами. Это было приятно. Надо бы принести свою подушку из дома, не могу же я всё время забирать Селëдкину. Почему-то теперь, оставлять безвольную голову на жёсткой койке, совсем не хотелось.

***

— Рем? Ты дома? В прихожей было темно, я, сощурившись, вгляделась в тёмное пространство, не нашла у двери его обуви, и включила свет. Взглянула на часы — если он сегодня и придёт, ему будет не до меня. А значит, этот вечер мой. Прекрасно, я чертовски устала. Порывшись в ящике кухонного стола, я нашла ещё парочку раздолбанных зажигалок, на моё счастье одна даже работала, забрав посеревшую от времени пепельницу и дешёвую банку энергетика из холодильника, я направилась в свою спальню. Увиденная мною сегодня сцена больше не вызывала во мне страха, вместо этого я чувствовала усталость, и вновь, раз за разом прокручивала в голове все детали, пытаясь уловить смысл этих сновидений. Задержавшись возле ванной, я прислушалась к своим ощущениям, если Ремм придёт в дурном расположении духа, я, возможно, не выйду из спальни до самого утра. Лучше не попадаться к нему на глаза, когда он зол. Наученная горьким опытом, я воровато оглянулась на неподвижный дверной замок, ожидая в любой момент услышать поворачивающий задвижку ключ. Тихо. Словно не у себя дома, вжав голову в плечи, я все-таки решила юркнуть в туалет впрок. Облегченно я вздохнула только тогда, когда за мной закрылась дверь спальни. Повернула хлипенький фиксатор дверной защёлки. Мне кажется, открыть подобную дверь может даже пятилетка, но если я не начну отстраивать вокруг себя собственную, пусть даже и ненадёжную крепость, я просто сойду с ума. Я никогда не спала без фиксатора. А вот Ремм в своей спальне пользовался замком, его спальня всегда была для меня закрытой территорией. Он запирал её снаружи и запирал её изнутри. «Хорошие девочки не суют свои наглые носики в чужую комнату, Эда». Замок он врезал сразу же, как мы разъехались по разным спальным, к тому времени мы оба поняли, что начинаем выходить из-под контроля. Он из своего, а я из-под его. Я научилась справляться со своими силами, контролировать их, понимать. Я научилась бродить у него во сне, целиковая, физическая. Мы могли касаться друг друга, по пробуждению Ремм помнил меня в своих снах. С моей помощью они были управляемыми, подвластные идеям, сюжетам, пожеланиям. Так появились разные спальни и замок на его двери. Он никогда бы в этом не признался, но теперь, видя, на что я способна внутри его собственной головы, он до усрачки меня боялся. Во снах я была неуязвимой, я любой момент могла рассыпаться золотым песком и слинять из любого ночного кошмара, оставив за собой неуловимый шлейф всех ваших сокровенных страхов, которые так же с помощью моей лёгкой руки могут появится в спящем мозгу. Поэтому замки у него, у меня. Мы день изо дня живём, гадая, кто кого раньше сведёт в могилу. Соревнование, в котором победителей не будет. И однажды, я его выиграю. Даже если при этом проиграю собственную задницу.

***

Селена стоит напротив меня, её глаза наполнены слезами, губы сжаты в тонкую линию. — Это я виновата, — едва слышно шепчет она, прикрывая в груди зияющую рану. Я в ужасе смотрю на раскуроченную грудную клетку, ткань блузки висит обрывками, торчащие рёбра своими острыми обломками разрывают нежную кожу. Селена ладонями придерживает своё сердце, что уже не в теле. — Забери, я не заслужила, — она протягивает мне всё ещё пульсирующий почерневший орган. Он кровоточит смолой и подгнивает, её ладони покрывает чёрная слизь вместо крови, — Мне не спрятаться от себя, и не уйти от собственной черствой души. Внутри ужасающей дыры я вижу розоватое лёгкое, в котором тоже торчат обломки костей. Земля будто подаётся мне на встречу, я чувствую острый приступ дурноты, в глазах мутнеет. — Ты чего с собой сделала?! — чужим, севшим от страха на пару тонов голосом, спрашиваю я. — То, что должна была, к этому давно шло, это всё моя вина, — она берёт одну мою руку в свою и с влажным шлепком вкладывает мне в нее своё сердце. Я чувствую движение на своей ладони. Тук-тук. Тук-тук. — А теперь уходи, оставь меня. — Нет, нет, нет! — в панике я пытаюсь вернуть орган на место. — Селена, так быть не должно! Не надо, пожалуйста! Она больше не отвечает, лишь безумно улыбается и смотрит сквозь меня пустыми глазами. Я отшвыриваю её руки от груди и пытаюсь вернуть всё на свои места. Мои ладони царапают обломки костей, когда я пытаюсь вставить сердце в разорванную грудь, с пальцев капает моя кровь. Селена не сопротивляется, смеётся. — Наивная, это всё бесполезно. — Нет, нет! — слова не приходят в голову, заевшей пластинкой крутится «Так быть не должно». Стук сердца оглушает меня, разрывает барабанные перепонки. Тук-тук. Тук-тук. Я протискиваю сердце между рёбер попутно наделав в нём несколько режущих ран, и пару голубоких царапин на своих кистях и запястьх. Изо всех сил зажимаю страшную дыру, что смотрит мне прямо в душу, руками. Тук-тук. Тук-тук. — Пожалуйста, пожалуйста, Селена, помоги мне! Верни всё как было! Тук-тук. Тук-тук. Нет сил смотреть, как под ногами Селены скапливается чёрная лужа, как в эту лужу капают алые капли с моих ладоней. — Умоляю, не делай этого! Селена с улыбкой переводит взгляд на меня. — Какая же ты глупая, жалкая и трусливая. Я всматриваюсь в жёсткое лицо, по моим щекам бегут слезы. Тук-тук. Тук-тук. Молодое, холеное лицо Селены обвисает. Губы и щеки проваливаются в полупустой рот, из которого мне улыбаются остатки гнилых зубов. Насыщенные серо-зелёные глаза выцветают, заволакиваются мутной плёнкой, в углах разбегается сетка глубоких морщин. Медные волосы седеют, редеют и осыпаются на пол в чёрную вязкую лужу. Она безумно хохочет. Тук-тук. Тук-тук. — Я проклята! — с истеричным визгом кричит мне в лицо она, — Проклята! В старческом лице я узнаю безумную старуху с ярмарки. Сознание не справляется с шоком, весь мир погружается в черно-кровавую лужу.

***

— Эда! Эда! Меня трясут за плечи. Голос кажется знакомым. — Эда! Ты там где?! Просыпайся! Я с трудом разлепляю глаза. В моей голове какая–то мысль, я должна её оформить. Это важно. А где, кстати, я? — Наконец–то! Ты здорово меня напугала, давно с тобой такого не было, — на меня смотрит обеспокоенное лицо Ремма. Искренне обеспокоенное. Вот так номер. Я осоловело оглядываюсь. Моя постель, на полу пепельница с полностью протлевшей сигаретой, когда я вырубилась? Рем смотрит мне в лицо и всё ещё безостановочно потряхивает меня за плечи. — Да проснулась я, проснулась. — Что это такое было? — Да ничего, — я вяло скидываю его руку со своего плеча. — Снилось, что грузовиком переебало, а это, оказывается, всего лишь ты. Реммао довольно хмыкает. — Язвишь? Это хорошо. Выглядишь очень уставший, — он ласково треплет меня по щеке, как ребёнка. — Рем, моя дверь была заперта. — Была, но я услышал как беспокойно ты спишь, подумал, может затянуло к кому-то, — он задумчиво смолкает. Я знаю, что его беспокоит. Ещё несколько лет назад, когда я не умела это контролировать, я могла «проваливаться» на довольно большие расстояния, и если это случается снова, значит замок на его двери меня не удержит. Когда мы только переехали сюда, меня то и дело затягивало к соседке снизу. Пожилая владелица франшизы кофеен была по совместительству сумашедшей кошатницей. Каждую ночь ей снилось, что она не закрыла окно в спальне, и весь её кошачий отряд пол ночи выпрыгивал из окна шестнадцатого этажа нашего элитного дома, пока бабка беспокойно ворочилась и охала. Спустя пару недель мне порядком надоела эта херня, и захотелось немного оживить соседкины кошмары. Я запихнула к ней в сон чёрного Стаффорда, размером со шкаф-купе, украсила собаку кроваво–пенной пастью, и пустила пса гонять бабку вместе с кошками по квартире. Та самая собака-убийца из журналов для домохозяек напугала соседку до икоты. Бодрвствующий человек скажет, что не бывает таких огромных собак, а я скажу бодрствующему человеку, что спящие всё воспринимают за чистую монету. Вдоволь отсмеявшись, я стёрла огромную псину в золотую пыль, и вернулась в свою спальню, в надежде, что в следующий раз меня будут ждать более интересные сновидения. Нет, мне не стыдно. Нет, я не скажу вам, как я это делаю. Но с тех пор прошли годы. Да, я прекрасно справляюсь внутри снов, контролирую свое состояние, но стихийные провалы с тех пор прекратились. Это было хорошо, ведь теперь моя жизнь больше не принадлежала ни спящим, ни мёртвым. Ведь теперь я делала это по собственному желанию, и мне важно было оказаться не менее чем в пяти шагах от объекта. Однако, когда Рем начал меня побаиваться, он быстро смекнул, что замка на двери теперь будет вполне достаточно. Проснувшись в ту ночь, я увидела нависающего над собой Ремма, он улыбался, вопросительно подняв брови, сказал, что я хохотала во сне. Я рассказала ему про соседку и мы смеялись, кажется, до хрипоты, а потом до изнеможения занимались сексом, до первых рассветных лучей. Губы дернулись в улыбке от воспоминаний, которые даже спустя столько лет тлеющем угольком согревали мне душу. Я внимательно посмотрела в глаза Реммао и решила попробовать отстоять свою территорию. — Прошу тебя, Рем, больше не входи в мою спальню без разрешения. Это был всего лишь сон. Мой сон. Не чужой. — Прости, больше не повторится, — он положил тёплые пальцы мне на шею, и я почувствовала свой пульс в собственном горле. Реммао в хорошем настроении, большая редкость, но иногда мне казалось, что когда он такой, я боюсь его ещё больше, — Я приготовил завтрак и позвонил тому заносчивому засранцу, который Дэймон, ты сегодня отдыхаешь. — Зачем? — Эд, ты похожа на привидение, когда ты спала последний раз? Я хмуро посмотрела на банку энергетика, пара стекших капель образовали вокруг банки сахарный липкий круг. — Вот и я про тоже, — с пониманием кивнул Рем, — Давай ты позавтракаешь, и снова ляжешь спать, а вечер проведём вместе, идёт? Сквозь плотную штору настойчиво пробивалось солнце, время наверняка уже близилось к обеду, я не чувствовала в себе ни малейших сил на сопротивление, поэтому просто согласно кивнула. Реммао осторожно коснулся губами моей щеки, я брезгливо сморщилась. У меня очень смешанные чувства к этому человеку, я готова убить за него, и готова убить его собственноручно, и с каждым днём я всё ближе к этому решению. — Ешь и ложись, а вечером помажем твои ссадины. Всё пройдёт, обещаю. Чмокнув меня напоследок в лоб он вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Нам сложно было существовать на таком небольшом пространстве вместе. Я лениво поковыряла любовно приготовленный завтрак и выкурила парочку сигарет с ароматным кофе. Он никогда не добавлял мне сахар, знал, что я люблю щепотку соли и корицы, и каждый раз, желая меня порадовать, варил идеально крепкий и бодрящий напиток. Почувствовав себя немного лучше и спокойнее, я снова устало завалилась на бок и принялась сверлить плотную занавеску взглядом. Долбанная Селёдка, доведёт меня до ручки. Ещё немного, и она станет моей последней клиенткой. Что мог значить этот сон? Я действительно так сильно устала, или эта та мысль, до которой я не дошла бодрствуя? Она считает себя виноватой, не заслуживающей жизни. У неё от этого такая нездоровая тяга к суициду? Кто эта старуха? А тот всадник в пурпурном плаще? Все люди во снах Селены реальные, это отпечатки живых людей, и я даже некоторых уже знаю. Я улыбнулась, в памяти всплыло добродушное лицо хирурга. Но кто те двое? Это что-то… метафорическое? Условная… совесть? Это что же надо было натворить такого, что бы так себя мучать? Утопить щенка? Я закрыла глаза ладонями, и с усталым стоном пару раз с силой ударила пятками по постели. Как мы оттуда будем выбираться, если она сама не хочет?! Что, черт возьми, я должна с этим сделать? Отпустить ей все грехи? Ну так это не ко мне, заказывайте другого шарлатана. Блять. Кажется, пришло время знакомиться. Вытягивать из неё все болячки. Что бы она там не натворила, я должна её убедить в том, что она ни в чем не виновата. Это мои деньги, в конце-концов, да и потом… Всем нам иногда просто нужен человек, который ни в чем вас не винит. Глаза снова устало закрылись. Наконец пришёл глубокий сон, без сновидений, без своих и без чужих. Проснулась я уже когда комната окрасилась в красный. Тело немного ломило от неудобной позы, в которой меня застал крепкий сон, но я впервые за долгое время чувствовала себя отдохнувшей. Ублюдок был прав, позвонив Дэймону. Я проспала почти сутки. С опаской выглянула в коридор, из гостинной слышался мерный бубнеж телевизора. Дома. Ещё бы. Я и не надеялась, что Ремм оставит меня сегодня в покое. Он чувствует, что накануне перегнул, а всегда, когда он понимает, что слишком плотно загнал меня в угол, он делает шаг назад, давая мне возможность из этого угла выскочить. Даже спустя столько лет мы не знаем, могу ли я на самом деле навредить спящему человеку. Все эти приколы, вроде собаки и соседки — просто морок. Даже если бы псина во сне перегрызла соседке горло, та бы просто проснулась от ночного кошмара. Но могу ли я реально навредить, мы не знаем. Каждый раз, когда я упираюсь лопатками в стену, загоняемая в угол, Ремм видит в моём взгляде, что однажды, я проверю. Проверю на нём, и он делает шаг назад. Жизнь наперегонки, кто кого больше боится, и кто кого убьёт раньше, мы всё ещё выясняем. С каждым его отступлением в дом приходит совершенно другое настроение. Завтраки в постель, уютные вечера за просмотром фильмов, прогулки по выходным, много шуток и смеха. Деньги, хорошие сигареты, подарки. Иногда он катает меня на байке, и я совру, если скажу, что мне никогда не приходило в голову, сидя сзади и обнимая родную спину, закрыть ему глаза руками, и чтобы мы оба, наконец, разбились к чертовой матери. Но пожалуй, я слишком труслива для этого. Потому что знаю, что если однажды задницу Ремма и будут на раскалённой сковородке жарить черти, то я буду там с ним, на этой же сковородке. Мою руку он не отпустит, никогда. И вот так мы снова и живём, влюблённые, счастливые, до первой моей оплошности. Как долго вы способны жить без косяков? День? Два? Неделю? Мой счёт идёт на месяца, а потом всё заканчивается. Заканчивается с ножом, заляпанным в масле, оставленным в кухонной раковине, или с забытой пепельницей на стиральной машине в ванной, или просто от того, что Ремму приедается счастливая жизнь, и всё начинается по новой. И во всём этом виновата я. — Нет, не ты, Эда. Он просто больной, мы обе это знаем. — Не сегодня, Эва, я просто хочу спокойный вечер. Набираю в грудь воздуха, как перед прыжком в ледяную воду, и захожу в погруженную в полумрак гостиную. — Ты правда остался сегодня со мной? — я сдержанно улыбаюсь, во рту горчит от страха, а к шее подбирается привычный за эти годы мышечный спазм. — Детка, ты проснулась, наконец. Падай, — он хлопает рядом с собой по дивану, — Закажем пиццу? Телевизор бросает лёгкий синий оттенок на лицо Реммао, на нём домашние шорты, вытянутая футболка AC/DC и длинный серый кардиган. Волосы забраны золотистым ободком и рассыпаются по всей спине, босые ноги утопают в крупном барашкообразном ворсе ковра. На руках небрежно облупился чёрный лак. Такой уютный и тёплый, домашний. Хочется юркнуть в полы этого кардигана и спрятаться от всего мира в этих уверенных объятьях. Спрятаться от него самого. — Эда? Я говорил тебе, что когда ты вот так вот залипаешь, то выглядишь довольно странно? — Да, не обращай внимания, я наверно не до конца проснулась, — я делаю осторожный шаг и сажусь рядом с ним. Он по-хозяйски закидывает руку мне на плечо и трётся носом об мою щеку. — Ну так что насчёт пиццы? Или можем сходить куда–нибудь? — Нет, я хочу побыть дома. — Как скажешь, — он целует меня в нос и берёт в руки телефон. Смотрит краем глаза на пульт и лукаво улыбается. Я сразу заражаюсь этим настроением, и выхватываю пульт из-под его пальцев за секунду до того, как он успевает схватить его. — Нет! Сегодня я выбираю! Телефон падает куда–то на пол, Рем обхватывает меня за талию, роняет на диван и начинает бесконечно щекотать. Я хохочу на всю гостиную, но продолжаю максимально далеко вытягивать руку, пока он пытается дотянуться до пульта. Мы брыкаемся, путаясь в его длинном кардигане, пару раз сталкиваемся лбами, но я всё равно побеждаю. Пульт всё ещё у меня. От веса Ремма у меня начинают ныть больные рёбра, но мы продолжаем смеяться как умалишенные, пока он не перехватывает своей широкой ладонью оба моих запястья и не зависает прямо над моими губами. — Я так люблю тебя, Эдс, ты даже не представляешь… — он смотрит мне в глаза и ждёт разрешения на поцелуй. — Фу! — всё ещё хохочу я, — Свали, нахрен, от тебя пахнет луковыми чипсами! А потом мы целуемся, и моя жизнь снова становится нормальной.

***

Дерьмо имени Реммао случилось со мной дважды. Первый раз это была та самая роковая ночь, когда я собственными руками удержала на этом свете для нас билет в один конец. А второй раз случился в погожий осенний денёк. Вот вам моё жизненное наблюдение — всё дерьмо случается в погожий денёк. И пока все вокруг (как тебе кажется) счастливы, ты изо всех сил пытаешься удержать небо, что вот–вот рухнет на твою несчастную голову. Я сидела на лавочке в парке, закинув ноги на сидение и задумчиво разглядывала свои старенькие, потрёпанные конверсы. Бывшая когда–то белоснежной подошва, теперь отдавала желтизной, а в текстиле появилась парочка протертых мелких дыр. Это были классные кеды, но последние дни было довольно дождливо и я постоянно моталась с сырыми ногами, денег на новую обувь у меня больше не было. У меня вообще мало что было. Вместо бывшей хорошей работы, теперь были мелкие грошовые халтурки. Вместо моей уютной квартиры в центре, теперь была пятикомнатная квартира, которую вместе со мной делило ещё семь неудачников, в самом дешёвом и злачном районе на краю географии. А вместо хорошей, дорогой обуви, теперь были вот эти вот, почти круглогодичные, кеды. С той аварии прошло два года, и за это время я потеряла всё, что могла. Я чувствовала себя раздавленной. Такое бывает, когда почти не спишь. Со мной жило ещё семь человек и самым страшном временем суток для меня была ночь. Меня швыряло от одного своего соседа к другому. Как только они засыпали, начинался мой личный конец света. Я училась это контролировать, но когда я была уставшей и невыспавшейся получалось плохо, а уставшей я была почти всегда. Со всех сторон на меня рушались чужие сны, чужие мечты и страдания. Бесконечная зыбкая пустыня из калейдоскопа незнакомых мне людей и непонятных мне образов. Сама я отсыпалась днём, в те редкие моменты, когда дома никого не было, что конечно не означало, что меня не затащит к кому-нибудь ещё, выше или ниже этажом. Что не означало, что меня не собьёт на перекрёстке машина, потому что я, например, «провалюсь» в продавца журнального киоска, который всю ночь пырил в сериалы и теперь пускал слюни на прилавок. Пару раз я, залипшая посреди дороги, становилась причиной мелких аварий. Рассерженные и расстроенные поцарапанными автомобилями водители, вызывали полицию, и меня, измотанную и ниспавшую то и дело мотали по участкам. А там начинались бесконечные тесты на наркотики, и в некоторых районах «чудилу» знали в лицо. Весь этот пиздец так разительно отличался от моей прошлой, довольно успешной жизни, что вызывал у меня только истеричный смешок. Сил на слезы уже не оставалось, на жалость к себе тоже. Осталась только злость, и вечный этот дурацкий вопрос «почему я?!» Почему именно я?! Почему моя жизнь пошла псу под хвост из-за херни, у которой нет ни названия, ни объяснения ни, блять, лечения! Иногда подкидывал денег брат, но лучше бы оставил меня в покое. В его «береги себя» после каждого уведомления от банка, слышалось что–то вроде «я не знаю, что с тобой за херня, Эда, но ты как обычно, и я не удивлён». И вот это вежливое снизхождение до непутевой сестры было обиднее всего. Мы с Исманом всегда были разные. Он был старше меня на пару лет, но всегда держался рядом со мной холодной, занудной стеной, распиная меня за каждую оплошность. Его всего такого из себя показательно-правильного всегда бесила взбалмошная сестрица, которая даже работу нормальную себе не нашла, а устроилась организатором мероприятий. В его картине мира это было несерьёзно. Успешный адвокат, с красавицей-домашней-клушей женой и двумя детишками, всегда думал, что организация мероприятий на языке порядочных людей означает «сторчаться на бесконечных вечеринках». Но ему было невдомёк, что я перестала искать его одобрения, когда мы разъехались, ещё будучи подростками. А когда стала делать успешную карьеру, и вовсе вычеркнула его из своей жизни. Одни нравоучения и бесконечный бубнеж. Пусть сидит со своей женушкой и моими племянниками где-нибудь подальше от меня, спасибо. Карьера действительно пошла в гору, стоило только сбросить с себя балласт в виде брата, который всегда принижал мои достижения. Моя студенческая подруга чуть ли не за руку притащила меня к своему отцу — хозяину довольно популярного ивент-агентства. После того, как она заверила его, что я женщина-праздник и без меня ему никак не обойтись, меня взяли на испытательный срок. С которого сняли уже через неделю, потому что я устроила такой разгромный девичник, что восторжанная невеста потом неделю писала отзывы. Правда замуж не вышла, потому что уехала с вечеринки с красавчиком стриптизером, но судя по отзывам, была вполне довольна исходом праздника. Вы не поверите, но через полгода в моём кабинете сидела эта самая парочка. Бывшая невеста и стрептизер, которые попросили меня заниматься уже их свадьбой. Смеялась я тогда до слез, и думала как скучно я живу. А будущие молодожёны смеялись вместе со мной, попивая кофе в кожаных креслах. Репутация шагала впереди меня, и уже через год в поисковую строку вбивали не название агентства, а моё имя. Телефонные контакты измерялись сотнями, а клиенты очень редко держали меня в стороне от своих праздников, и зачастую утягивали в пучину своего безудержного веселья. Дело действительно оказалось моим, я легко и быстро договаривалась о любых площадках, тонко чувствовала настроения и пожелания, и обзаводились всё новыми и новыми знакомствами. Помимо знакомств телефонная книга пестрила номерами одноразовых любовников и любовниц, мы все прекрасно понимали, что больше никогда не встретимся, однако обменивались номерами, и никогда друг другу не звонили. Такой вот обряд вежливости. Я была слишком занята обеспечением комфорта в своей жизни, и ввязываться в рутину отношений мне никогда не хотелось. Это больше по части брата, а моя жизнь — это нескончаемая вечеринка, на которую душных не позвали. Поэтому да, с каждым годом Исмановское «береги себя, Эда», всё больше звучало как «не сторчись, Эда», «не залети, Эда», «не вляпайся в какое–нибудь дерьмо, Эда». Спасибо, Исман, и иди на хер, вместе со своим жалостливым снисхождением. И Исман пошёл. Наверно, поэтому я сейчас сидела и разглядывала свои потрёпанные кеды. Потому что мы нищие, но, сука, гордые. — Курение вредит вашему здоровью, вы знали? — со спины раздался насмешливый голос, я закатила глаза, очередной гений пикапа, не иначе. — На пачке написано, умник. Отсутствие сна и бабла вредит ему куда больше. Шёл бы ты… — когда я обернулась, меня окатила волна липкого ужаса. Со мной часто случались ситуации из разряда «так не бывает». Но сейчас я всматривалась в смутно знакомое лицо, и думала «нет, ну вот так не бывает, точно». — Очаровательно, я тронут. Особенно тем, что, наконец, нашёл ту что искал. А вы почти не изменились, Эвтида. — А ты, насколько я помню, должен быть мёртв. Передо мной стоял тот самый парень, кровавый тормозной путь которого мне ещё неделю снился после аварии. Живой. Край верхней губы был рассечён старым глубоким рубцом, на правой скуле было несколько маленьких шрамов, в моей памяти снова всплыло неживое лицо, с впившимися в него осколками стеклопластика. Сейчас же на лице была улыбка, и лишь небольшие молочные полосы шрамов на смуглой, топленой коже, выдавали былую трагедию. — Мне повезло. Меня немного собрали, под завязку напичкали титановыми пластинами, вживили какой-то мудреный каркас в позвоночник, и вот я почти терминатор, — он улыбнулся, озорной, яркой улыбкой, — Так я присяду? Я задумчиво хмыкнула. — Ну если тебе не нужен мой байк и одежда, то садись. Мужчина рассмеялся, аккуратно снял мои ноги с сидения скамейки и сёл рядом. — Мне было нелегко вас найти, главным образом потому, что я плохо запомнил лицо. Ваши туфли в тот вечер, кажется, напрочь лишили меня памяти. — Напомни, как тебя зовут? — Реммао, — он протянул мне широкую ладонь, — Я очень хотел встретить вас, снова. — Я в шоке, — неловко буркнула я, и вложила в его тёплую руку свою ладонь, — Но я рада, что ты такой везунчик. Поздравляю, тебе выпал второй шанс. — Это не везение, Эвтида. Это вы. Я вам задолжал. Я востанавливался почти год, и очень долго откладывал эту встречу. Боялся, что это вас смутит, но за это время, вы уж простите, у меня была возможность заметить, как сильно меняется ваша жизнь. Я напряжённо сместилась к противоположному концу лавки, рука в кармане куртки сжала связку острых ключей, но я сдержанно промолчала. — Эда, — Реммао выставил руки в капитулирующем жесте, — Я не преследую никаких целей, я просто хочу вернуть должок. Я нашёл вас на записях с камер в ту ночь, ну и по фото мне удалось найти ваши соцсети. На самом деле, в наше время, довольно плевое дело. По спине пробежала стайка мелких мурашек. «Плевое дело», за мной почти два года наблюдает какой-то левый мужик, и делает вид, что всё нормально. — Ты звучишь как сталкер. — Послушай… — он с силой сжал переносицу, устало потер лицо и сам отодвинулся от меня ещё дальше, я расслабленно выдохнула, — Я не хочу пугать тебя ещё больше, я лишь хочу помочь. У меня друг в полиции, и я знаю, что ты варишься в весьма странном дерьме. Я могу только предположить, что твои постоянные приводы с подозрениями на наркоту, могут быть связаны с историей, что случилась с нами той ночью. Как и этот клоповник, — Реммао обвёл рукой старенький парк моего нового жилого района, — Ни один нормальный человек здесь не будет жить добровольно. Удивительно, что тебя ещё не застрелили тут. Кажется, мне пришлось припарковаться прямо на бомже, — мрачно пошутил парень, — Я не буду давить, я могу уйти, если ты хочешь, и больше обещаю не появляться, но позволь оставить хотя бы свой номер? Если тебя накроет всей этой хернёй с головой, позвони мне, идёт? Я ещё раз всмотрелась в лицо собеседника. «Хорошей девочки» в то время со мной ещё не было, и некому было меня одернуть от непрошеных мыслей. Я думала о тяжести этих красивых волос, они были собраны в тугой хвост и перекинуты через плечо вперед, слегка блестели в лучах обеденного солнца, и я всё не могла перестать думать о том, какими они будут под пальцами. Глаза были тонко подведены чёрным карандашом, который подчёркивал выразительный, миндалевидный разрез, и не скатывался в уголках. Грёбанный кудесник. Ещё один пункт в моём списке «Невозможно». Невозможно быть живым после того, что я видела. Невозможно так красить глаза, невозможно проехать пол города (а я уверена, что такие кадры в моей дыре не живут), чтобы притащиться в сраное гетто за девушкой и выглядеть так, как будто только что встал из кресла визажиста. Невозможно иметь такую роскошную гриву, таких волос просто не бывает. Невозможно иметь такой тягуче-сладкий, тёплого медового оттенка взгляд. А эти ноги… Нет, ну вы видели? Разве что не от ушей растут. Невозможно. Я облизала вмиг пересохшие губы, давненько у меня не было хорошего перепихона, как-то всё не до этого. — Что ж, я понял, нет так нет. Надеюсь, у тебя всё будет хорошо, со временем, — Реммао плавно поднялся, тяжёлая пряжка на кожаной куртке звякнула. — Подожди, подожди, — я схватила его за рукав, — Ты просто выбил меня из равновесия. Меня вообще последнее время очень легко… выбить. Мне бы не помешал собеседник, да и вообще, можно бы и кофе, можно бы и обед. В конце концов, благодаря мне ты всё ещё гоняешь на своём байке. Он рассмеялся и осторожно снял мои пальцы с рукава своей куртки. — Боюсь разочаровывать тебя, но я пересел на четыре колёса. Мне довольно страшно с тех пор, и я давно уже не лихачил. Но байк отставил, катать хорошеньких девушек, — он подмигнул, но эта реплика прозвучала так наигранно и фальшиво, словно бы он знал, что после такого тупого подката я непременно взъерошусь, и он просто дал мне возможность отбить этот удар. — Боже, — я скривилась и высунула язык, — Ещё хуже могла прозвучать только реплика из рекламы жвачки, так у тебя, красавчик, нихрена не выйдет. — Когда мою кошку тошнило шерстью, она корчила такие же вот гримасы, — Реммао широко улыбался, ждал от меня очередной шутки, но я решила уступить. — Да ну? — удивлённо наигранно спросила я, чувствуя как ко мне потихоньку подбирается первая волна смеха. — Ну да, — безразличным тоном, со смешком в голосе ответил он, — А потом она сдохла. Я выгнула бровь, Реммао едва сдерживал улыбку, а ещё через секунду меня прорвало на смех. Универсальный рецепт, не знаешь, что делать — смейся, к тому же, нет у него никакой кошки, и не было никогда, он просто издевается. Закончив обмен остротами и отсмеявшись, он подал мне руку. — С меня кофе и десерт, с тебя парочка охренительных историй, по рукам? — Годится! — я оперлась на предложенную руку и встала со скамейки. — Только к чёрту десерт, жрать хочу, умираю. У тебя есть зажигалка? Через полчаса мы сидели в Богом забытой кофейне. Нам пришлось облазить, наверно, каждую подворотню, чтобы найти заведение, которое не внушало бы трепетный ужас при одной мысли, от того, что может твориться у них на кухне. Но скучно нам не было. Реммао оказался приятным собеседником, и пока мы искали место для обеда, он рассказывал мне, как восстанавливался после операции, как он чертовски ненавидит автомобили, и как долго учился перебарывать свой страх, чтобы снова сесть на байк. А когда мы оказались за уединенным столиком у окна, он замолчал. И молчание затянулось. Я уплетала тыквенный крем–суп, и закусывала его сладкой пиццей с ананасом. Реммао улыбался мне, как диковинной зверюшке. — Ты чудная. — Ага, мне говорили, — промямлила я с набитым пиццей ртом, — Для моих историй понадобится что–нибудь покрепче лавандового рафа. — И у меня даже есть пара идей, которые тебе понравятся. Но перед этим я всё же хочу узнать, что с тобой случилось после той аварии. И я рассказала. Это было так приятно, хоть с кем–то поделиться своей бедой. С тем, кто тебе поверит, с тем, кто был там. Я всё говорила, и говорила, и говорила. Я чувствовала освобождение от тяжести в своей голове, а в горле образовался ком, который иногда подрывал мой голос. На душе тоже стало легче, хоть и на короткие мгновения, но я смогла почувствовать спокойствие и безопасность. Я рассказывала, как потеряла работу, как съезжала с жилья, как пристраивала брендовое, дорогое тряпьё, как продавала любимую коллекцию туфель. — Что, и те чудесно–зеленые? —разочарованно протянул Рем, он добавил в свой голос улыбку, но я слышала искреннее нотки сочувствия в голосе. — Да пошёл ты, — я фыркнула в высокий кофейный стакан. Рассказывала, как не спала ночами, как-то и дело вляпывалась в дикие истории. Как попадала в травмпункты, теряя связь с реальностью. Как поначалу постоянно плакала, а потом спивалась, потому что не было сил плакать, но вскоре поняла, что так только хуже, и алкоголь всегда влечёт за собой сон. А это непозволительная роскошь для человека, который не может удержать себя в пределах собственной спальни. И тогда я начала бесконечно сидеть на сахаре, на коле, энергетиках и литрах кофе. Здоровье летело в бездну. Мигрени, заторможенные реакции, эмоциональная нестабильность, вспыльчивость и полное отсутствие критического суждения к себе. Я чувствовала себя настолько двинутой, что как мне кажется, могла выкинуть уже что угодно. Особенно сильно меня это пугало в совокупности с навязчивой идеей закончить этот пиздец. Раз и навсегда. Реммао не перебивал, он сочувственно поджимал губы, и постоянно пытался поймать мой взгляд. Каждый раз, когда мои глаза встречались с этим тягучим мёдом, узел в груди становился меньше, а ком из невыплакланных слез снова позволял дышать. Официантки на нас косились. Мы просидели несколько часов, но мой сногсшибательный спутник выглядел так, словно мог оставить на чай в два раза больше дневной ставки, поэтому нам лишь вежливо улыбались. К тому же, полная посадка — это не про эту дыру, и не про этот район. Интересно, тут принимают карты? Или прогресс бежал отсюда, в ужасе сверкая пятками? Я сложила руки на столешницу, положила на них тяжёлую, вечно гудящую голову, уставившись на залитую солнцем улицу. — Господи, как я задолбалась, ты бы знал. Я не просила себе судьбы сраного песочного человека, я буквально не знаю, как я проживу с этим. А ещё я пиздецки хочу спать, всегда. Хоть здесь ложись. — Вообще, есть у меня одна мыслишка. Это прозвучит странно. У тебя нет планов на ночь? — А что, хочешь прокатить меня на байке? — я с ухмылкой поиграла бровями, веселиться не хотелось, но, черт возьми, кто же упускает такой хороший момент для шутки? — Ты чудная, — в очередной раз за вечер повторил Реммао, и мягко улыбнулся, — Но мне нравится. Если у тебя нет планов, тогда я знаю, где ты сможешь спокойно поспать. Я уставилась на него вопросительным взглядом. — Это где же? — Сегодня пятница, мы поедем туда, где никогда не спят.

***

Такое странное ощущение — сидеть в машине у мужчины, с которым ты познакомилась пол дня назад, и осознавать, что тебе даже некому позвонить. Некого предупредить, что не придёшь ночевать, некому скинуть номер машины, на всякий там хреновый случай. Я всегда была лёгкая на подъём, но понимание того, что тебя никто нигде не ждёт, и что соседи хватятся тебя в лучшем случае через неделю, всё же может быть довольно унылым. Я подавила очередной огромный зевок, и пониже сползла на мягком кресле, прикрыв глаза. Уловила, как музыку сделали немного тише. У Реммао было поразительно чувство момента, он мог внезапно замолчать, заставляя меня недоумевать, или наоборот, выхватить инициативу и завести десяток разговоров, не имеющих ничего общего с тем, о чем мы говорили. Поначалу это сбивало с толку, но спустя пару часов, я поняла огромное преимущество такого общения. Он очень тонко чувствовал, когда собеседнику нужно выговориться, и видел, когда собеседник перегружался эмоциональностью беседы, и тогда перехватывал инициативу, давая эмоциям остыть, а собеседнику зарядится на лёгких отвлеченных историях. Вот и сейчас, он убавил музыку, а ведь даже не смотрел в мою сторону, просто чувствовал. Мы молчали уже минут сорок, но в этом молчании обоим было комфортно. Монструозного вида, кроссовер цвета ополоумевшего апельсина (и этот парень ещё шутил про мои туфли!) плавно нёсся по дороге, и шум из немного опущенного окна меня убаюкивал. — Ты можешь поспать, мы в движении, вряд ли с тобой что-то случится. Если будем в пробках или на перекрёстках, я разбужу. — Да, я думала об этом… — я подавила очередной зевок, у меня череп треснет, если я зевну так ещё раз. — Но? — Да, без «но», — я съехала ещё ниже в кожаном кресле и скрестила руки на груди, — Разбуди, как приедем. Рем окинул взглядом мою вальяжную позу и хмыкнул. — Конечно, чувствуй себя как дома. Мне было всё равно, куда мы едем, я была благодарна за возможность поспать в дороге, в тачке, которая в десятки раз была лучше моего жилья. Да и вообще, не самая хреновая альтернатива одинокому вечеру. Поела, сейчас вот посплю, и может будут даже силы прожить ещё парочку дней. Стоило ли спасать этого лихача, чтобы он однажды накормил меня тыквенным супом? Наверное. К тому же, лихач был очень даже ничего. Машина плавно вошла в поворот, и я слегка приложилось головой о стекло, но сквозь накатывающий сон почти не ощутила удара, я могу спать хоть под турбиной самолета, чужих сновидений нет, и на том спасибо. Проснулась я от ощущения лёгкой вибрации на стекле, убаюкивающее чувство движения остановилось. — Я мог бы оставить тебя ночевать в машине на парковке, но думаю предложить тебе мягкий диван, плед и выпивку. Я сонно рассмеялась. Глаза слепило яркой неоновой вывеской, и я недовольно жмурилась. Веки слиплись, а на подбородке засохла полоска слюны. Я похожа на бродягу даже больше, чем обычно. — В этой тачке можно разбить грёбанный кемпинг, так что можешь оставить меня и здесь, — я направила на себя зеркало заднего вида, брезгливо сморщилась и вытерла подбородок. — Может тебе ещё и ключи оставить? —тон Реммао снова был шутливый. — А что, так можно? — парировала я и поправила сбившуюся на бок ветровку, — Где мы? — Пошли, кое-что покажу. Реммао вышел из машины и открыл пассажирскую дверь. Как только дверь открылась, я почувствовала на своём теле тяжёлые бассы явно клубного заведения. Подала Ремму руку, и вывалилась из машины как мешок с картошкой. Он придержал меня за локоть. С лёгким приступом ностальгии я рассматривала двухэтажный клуб с панорамными окнами. Пятница. Место, где никогда не спят. Этот парень сраный гений. — Пойдем. — Боюсь, я в таком виде фейс-контроль не пройду. — А тебе и не надо, мы идём через служебную дверь. Реммао правда провёл меня через служебный вход, который открыл своей ключ-картой. У меня появились вопросики к этому парню, но задать их не представлялось возможным. Потому что как только мы переступили порог служебки, меня снесло волной звука. Проходя по коридору мимо кухни и поста охраны, Реммао со всеми привычно здоровался. Отвечали ему сдержанно, сопровождая приветствия вежливым кивком головы, он же, в свою очередь, держался легко и деловито, как хозяин. Вопросики множились. Танцпол погрузил меня в дым, неоновое лазеры и удушающий запах табака и кальянов. Я расстерянно хлопала глазами. Я не знала этого места, хотя по долгу работы (поправочка, бывшей работы) знала почти все приличные заведения. А это заведение было из разряда элитных. Богатая обстановка, невероятно разнообразные бары, стеклянные полки, которые уходили под потолок, овальная сцена, шикарный паркетный пол, (в клубе-то, какой идиотизм) в лаундж зонах мягкие кресла-груши и угловые диванчики, цвета всё того же бешеного апельсина. Официантки выглядели так, словно их доставили сюда сразу после конкурса «Мисс мира», они сновали среди толпы в коротеньких шортах и шпильках, больше напоминающих шампур для мяса. А вот сама тусовка была настолько разношерстной, что рябило в глазах. Они больше напоминали рок фестиваль на выезде, нежели клубных завсегдатаев. Количество кожаных курток, тяжёлых ботинок, металических ремней, выбритых висков и пирсинга сбивало с толку. Даже бармены выглядели так, будто они только что соскочили с концерта Twisted Sister, что бы махнуть сюда, на радость гостям. Причёски ярких оттенков, обтягивающие стройные тела футболки, крашенные глаза и узкие джинсы, в которых наверняка едва ли возможно дышать. В высшей степени странное заведение, в приличный клуб фейс-контроль не пустил бы ни одного из них, а я знаю, о чем говорю. — Алиса, где мы? В гребанном зазеркалье? — я мягко потянула Ремма за руку и наклонилась прямо к его уху, что бы переорать музыку и пьяный гвалт. — Давай для начала найдём нам местечко потише, — он наклонился ко мне, и горячие дыхание опалило кожу. Видя моё глупое смятение, он улыбнулся, уверенно взял меня за руку, и повёл на второй этаж. На втором этаже располагалась кальянная зона, искусственный дым, смешиваясь с дымом табачным, создавал такую плотную белую пелену, что за этим туманом было невозможно даже рассмотреть гостей. В конце бесконечной вереницы выставленных в проход чужих ног и мягких пуфиков нас встретила пара свободных VIP комнат, с тонированными стеклами. Дверь гостеприимно пискнула, подчиняясь все той же пластиковой карте, и Рем легким толчком подпихнул меня между лопаток. — Давай быстрей, не хочу нарваться на знакомых. — Какое счастье, кондиционер! И воздух! — я зашла в просторную, хорошо вентилированную комнату, и блаженно вздохнула. В изолированной комнате мой голос вдруг показался очень громким, и я на мгновение смутилась. — Да, тут бывает слегка людно. Подожди меня пару минут, я принесу чего–нибудь выпить и перекусить. Ну и пожалуй позаимствую у охраны подушку, и возможно даже не сильно прокуренный плед. — Реммао победно улыбается, явно чувствуя себя свалившимся мне на голову, так необходимым сейчас, принцем. — Нет, нет, нет, погоди-ка, — я придержала его за рукав, — Я, может, и не в том положении, чтобы задавать вопросы, но всё же спрошу. Что это за место такое? Я ни разу здесь не была, и даже не слышала о нëм. Либо я хреновый организатор, что, конечно, исключено, либо… — Да, всё верно, это частное заведение. Ты правильно догадалась, — мой собеседник скрестил руки на груди, и поморщился в ожидании дальнейших расспросов, видно было, что отвечать он не горел желанием. — И судя по тому, что мы зашли со служебного… — продолжила я вопросительным тоном, давая ему возможность ответить на не заданный вопрос. — Да. Владелец этого места — хозяин нашего мотоклуба, — тяжёлый вздох, — Ну, и по совместительству мой отец. — Охренеть! Это чем же надо на жизнь зарабатывать, что бы позволить себе такую скромную прихоть?! — я свежим взглядом посмотрела на своего нового–старого знакомца, — Нет, не отвечай, не уверена, что хочу знать. — Давай ты пока постоишь тут, и похлопаешь глазами, а я всë-таки принесу нам чего-то полезного? — Ты внезапно превратился в язву? — я хитро прищурилась, — Что, проблемы с папочкой? Реммао хмыкнул. — Ты совсем без тормозов, да? — и смягчившись, добавил: — Но проницательная. Отрицать не буду, у меня есть неприятности, но, боюсь, тебе нужен другой уровень доступа, чтобы я стал выворачивать перед тобой душу, — Ремм лукаво улыбнулся, в глазах блеснул озорной огонёк, но флиртовать со мной, уставшей и едва стоящей на ногах, ему не позволило чувство такта. Я оценила сдержанность, но не удержалась от едкого комментария. Забросив руку ему на плечо, я по–хозяйски облокотилась на крепкого парня, он насмешливо на меня цокнул. — Значит, ты у нас богатенький Ричи, с дорогой тачкой, и типичной проблемой с деловитым папашей? И ты хотел отделаться от меня дерьмовым лавандовым рафом и тыквенным супом из Мейплз на окраине гетто? Ремм рассмеялся и приобнял меня за талию, подыгрывая. — Но я же привёз тебя сюда? А это значит, что я позволю тебе выкрутить из меня ещё пару удобных, для нас обоих, верёвок. Только не перегибай, Эвтида. — Да что ты! — я невинно захлопала глазами, — Я всего лишь сегодня выиграла самую крупную лотерею в своей жизни! Разумеется, весь приз пойдёт на благотворительность! Я же святая простота! Мы на секунду встретились глазами, воцарилось короткое молчание, а потом мы расхохотались. — Что ж, «простота», пузырь водки с тоником, для особых случаев, и мертвецкий сон? — Ты помнишь?! — я удивлённо на него посмотрела, вспоминая нашу первую встречу. Пальцы Реммао прошлись вдоль моей спины. — Я помню всё.

***

Я блаженно закурила, уставшим и затуманенным взглядом глядя на пустую бутылку. Мы просидели пару часов, и приглушенная какофония звуков за стеклом стала совсем сходить на нет. Мои внутренние часы сбились уже очень давно, но логика подсказывала, что за пределами клуба, наверняка, уже светает. Общение с Раммао давалось легко, он не был навязчивым, не задавал неуместных вопросов, и позволял мне делиться только тем, что я считала нужным. Сам он отвечал на расспросы не очень охотно, но довольно открыто, и за эти пару часов нам удалось выстроить вполне сносный доверительный фундамент. Моё беспокойство от того, что я черт знает с кем, и черт знает где уменьшалось, в соответствии с количеством водки в бутылке. Мы много смеялись, шутили, пару раз скатывались в казалось бы неуместный флирт, но рядом с ним всё было таким естественным и простым, что дискомфорта мы не испытывали. Я сидела на диване, закутав ноги в леопардовый плед и утопая в мягкости декоративной подушки. — Знаешь, леопардовый принт, это пожалуй, слишком, даже для меня. — Ещё скажи мне, что у тебя никогда не было подобных туфель, и тогда я окончательно сочту тебя врушкой. Я засмеялась, выпуская порцию дыма. — Были, конечно, но чисто для безумных плясок дома. Брат упëк бы меня в дурдом, если бы я вышла в чем-то подобном на улицу. Леопардовые туфли на чернокожей женщине явный перебор. Реммао, оседлавший высокий барный стул, и закинувший руки на спинку, мне подмигнул. — Уверен, всё смотрелось не так плохо, как ты думаешь. Я на секунду замялась, шутливое настроение улетучилось, а алкоголь потребовал срочно узнать, что он обо мне думает. — Рем, скажи, ты считаешь меня безумной? — Потому что ты поехала с незнакомцем черт знает куда, а теперь сидишь и выпиваешь с ним одна в запертой комнате? Я утвердительно хмыкнула. — Нет, Эда. Я не считаю тебя безумной. Я думаю, что ты на дне, и думаю, что тебе почти нечего терять. Я протяну руку, насколько смогу, ты сделала для меня тоже самое. Я не знаю, как ты будешь выгребать, но я правда постараюсь помочь. — Спасибо, ты уже сделал больше, чем даже мой родной брат. Я ценю это. Реммао бодро хлопнул ладонями по спинке стула и поднялся. — Ну тогда цени во сне. Пора закруглять нашу маленькую вечеринку, я, в отличие от тебя, не так крепок на выпивку, и кажется хочу спать. Он протянул мне пластиковую карту. — Дверь захлопывается автоматически. Сюда никто не зайдёт, — парень засмеялся, — Ну что ты так смотришь? Ты же не думала, что я останусь? Я фыркнула. — Ещё чего! Мне нужен другой уровень дна, чтобы я позволила тебе остаться. Он понимающе улыбнулся. — Разумеется. Поспи. Внизу почти все разошлись. Конечно, всегда есть вероятность, что какой-нибудь торчок уснёт в туалете, но я надеюсь, что сегодня тебе удастся поспать без путешествий. Я доеду до дома, прикорну на пару часов и вернусь за тобой. Спустишься, как отоспишься. Я сунула пластиковую карту под пепельницу на полу. — Тогда до встречи? — Спокойных снов, Эда. Магнитный доводчик мягко прикрыл дверь да хозяином, она пискнула, заблокировавшись. Мир вокруг меня плавно закружился, я сделала ещё пару затяжек и рухнула на подушку. Безумный вечер. Безумная жизнь. И слегка двинутая я. Тело жутко ныло. Небольшой диван явно предназначался не для того, чтобы вытянувшись во весь рост, на нём дрыхла взрослая лошадь. Кожа обивки неприятно липла к телу и создавала характерный скрип при каждом повороте с бока на бок. Я переодически выныривала из сна, разбуженная ломотой в собственном теле, и снова засыпала, потому что какая нафиг разница, что там у меня болит, если я могу спать? Когда я проснулась в следующий раз, то я вдруг подумала, что у меня нет даже номера Ремма. Как мне отсюда уходить? Как мне добраться до дома? Где, блин, я вообще? Попыталась вспомнить, хватит ли у меня денег хотя бы на метро, но снова уснула. Следующее пробуждение было более внезапным, и ещё менее приятным, у меня всегда так, я кайфую от жизни по нарастающей. — Блять! — я потерла затылок, которым приложилась о паркетный пол и растерянно села. С дивана на меня сполз плед, призывая остаться прямо на полу. Ну нет уж. Хватит, пожалуй. Я пару раз сонно моргнула, и вдруг поняла, что чувствую себя куда лучше, чем вчера. Давно забытое чувство отдохнувшего, пусть и недовольного тела. Что ж, пара синяков и затекшие ноги, вполне себе терпимая цена за нормальный сон. Я аккуратно сложила плед, постаралась по возможности поправить на себе одежду, и не думать, что там может твориться на голове. И как мне отсюда выбираться, скажите пожалуйста? Обещал придти за мной, обманщик. Я даже не помню, где тут выход. Ну не пойду же я обратно служебным ходом, в самом деле! Я прокатила ключ-карту по датчику и вышла в зону чилаута. Тишина, и лишь лёгкий остаток табачного запаха в воздухе. Медленно спустилась по лестнице, стараясь отмахнуться от вновь нахлынувшего чувства одиночества. Нашёл один раз, найдёт и снова. Если захочет, конечно. А если не захочет… Что ж, я хотя бы выспалась. Я запрещаю себе расстраиваться по этому поводу. Не до отношений сейчас, до себя бы, и то никак. На первом этаже мой взгляд приковала барная стойка, и лежащая прямо на ней знакомая высокая фигура. Неужели за мной вернулся? Как я злюсь на себя за то, что обрадовалась. Реммао беззаботно лежал на барной стойке. В звенящей тишине просторного зала, можно было расслышать невнятные шумы наушников. Одна стройная нога в высоком ботинке подергивала стопой в такт музыке и была перекинута через другую, согнутую в колене. Кожаные штаны обтягивали узкие бёдра, свешенная со стойки рука пощелкивала пальцами. Я тряхнула головой. Аппетитная картина, ничего не скажешь, вот только у меня и так всё сложно, и без мальчиков с обложки. И тем не менее… Он, так беззаботно лежащий, внушал в меня чувство спокойствия, казался мне единственной надеждой в сложившихся обстоятельствах, и чуть ли не даром свыше. Ну каковы были шансы, что ему придет в голову меня искать, помогать? Могу ли я просто уйти и не попробовать вытащить себя из дерма? Не ухватиться за так вовремя протянутую руку? Ну я же не дура, да? Я тихонько к нему подкралась и вытащила наушник из уха. Увидев меня, он словно засветился изнутри и согрел меня этим теплом. — Ну привет, — мягко прошептал он, не вставая. — Ну привет, — я слегка наклонила лицо, чтобы попасть в его поле зрения. — Хотел тебя будить, но ведь ключа-то нет. Думал, ты не проснешься. — Думала, ты не вернёшься. Давно пришёл? — Пару часов назад. — А если бы я ушла? — Мне бы позвонили, — лукавая улыбка. Неприятный холодок пополз по шее. Он оставил кого–то следить за мной, есть в этом что–то… пугающее. Я отмахнулась от этой мысли. Ну позвонили бы, и позвонили, в конечном счете, я здесь гостья, наверно, так и должно быть. Рем вальяжно приподнялся, и легко спрыгнув за барную стойку, подошёл к бару. — Выглядишь помятой, хочу сварить тебе кофе, будешь? — Хорошо бы знать сколько времени. — Уже вечер, ты проспала почти пятнадцать часов. — Ого, извини, надеюсь я не доставила тебе неудобств? Он лишь отмахнулся, лениво постукивая темпером по краю рожка. — Не парься, сейчас мы тебя маленько взбодрим, потом свозим куда–нибудь перекусить, и потом уже подумаем, что нам дальше делать. — Нам? Реммао вставил рожок в кофемашину и и недовольно поджал губы. — Ну, все мои предложения всë ещё в силе. Ты можешь не говниться и остаться, или можешь уйти прямо сейчас, но хотя бы взять денег на такси и мой номер телефона, — он скрестил руки на груди, и уставился на меня своими медовыми глазами. Как мне хочется остаться. Мне ведь, по сути, можно даже и не возвращаться в ту дыру, что я звала домом. У меня не было ничего ценного, что нужно было бы забрать. Пара тряпок и зарядка от телефона. Я смогла бы прожить и без этого. Может и правда стоит наплевать на всё и плыть по течению, которое меня завертело? Есть ли смысл воротить морду от предложения, без которого тебя явно ничего хорошего не ждёт? Я смотрела на крепкую спину отвернувшегося к кофемашине Реммао, которая сейчас казалась мне самым безопасным местом в мире, и задумчиво крутила в пальцах его наушник. — Щепотку соли и корицы, пожалуйста… Он насмешливо поднял брови. — Я не доверяю людям, которые не любят сладкое. Я рассмеялась. — Я тоже, но кофе предпочитаю чёрный и горький. — Как скажешь. Рем поставил передо мной дымящийся напиток. — Так что? Ты остаёшься? — Сначала я попробую твой кофе, — я хитро подмигнула, хотя ответ уже знала. Я остаюсь. Конечно, остаюсь. Такой журавль может и не уместится у меня в ладонях, но я хотя бы попробую. Горячий напиток ласково потёк по пищеводу, подслащеный тягучим мёдом внимательных глаз. Да к чёрту всё! Я приподнялась на ножках барного стула, схватила Реммао за ворот футболки, и настойчиво впечаталась в мягкие губы. Футболка возмущенно затрещала, парень замер, не отстранился, но и не ответил. Я прервала неуместный поцелуй и почувствовала себя неловко, с силой сжатые на футболке пыльцы начали неметь. — Эда, — острожно начал он, по прежнему не отстраняясь, — Если ты думаешь, что за помощь я потребую… кхм… нечто подобное, то ты здорово заблуждаешься на мой счёт. Я удивлен, и, возможно, даже обижен твоим поступком. Я не тот, за кого ты меня принимаешь. — Рем, мне плевать, — ну, это правда. Мне действительно плевать на то, как отчаянно и глупо я сейчас выгляжу, мне плевать, что он думает на этот счёт, ниже, чем была, я уже не упаду, — Я скоро своей несчастной головой пробью сраный Абиссаль, и если ты меня не удержишь, не удержит никто. Помоги мне, прошу тебя. Между нашими губами были сантиметры, меня затапливал стыд, отчаянье и жалость к себе. Всё это вышло двумя одинокими слезами из покрасневших глаз. Он аккуратно стёр их большим пальцем и тепло мне улыбнулся. — Черт, а ведь это была такая хорошая футболка. Я хотела было рассмеяться, но смешок утонул в страстном, сметающим все преграды, касании губ моего спасителя. Слов не потребовалось, этот поцелуй, жгучий и острый, говорил сам за себя. Каждое касание языка, каждое неловкое столкновение зубами, продолжающие трещать швы футболки, его тёплая рука, притянувшая меня за дреды так близко, что если бы не разделяющая нас барная стойка, мы бы вросли друг в друга тут навсегда, всё это шептало, обещало… — Я не отпущу, — выдохнул он мне в рот и снова впился в меня губами.

***

Я лежала на коленях Ремма, мы обожрались пиццей, на полу валялась пара пустых банок из-под пива. Телевизор перешел в спящий режим, освещая комнату только тусклым окном оповещения. Над ухом слышалось размеренное дыхание. Я замерла. Он никогда бы не позволил себе уснуть в моём присутствии. Осторожно, стараясь не разбудить, я повернула голову. Его глаза были расслабленно закрыты, рука запуталась у меня в волосах и он действительно выглядел спящим. Горло сдавило. Ненавижу его. Всем сердцем ненавижу. Я представила, как в моей грудной клетке стучит почерневшее от ненависти и злобы сердце, так похожее на гниющие сердце Селены. Я медленно протянула руку к вискам Ремма. — И что ты собираешься делать? — едко спросила меня «хорошая девочка», — Навлечь на свою задницу очередных проблем? Он не спит, Эда, он не дурак. — Я просто попробую. — Попробуешь что? Угробить нас? Если он откроет глаза и увидит, ЧТО ты хочешь сделать, он убьёт нас прежде, чем ты сможешь навредить ему. — Я не собираюсь ему вредить, я просто… хочу узнать, могу ли… Тело стало лёгким, колени под моей головой рыхлыми, взгляд заволокло золотой пеленой, я затягивала себя в лёгкую дрему своего мужчины. Я не знала, что собираюсь с этим делать, но пара хороших кошмаров ему не помешает. Пространство в комнате подрагивало, пальцы жгло раскалённым песчинками, ещё секунда, и я буду во сне. Может, подпалю его задницу пожаром, а может, просто задушу его подушкой, чтобы он больше никогда не проснулся… — Какого хрена, Эда?! Запястье с силой перехватили и вывернули, я сдавленно пискнула. Всё вокруг снова стало чётким, — Какого хрена ты всегда всё портишь?! Я же так стараюсь для нас! Стараюсь для тебя! — Не надо! Отпусти! Не трогай меня! — я постаралась выдернуть руку, но вторая рука Ремма уже схватила меня за волосы и притянула к его лицу. — Ты всегда была взбалмашной! Что бы я для тебя не делал, всё всегда заканчивается вот так! Винишь меня в нашем дерьме?! Почему ты никогда меня не слушаешь? Почему ты всегда делаешь всё мне назло? Ты губишь все мои усилия! А я так стараюсь любить тебя! Я замерла, как лось в свете приближающихся фар, и ждала, когда горящие ненавистью глаза уже, наконец, собьют меня. К горлу снова подкатывала тошнота, липкий ужас спутал остатки связных мыслей. — Ненавижу тебя и твои выходки! — прошептал он мне прямо в губы, и с силой за волосы скинул с колен, —Наведи здесь порядок, и не суйся ко мне до утра. Каждый раз, когда я пытаюсь всё исправить, ты пытаешься всё разрушить. И вытри сопли, это всё твоя вина. Рем пулей вылетел из гостиной, напоследок скинув с журнального столика кофейную кружку. Тёмное пятно сразу расплылось по ковру. Снизу в потолок уже стучала долбанная соседка. Я вытерла слезы, сглатывая горький ком в горле. Так и живём. В ожидании, кто кому раньше воткнет нож в спину. В жгучем, отравляющем пламени ненависти, что каждый год всё больше и больше пожирает нас обоих в жадной агонии. Наперегонки. И сегодня я снова проиграла. — А я говорила. — Да иди ты на хер!