Свидетельница твоих сожалений

— Как твой тихий час, красотка? Всë никак не выспишься? — я вытаскиваю наушник из уха в ожидании ответа. Мне, разумеется, не отвечают, — Чëрт, ты такая зануда. Скидываю свою пыльную куртку на кресло, в котором, обычно, несëт своë неустанное бдение жених Селены. Вообще, хороший, видимо, парень. Зря я на него нагнала. Полгода. Другой бы давно бросил еë. А даже если она и очнëтся, что дальше? Восстановление после такой глубокой комы может занять тоже не один год. И что? Он все это время действительно будет с ней? Пока она будет заново учиться ходить, говорить, держать ложку? Неужели и правда терпения хватит? Или он об этом пока не думал? Я сама себе усмехаюсь. Или, всë таки, где–то в этом убогом мире и правда существует любовь. Да и на урода, вроде, не похож. Я рассмеялась, и выключила музыку на телефоне. — А наш похож, Эда? — И наш не похож. Какая же я дура. Жизнь идëт, и ничему меня не учит. Однако, как легко бы жилось, если уродов можно было бы распознать с лица. Или хотя бы в первые полгода жизни, пока ты не увязнешь в этом дерьме, как муха. Я касаюсь прохладного виска Селены, возвращая ей возможность погрузиться в свои сновидения. — Как спится без кошмаров? Не заскучала? Что у тебя сегодня для меня? Подушка, кстати, моя, если ты помнишь, — я забираю подушку у Селены, аккуратно опуская ее голову на ровную поверхность койки. Скидываю ботинки и залезаю в ноги к спящей, — Нет, даже не думай. И не смотри на меня так, — равнодушное лицо Селены было направлено в белый высокий потолок, — Если ты подготовила там для меня порносеанс, то я ухожу. Давай лучше что–нибудь подинамичней, а? Я распечатала чупа–чупс, посмотрела на обертку, размышляя. Пожала плечами и сунула шуршащий фантик под матрас. Надеюсь, Дэймон найдëт, и весь перебесится. — Я знаю, ты скучала, я иду.

***

— Рабочий кабинет? Ты серьёзно? Вот тебе и подинамичнее. Я передумала. Можно порно? Селена на этот раз закинула меня в богато обставленный кабинет. Шикарный, черный, кожаный диван и такое же офисное кресло, придвинутое к тяжелому дубовому столу, в котором ярким пятном среди этого уныния выделялась сидящая Селена. Утопая в мягкости своего кресла, одетая в алый брючный костюм, она невероятно контрастировала со строгой обстановкой. Спящая была с головой погружена в работу. Я окинула быстрым взглядом полки позади еë рабочего стола. Какие–то грамоты в рамках непонятного мне назначения, много фотографий, где Селена жмëт руки тучным, очевидно, богатым мужчинам. Фотографии с Селеной, что держит в руках охапки цветов, очередные награды и грамоты. И везде одно и то же выражение лица, безразличия и легкой брегливости, словно все происходящее с ней, ее невероятно утомляет. Я оглянулась через плечо, глядя на ровную спину спящей. Это щёлканье клавиш утомило меня за пять минут нахождения здесь, как можно терпеть это дольше получаса? На столе лежал толстый ежедневник, и ручка, что лежала абсолютно прямо по отношению к кожаной книжке. Какое занудство. Мне всегда казалось, что это какой–то определенный тип поехавшей крыши, когда руки чешутся выровнять каждый предмет, что попадается на твоём пути. Больше на столе не было ничего. Ничего, что могло бы хоть что–то сказать о его хозяйке. Полностью обезличенное место. Компьютер, ежедневник и фотография. Я присмотрелась. Это было личное фото, не с мероприятий, как прочие. — Господи, Селёдка, это же барбекю, а не вручение титула: «Миллионерша года». У тебя всегда такая постная рожа? На фото она с Дэймоном стояла у мангала, у кого–то на заднем дворе. Дэймон стоял у нее за спиной, и мягко обнимал за плечи, как хрупкую куклу, и только пальцы, которые настойчиво впивались в тëмную кожу Селены, показывали, что он ни за что не выпустил бы из рук свое бесценное сокровище. Лицо его было счастливым. Он открытым взглядом смотрел на фотографа и ярко улыбался, обнажив почти все свои белоснежные, ровные зубы. За спящей было не видно, во что он одет, но голые ноги явно давали понять, что это были шорты, а широкие плечи, которые не могла скрыть фигура Селены, были обтянуты небесно–голубой футболкой. Он был одет по-простому, в соответствии со случаем. Чего, конечно, нельзя сказать о Селене. Идеального кроя черные брюки со стрелками, красная блуза с глубоким декольте, и солнцезащитные очки, выполняющие функцию ободка в рыжих, туго стянутых в строгий пучок волосах. Еë лицо выражало легкую снисходительность к месту, к окружению, к своему мужчине. Словно бы она всем своим видом говорила: «Ваша компания меня удовлетворяет, я готова потратить свое время». В руках она держала рокс, наполненный янтарной жидкостью и охлаждающими камнями. Я засмеялась. Ну конечно. Я бы удивилась куда больше, если бы увидела, как эта царица хлещет пиво из горла. Наверняка, в этой компании заранее знали кого ждать, и какие у нее заскоки. — Как вы вообще с ним сошлись? Что–то не похоже, что он такой же деревянный? Пальцы Селены продолжали носиться по клавиатуре, у меня мельтишило в глазах. Я скучающе оглядывалась по сторонам. — Селена, это даже не сон. Это воспоминание. Тебе правда нечего вспомнить, кроме своей работы? Жалкое зрелище. В дверь постучали. В приоткрытый зазор просунулась голова. — Можно войти? — голос показался мне смутно знакомым. — Нужно. Ты уже давно должна была принести мне документы, — спящая была настолько безразлична, словно бы она разговаривала с экраном своего ноутбука. — Простите, — в проëм полностью проскользнула небольшая фигура в синем офисном костюме. Девушка вжала голову в плечи, а рука, в которой она держала стаканчик с кофе, мелко подрагивала. Я наконец разглядела девушку. — Вот так встреча! Амели? Или как там тебя? Секретарша у Селёдки? А сколько пафоса в тебе было, когда ты надела на голову пушистую лебединую задницу! А ты, оказывается, просто сгусток нереализованных амбиций. Печально. Я смеюсь и присаживаюсь на краешек стола Селены, с удовольствием наблюдая, как зашуганная Амели нерешительно подходит к столу начальницы. Селена брезгливо посмотрела на бумажный стаканчик в руках секретарши, и тяжело вздохнула. — Амели, ты специально день ото дня доказываешь мне свою бесполезность? Или у тебя правда в голове не фиксируется информация, связанная со мной или работой? — Ч… что–то не так? — Боже мой, Селена, ты что с ней сделала? Она же и слова вымолвить не может. — Я тебе говорила буквально вчера, и неделю назад, и даже месяц назад, я терпеть не могу одноразовую посуду! Секретарша дернулась, как от удара хлыстом. — П… простите. Я переделаю. — Хватит с меня твоих извинений. Я быстрее сама сделаю. Сэкономлю свое время и нервы. Где документы? Амели протянула Селене папку, та бегло пробежалась по листам. — Прошу тебя, скажи, что ты просто забыла вложить остальное. — Я… я забыла вчера запросить факс, и сделала это только сегодня утром, вторая часть ещё не пришла. Но я приду завтра пораньше, и подготовлю все к вашему совещанию. Это было первое осмысленное предложение от Амели, что я услышала. По правде сказать, услышать еë было весьма непросто. Она постоянно запиналась в своем тихом бормотании, говорила едва слышно, нервно, и очень быстро. У меня такие едва живые, бесполезные люди всегда вызывали раздражение. Как она вообще дожила до своего возраста, если двух слов связать не может? Селена, видимо, была того же мнения. — Пораньше?! — она с силой ударила ладонью по столу, и медленно, с грацией хищной кошки, поднялась из кресла. По белой блузе Амели расплывалось горячее кофейное пятно, ее рука дернулась, когда спящая ударила по столу. Но она замершим зверьком смотрела на свою начальницу, и едва ли вообще осознавала, что по пальцам и блузке течëт кипяток. — Не просто пораньше, Амели, ты останешься на работе до тех пор, пока не придет факс. Потом ты подготовишь документы, принесешь мне их на стол, и только после отправишься домой. Даже если это займет всю ночь. А вот я приду пораньше, и если работа не будет выполнена должным образом, это будет последний твой рабочий день.       — Но… Вы же обещали отпустить меня на ярмарку… с дочкой, — секретарша смотрела в пол, глаза наполнялись слезами, — Она ждет меня.       — Меее, — передразнила я Амели, подражая козе и высунув язык, — Какой ужас, пока такие как ты — жуют сопли и строят из себя жертву, такие, как Селена — идут по головам и строят свою жизнь. Сейчас начнется прикрывание детьми, в попытках оправдать собственную несостоятельность, — я повернулась к Селене, — Обалдеть у тебя терпение. Я бы давно отправила эту блеющую овцу радовать другое начальство. — Я обещала тебе до того, как ты явилась ко мне в кабинет с заявлением, что ты не справилась с работой, которая под силу даже школьнику! Что ты мне предлагаешь делать, мм?! Остаться в офисе и сделать все за тебя? У меня, по-твоему, другой работы нет? Или ты считаешь, что наличие детей даëт тебе какие–то привиллегии передо мной? Мне, по-твоему, никуда не надо, и меня никто не ждет? Я не буду вытирать твои слезы. Иди и работай. А дочери так и скажешь, мама не способна справиться с поставленной задачей. Это твоя халатность оставила ребенка без праздника. Выметайся! Приведи себя в порядок, и позвони дочери. Не в силах больше сдерживать слезы, Амели прикрыла лицо ладонью, и пулей вылетела из кабинета. Селена устало опустилась на стул. — Бестолковая дура. — Согласна с тобой, подруга. В дверь снова постучали. — Я сказала нет! Даже не думай зайти сюда, пока не сделаешь свою работу! — даже не взглянув на дверь, прикрикнула Селена. — Добрый вечер. Кажется вы ждёте кого–то другого? — спокойный голос просочился в кабинет. Спящая удивленно подняла глаза на собеседника. — Я думала, это моя секретарша. Добрый вечер, не помню, чтобы у меня была назначена встреча. Я не могла забыть. — Дружелюбный, однако, у вас тон. Сейчас вы мне скажете: «Выйди и зайди обратно, как положено?» — О! Штицхен! Вся похоронная тусовка снова в сборе. Привет, суровый парень, а ты все такой же кирпичный. Вы идеальная пара! Я окинула взглядом мужчину, которого встретила в гребанном Оверлуке. Выглядел он, конечно, намного интереснее, чем в старомодном прикиде, в котором я видела его в прошлый раз. Лёгкая небритость, белоснежная выглаженная рубашка, и бейдж на шнурке. Роберт Штицхен УБН. Я фыркнула. — УБН? Серьезно, Селëдка? Вот так гости у тебя, так и знала, что ты торчок. — А вы можете? — Селена совсем немного растянула губы в улыбке, — Выйти, и зайти как положено? Тогда идите, и приходите, как вам будет назначено. — Меня пропустила ваша секретарша. Кажется, она не в себе. Я принес ей воды. — Не нужно ей воды. Из нее и так слишком много жидкости выходит. Она выполняет роль офисного фонтанчика, всё с ней нормально. Это обычное еë состояние. Я расхохоталась. — Не хотел бы я быть у вас сотрудником. Но у меня к вам дело, и сотрудничества, похоже, не избежать. — Только быстро. Я должна присутствовать на мероприятии. Штицхен подошел к столу и подал документы Селене. Она вопросительно подняла бровь. — Что это? — Мне требуется ваше разрешение на проведение операции на празднике дня города, что устраивает ваша компания. — УБН? — она кивнула на бейдж, —Какие дела у меня и моей компании могут быть с УБН? — У меня есть информация, что на вашем празднике будет варщик и диллер. Это людное место, к тому же, там много подростков, на таких мероприятиях наркоторговцы всегда удивительно активны. Я и мои люди выловят мерзавцев, не нарушая спокойствия праздника. Селена равнодушно пожала плечами. — Зато детишки знают, что такое ломка. Мне нет дела до вашей операции, я не позволю срывать мне мероприятие пустяками. — Вы удивительно циничны. — Ага, и поразительно занята, всего вам доброго, мистер… — Штицхен, — он протянул Селене руку, — Роберт Штицхен. Селена ответила крепким рукопожатием, не поднимаясь из кресла. — До свидания, мистер Штицхен. — И вы не подумаете ещё раз? — Нет, — припечатала его Селена. Роберт недовольно сощурился, но спорить не стал. Коротко кивнув, он широким шагом вышел из кабинета. — Ну и стервоза ты, подруга, — я наклонилась через стол прямо к лицу Селены, почти касаясь кончиком носа еë щеки, и вглядываясь в идеальное, холëное лицо, — Должна сказать, мне это откликается. Что–то в тебе есть. Знаешь, я думала об этом, ещё в нашу первую встречу, но спросить постеснялась. Как думаешь, если бы мы встретились в реальной жизни, как сложилось бы наше общение? Мы бы нашли общий язык, и стали лучшими подругами? Или спустя пять минут знакомства уже перегрызли бы друг другу глотки? Вот смотрю я на тебя, и не знаю, что мне с тобой больше хочется сделать. Дать тебе пинка под зад, что бы ты не была такой зарвавшейся сучкой, или пропустить с тобой по стаканчику, и посмотреть, умеешь ли ты веселиться. Интересно, как сильно бы она напугалась, если бы сейчас увидела, как кто–то разглядывает ее почти вплотную? Мои губы растягиваются в ухмылке. Я отстраняюсь от Селены и тычу чупа–чупсом в фоторамку. Потеряв равновесие, она падает с края стола, стекло, выпрыгнув из рамки, коротко перезванивается между собой. Селена подпрыгивает. — Бу! — я от души хохочу, — Какая ты нервная, травки попей, что ли, какой-нибудь. Спрыгивая со стола, я снова кладу за щеку карамельку, и направляюсь к двери. — Ну? Селëдка, мы опаздываем, ты не забыла? Такие, как ты, на встречи приходят вовремя. И ежедневник не забудь, зануда. — Да, — спящая кивает сама себе, — Чëрт с ним, с этим Штицхеном, мне нельзя опаздывать. Оставив заботы о разбившейся рамке уборщице, она берëт с дивана свою сумку и кладет в нее ежедневник. Я улыбаюсь. Ну надо же, все как по сценарию у нее. Не глядя в зеркало, отточенным, механическим движением, наносит свежий слой помады на губы, и уверенной походкой выходит из кабинета. Я едва успеваю проскочить за ней в открытую дверь. На празднике шумно и ярко, как и положено. Повсюду воздушные шары, или лежащие вдоль бетонных бордюров пустые, грустные оболочки от летающего чуда, что приводит в восторг детей. Тир с мягкими игрушками, прилавки с сахарной ватой. Праздник жизни, в центре которого — мыльная лошадь Селена. Я стëрла ноги, пока она здоровалась едва ли не с каждым встречным, проверяла билборды своей компании в каждом уголке ярмарки, принимала поздравления об очередном выигранном тендере, обсуждала благотворительность с какими–то немытыми хиппарями эко–активистами, или чëрт их знает, кто они вообще такие. Я скучала, я устала. Но Селену утомить невозможно, делая вид, что отдыхает, она каждый час обзаводилась полезным знакомством, при этом легко и снисходительно всем улыбаясь, как сопливым дурачкам. У меня мурашки от этой женщины. Купив себе бутылочку апельсинового сока, она, наконец, выдохнула. Не единого следа усталости на лице, если бы я не моталась за ней хвостом все это время, я бы и представить не смогла, насколько она вымоталась. Мы медленно брели вдоль разноцветных палаток. Переодически под ноги бросались визжащие и смеющиеся дети, Селена не обращала на них ни малейшего внимания. Для неë вечер подходил к концу, а все поставленные задачи, судя по всему, были выполнены. — Уже уходите? На поимку наркоторговцев не останетесь? — с нами сравнялся Роберт Штицхен, в небрежной гражданской одежде и без бейджа, волосы были нарочито растрепанны. Но даже так, засранец, выглядел прекрасно. — Какого… — растерявшись на секунду, Селена быстро вернула себе самообладание, — Кто позволил вам здесь присутствовать? Я не подписывала бумаги. — И вы очень усложнили мне задачу, но к счастью, некоторые из ваших соучредителей всё-таки подписали бумагу. Рот Селены на мгновение скривился. — И кто же эти… добросердечные, заботящиеся о благополучии нашей молодëжи, люди? Роб рассмеялся. — Я точно тебя где–то видела, уж не в полицейском ли участке? — Я вам не скажу. Но не переживайте, Селена, всë пройдет, как по маслу. — Каждый раз, когда меня кормят такими вот байками, случается какое–то недоразумение. — Знаете, я тут подумал, вы не скажете мне, какие у вас любимые цветы? Вы умеете заинтересовать, и я бы с радостью пригласил вас на ужин. Селена пристально смотрела через плечо Роберта, практически потеряв к нему весь интерес. Я проследила за еë взглядом, на той стороне широкого тротуара шла Амели, с девочкой лет десяти. Они держались за руки и о чем–то весело болтали. — Селена, вы слышите меня? — Без шипов, мистер Штицхен, без шипов. Вам не так больно будет получать ими по физиономии. Она пару раз вульгарно хлопнула его по плечу, и раздувая от гнева ноздри, направилась в сторону своей секретарши, оставив слегка удивленного, улыбающегося Роберта, одного. — Ну надо же! Бесполезная идиотка! Как только наглости хватило?! На что она рассчитывала, что меня тут не встретит? Непрерывный поток людей разделял Амели от разъяренной начальницы. Ленивой дурочке я не завидовала. — Мама, мама, там вата! Пошли скорее! — девочка отпустила руку секретарши и побежала в нашу сторону. Амели, улыбаясь, слегка отстала от своего ребëнка, не выпуская еë цепким, материнским глазом из виду. Девочка почти сравнялась с нами. Глядя в счастливое лицо ребëнка, Селена строго поджала губы, закатила глаза и раздраженно выдохнула. Она развернулась, и снова направилась к Штицхену, видимо, решив оставить разбор полëтов с секретаршей на потом, чтобы не портить ребëнку праздник. — Селена, вы вернулись. Так как насчëт лилий? У них много листьев, думаю, я мог бы это пережить. Я засмеялась, а Селена впервые за вечер искренне улыбнулась. — А вы не сдаётесь, да? Что ж, пусть будут лилии. Между ними оставалось ещë несколько непреодалëнных шагов, когда на той стороне тротуара раздался оглушающий выстрел. Началась паника. Роб выхватил пистолет из–под свободной рубашки. Селена испуганно вжала голову в плечи, жмурясь. Как только прошла волна оцепенения, она взвилась на него змеей. — Как по маслу, говоришь?! Цветами ты не отделаешься! Спящая рванула в поток в панике бегущих и кричащих людей. Раздался ещë выстрел. На этот раз, стрелял Роберт, в кого–то на той стороне тротуара. — Кора! — орала во всë горло находящаяся на грани истерики Амели, ища глазами среди бегущих людей светлую макушку своей маленькой дочери. Только сейчас я поняла, что Селена среди обезумевшей толпы ищет ребëнка своей секретарши. В нас врезались люди. Они роняли из рук вëдра с попкорном, липкую вату, и холодные напитки, забрызгивая друг друга. Лопались шарики. Воздушным хлопкам вторили выстрелы с обеих сторон дороги. Каждый раз Селена вздрагивала, у нее тряслись губы, но она продолжала сосредоточенным взглядом вглядываться в людей. — Кора! — рыдающая секретарша перекрывала даже звуки выстрелов. — Да ищу я еë, ищу, не ори, дура! —сосредоточенно бормотала себе под нос Селена, поворачивая голову в разные стороны. Люди спотыкались о брошенный мусор и падали, не успевая подняться, они прикрывали головы руками, что бы их не затоптали. — Селена, вон она! — я дëрнула Селену за руку, она почувствовав толчок, повернулась в мою сторону и наткнулась взглядом на ребëнка. Шокированная, дезориентированная девочка, стояла посреди тротуара, и не двигалась. Испуганные глаза были широко распахнуты, и из них непрерывным потоком текли слезы. Она была настолько напугана, что даже врезающиеся в нее люди не могли заставить ее сдвинуться с места. Селена нагло расталкивая локтями людей, двинулась в сторону девочки. Краем глаза я заметила бегущего в нашу сторону Роба, он зажимал рукой предплечье, между пальцев сочилась кровь. — Селена, уходи оттуда! — он пытался перекричать толпу. На его стороне у палатки с ватой, я увидела раненного в живот мужчину. Ситуация явно вышла из-под контроля. Мы добрались до девочки. Селена дëрнула еë за руку. — Давай размораживайся, пока у тебя мать не охрипла, — грубо кричала она в лицо испуганного ребëнка. — Селëдка, мы на линии огня! — я с ужасом смотрела, как в нашу сторону бежит озабоченный Роб, а позади ему в спину целится мужчина. Какая–то пожилая женщина, случайно, в панике, сбивает Штицхена с ног, они падают на асфальт. Очередной выстрел. Селена дергает на себя испуганную девочку и прижимает ее голову к своему животу, закрывая руками. Пуля, предназначенная Роберту, врезается ей между лопаток. Я зажимаю себе рот руками, в попытке подавить испуганный крик. Спящая ещë какое-то мгновение стоит на ногах, прижимая к себе трясущуюся девочку, а потом туфли подворачиваются, и она падает на бетон, царапая руки и ударяясь головой. Я подбегаю к ней, она лежит на боку, и в стекленеющих глазах отражается множество пробегающих мимо ног. Выстрелы продолжаются. Селена постепенно теряет сознание. Где–то здесь воспоминание должно оборваться. Я беру еë за руку. — Это, наверно, чертовски больно. Ты молодец. Скорая скоро приедет. Тебя увезут. И познакомишься со мной. Представляешь, как здорово! — я говорю с ней тоном, которым обычно разговаривают с приболевшими детьми — нарочито весёлым. Провожу пальцами по своей влажной щеке. Слезы? Я не сразу замечаю на ярко накрашенных красных губах капли крови, еë рот приоткрывается, она хрипит. К нам уже подбегают Роберт и Амели, которая пытается вывести оцепеневшую девочку из–под перестрелки. Я вижу, как узкую улочку заполняют полицейские. Они регулируют действия перепуганных граждан, и организовывают всем безопасный выход с ярмарки. Насколько это вообще еще возможно. Селена прикрывает глаза. Роберт спокойно смотрит, как она умирает. Я крепче сжимаю ее холодные пальцы. — Скорую! Скорую! — я, дура, забыла где нахожусь, и что никто меня не услышит, — Ты чего стоишь столбом, кретин?! Звони в скорую! По щекам бегут слезы, я раздраженно их смахиваю. — Блять, да что ж такое-то! Все вокруг начинают замедляться. Некоторые фигуры и вовсе останавливаться. Выстрелы прекращаются. Пространство становится вязким, а люди в нем словно в желе. Роб по-прежнему стоит, как болван, с одним и тем же выражением лица, не предпринимая никаких попыток позвонить. — Да что с тобой не так, придурок! Она же умирает! — я пыталась сохранить здравомыслие. Не может быть так, что скорая не приедет. Селена прямо сейчас лежит в больнице, относительно живая, а значит, кто–то же должен был вызвать скорую. Она не могла тут умереть. Я оглядывала улицы, по непонятным причинам, во мне нарастала паника. Всë в порядке, она не могла здесь умереть. Я еще раз крепко сжимаю еë ладонь. — Не в мою смену, Селëдка. Ты тут не откинешься, обещаю. Мой взгляд натыкается на пожилую женщину в лохмотьях. Она стоит рядом с палаткой сахарной ваты, игнорируя корчившегося от боли мужчину с ранением в животе. Старуха открывает рот в беззубой, мрачной улыбке. — Нет покоя нечестивым да, дрянь? — еë сверкающие ненавистью глаза прожигают спину Селены, — Отныне, все твои пути приведут тебя к тебе же. Не спрятаться от себя, и не уйти от собственной гнили и смрада. От собственной черствой души. Я безотчётно прижимаю почти бездыханную Селену ближе к себе. Я не хочу, что бы эта чëкнутая так на нее смотрела. Я не хочу, что бы она так про неë говорила. Старуха смеëтся, и еë смех внезапно раздается по всей площади. Закрадывается за каждый поворот, и забегает в каждую сувенирную лавку. Из дырявого балахона она достаëт иссушенный трупик змеи, которая заглотила собственный хвост. — Ты жалкая гадюка, Селена, не достойная своего имени, бессовестная девка! Блуждать тебе в кольце из собственного мрака, и возвращаться каждый раз к началу. До тех пор, пока ты сама себя не истязаешь. До тех пор, пока не погибнешь под гнетом своих поступков и сожалений. Будь проклята! Старуха истерично визжит, разрывая вечерний воздух, небо сотрясает оглушительный раскат грома, я чувствую эту вибрацию, даже сидя на холодном бетоне. Ну, блять, знаете ли, это уже какой–то сюр. Я крепче сжимаю узкие плечи Селены, мои ладони касаются влажного пятна на еë одежде, меня передëргивает от ужаса. — Пошла на хер отсюда! Конченная карга! Молись Богу, чтобы я тебя не задушила твоей собственной, дохлой рептилией! — Будь проклята, Селена! Меня на секунду ослепляет вспышка молнии. Открыв глаза, я ищу сумасшедшую в толпе. Кто знает, на что способны такие люди. Но никто, кроме меня туда не смотрит. Никто, кроме меня, вообще по сторонам не смотрит. Они все застыли, словно актеры между дублями. Осознание приходит ко мне слишком поздно, рот заполняет горький привкус адреналина. Сердце бешено колотиться, пытаясь сбежать отсюда. Не может этого быть. — Селена! Селена, это не воспоминание, проснись! — я изо всех сил впечатываю ладонь в бархатную щëку, — Селена, это сон! Ты слышишь? Ты в дерьме! Ëе веки едва вздрагивают, я встряхиваю еë, как тряпичную куклу. — Это сон, подруга! Ты запутала себя! Ты, стерва, запутала даже меня! — я хватаю еë за подбородок, из приоткрытого рта мне на пальцы вытекает струйка крови, — Все эти люди, все их реакции, поведение, фразы и мнения, это все создано тобой! Никто не позвонит в скорую! Никто, пока ты сама это не продумаешь! Селена, твою мать! — еще одна пощëчина, ее голова безвольно откидывается у меня на руках. Роб смотрит в пустоту, бегущие люди замерли вокруг в неестественных позах. Весь созданный Селеной мир остановился. — Милая, — я глажу еë по покрасневшей от удара щеке, грудь сокращается от недостатка воздуха, я начинаю громко, испуганно икать, — Вызови скорую, подруга. Пожалуйста. Прямо сейчас, ты же умрешь здесь. Веки Селены медленно поднимаются, она хрипит, и из накрашенных губ снова вырываюся капельки крови. Еë взгляд буквально на секунду кажется мне осмысленным, стеклянные глаза смотрят прямо мне в лицо. — По…жалуйста, — хрипло повторяю я, и меня прерывает икота. Из уголка глаза Селены скатывается слеза, она обмякает у меня в руках, и теряеет сознание. Но перед этим, все-таки, нажимает на play. Проспект заполняют крики и новые хлопки выстрелов, шум кричащих людей. Роберт в ужасе смотрит на умирающую Селëдку, окровавленной рукой выхватывает телефон из джинс и звонит в скорую. Он падает на колени рядом с ней, и пытается зажать ладонью рану между лопаток. Под алым костюмом растекается такая же алая лужица, гармонируя с красной помадой на потерявшем краски лице. Я сидя отползаю в сторону. Слезы бегут бесконечным ручьем, грудная клетка то и дело сокращается от непрерывной, истеричной икоты. Я вытираю щëки трясущимися пальцами, не замечая, как размазываю вместе со слезами по лицу Селенину кровь. Вдалеке воет сирена скорой помощи…