Мирное сердце

- Шеф. Голос Нечаева такой спокойный, такой мирный, что Сеченов… теряется, так и не давая команду на защиту. Он не верит, он не хочет верить в то, что тот, кто ему как сын, единственный близкий человек, пришел к нему, чтобы убить. Ещё и не один… - Ты всё ещё считаешь этого ирода своим шефом? - скалиться Муравьёва. А в следующую секунду происходит то, чего не ожидал ни Сеченов, ни она. - Что за..?!? Возмущение принадлежит уже другому голосу, металлическому, даже в бытие живым на человеческий походящий мало. Харитон не успевает удивиться до конца, потому что направивший криогенную струю на собственную тёщу Сергей проворачивает кисть, вытягивая, обдавая перчатку остатками холода. Коннекторы ХРАЗа мгновенно замерзают, покрываются льдом, как и пальцы майора, но Нечаев лишь выдыхает сквозь зубы, сдергивая с себя полимерную перчатку. - Дмитрий Сергеевич, у вас есть куда эту пакость деть? - А? Да, сейчас… - Сеченов огляделся, вспоминая подходящее. Благо, в кабинете имелись не только документы, но и части разработок, в том числе и изолированные, не подверженные влиянию нейрополимеров ёмкости, внутрь одной из которых и был помещен ХРАЗ. Нечаев облегченно выдохнул, тряхнул обмороженной кистью, позволяя крошкам льда слететь, и оглянулся на всё ещё лежащую в заморозке женщину. - Её бы тоже куда-нибудь положить. Я, конечно, сам могу провести допрос, но у нас не полевые условия. Волшебник, уже начавший осознавать, что на самом деле произошло, кивнул, отдавая приказ. - Левая, Правая, отнесите Зинаиду Петровну к ёмкости с Желе, где и разоружите. Проследите за ней вплоть до прибытия специалистов из Третьего Отдела, сопровождайте и на допросе, не давая навредить ни себе, ни окружающим. Близняшки кивнули со всей бережностью поднимая Бабу Зину и вынося её прочь. Нечаев, как и Сеченов, проводивший их взглядом, выдохнул, наконец-то расслабляясь, но внезапно услышал: - Серёж… иди сюда. Встрепенеувшись, майор посмотрел вперёд. Волшебник кивнул отодвинутое им кресло. - Нужно посмотреть, что у тебя с рукой. Секунду помедлив, П-3 кивнул, подошел ближе и просто рухнул в кресло всем весом, прикрывая глаза. Он устал. Ебучие пироги, как он устал… Сеченов, покачивая головой, отходит к одному из стенных шкафов, доставая аптечку - куда проще и быстрее оказать себе самому первую помощь, чем отрывать от дел кого-то ещё. Сергей открывает глаза от звука распылителя - Сеченов трясёт баллончик с яркой надписью “Непрем”, обрабатывая кисть сверху. Парой секунд спустя, когда коже начал возвращаться привычный цвет и исчезать зачатки волдырей, академик аккуратно перевернул кисть, обрабатывая её с другой стороны. Нечаеву становится тошно от собственной наивности, от мимолётного, но чуть не ставшего губительного сомнения, которое в нём старательно взращивали. За слабость, за чуткость к чужим словам. Неужели он действительно подумал о том, чтобы… Как же страшно, как же больно и стыдно всё это вспоминать! Волшебник, для удобства склонившийся на одно колено, уже закончивший с обработкой, греющий его ладонь собственными, мягким массажем и поглаживаниями - давно знакомое, родное, умиротворяющее зрелище. Нечаев вспоминает первые месяцы реабилитации, когда Сеченов возился с ним, как с ребёнком, знакомя с позабытым миром, заново обучая всему, в том числе самым простым вещам, с терпением святого помогая исправить ошибки и оплошности. Объяснял, как мог, нюансы его нового состояния, особенно предупреждая о влиянии холода, к которому из-за металла имплантов он стал чувствительнее. - Значит, ты… не поверил им? - Дмитрий уже знает по записям в установленных тут и там Ромашкам, о то, что произошло, но лишь в общих чертах. Он не знает, что именно Харитон и Муравьева рассказали Плутонию, и в каких подробностях. И он не знает, почему тот их в конце-концов предал, оставшись верным ему. - Поверил. - звучит особенно внезапный их ситуации ответ. - Но… - Но? Сергей смотрит своему Волшебнику в глаза, устало хмыкая. - Я вам не судья, Дмитрий Сергеевич. Я ваш цепной пёс. А пёс, в моём понимании, должен исполнять команды, быть верен и притаскивать хозяину интересные штучки. Сеченов косится на ёмкость с Харитоном, вспоминая Бабу Зину. Два заговорщика - куда уж интереснее и полезнее. Он отпускает чужую ладонь, которой только-только начало возвращаться тепло, вставая. Только вот, взгляд Плутония его не отпускает, поджигая что-то внутри стыдом и горестью, когда Дмитрий отходит к столу, говоря: - Обед? Тебе нужно тёплое еда и питьё для полного восстановления, да и подкрепиться не помешает… Нечаев лишь моргает и снова закрывает глаза, откидываясь в кресле, пока академик через Грушу отдаёт на кухню заказ.

***

Обед им доставляет Рафик, деловито катящий столик на колёсиках. Майор при виде него напрягается, тянет руку к оружию, но не нападает, лишь пристально следит за тем, как робот расставляет на столе тарелки. Всё честь по чести: два супа, два вторых, десерт, две корзиночки с хлебом и приборами и салфетками. Последними своё место занимают чашки, хрустальная лодочка с конфетами и печеньями, и пузатый чайник. Сеченов поджимает губы до белого, перемещает другое кресло ближе к первому, жестом предлагая Сергею присоединиться к трапезе. Тот подчиняется, хоть и ждёт, пока Рафик уберётся из кабинета. Стыд колет кончики пальцев иголками. Дмитрий ест, не чувствуя вкуса, размышляя над тем, что он должен сказать. Всё должно было быть не так… Он вспоминает разговор с Петровым, стискивая ложку. Кто дал ему право решать? Хотя бы собственная совесть, не позволившая направить труд его жизни на уничтожение себе подобных. Ох уж эти мальчишки-революционеры! Молодые, горячие, пылкие… Сколько каждый из них должен потерять, чтобы осознать, что при всём равенстве и братстве, воспринимаемое ими как высшая цель благо справедливости всем не принесёт? Скольких нужно им похоронить, чтобы осознать, что не каждый ими освобожденный этой свободы желает? Когда ему было четырнадцать, Империя пала. В семнадцать по его Родине, прикрываясь благочестивыми намерениями, бродили захватчики из чужих стран, устраивая концлагеря. В тридцать пять началась война, которую назвали Мировой, уже вторая на его веку. А в тридцать восемь пришла Чума, которая уничтожила более ста пятидесяти миллионов только в Союзе, лишь потому, что кучка безумцев решила, что так будет лучше. От последней они оправились, поднимаясь выше прежнего исключительно потому, что подготовленных перед войной запасов должно было хватить на втрое большее количество людей. Лишь потому, что все усилия бросались на науку, в попытках найти лекарство, они смогли разработать то, что помогает им до сих пор - Роботов. Он слишком много сил, времени, всего себя вложил в эту страну, в этот мир, в мечту, чтобы позволить чужой глупости и жадности разрушить это. Не говорите ему о свободе воли, революции и меньшем зле - у Сеченова каждое из этих слов на сердце кровью писано, своей и чужой. Если кто-то думает, что подвиг - умереть ради мечты, значит он никогда ею и не жил. Закон об эвтаназии до сих пор не отменили именно потому, что слишком много людей знало, как это тяжело - жить. Если кто-то думает, что открытый бой честнее, значит ему никогда не приходилось стаскивать чужие тела в общую могилу. Сеченов ненавидит смерти. И лишние, и необходимые - любые. Всю свою жизнь он боролся с ней так или иначе, защищая жизни близких и собственную, своими знаниями пытаясь сохранить чужие… Чувствовать её дыхание на своей коже он прекратил лишь пару лет назад. Смерть, взрывным порывом ласково взъерошив враз поседевшие виски, отступила без боя, забрав с собой Блесну, но оставив ему Плутония. И теперь, когда после их космического триумфа начали всё чаще звучать новые воинственные призывы, он не собирается снова её встречать. Всё для победы? Извольте, всё так всё…включая волю. Точнее, отключая её вместе с агрессивностью и деструктивными склонностями. Как можно скорее, хотелось бы сегодня, но придётся подождать всего пару дней до обуздания человеческой жажды крови и насилия. Сбоку слышится смешок. Удивленный Сеченов поворачивается, замечая, как вздрагивает в тихом смехе П-3, произнося: - А ведь я вам соврал, шеф. Были у меня кольца. Они… были очень важны? Военных привычек Плутония даже амнезия не изменила - ест он быстро, куда быстрее задумавшегося учёного, все тарелки уже чистые, и сейчас смеётся, грея обмороженную ладонь об чашку с чаем. Сеченов откладывает приборы, вытирая рот салфеткой. Раз уж Сергей первым начал честный разговор… - Да, очень. Это был мой вам с Катей подарок на свадьбу, обручальные кольца. Сергей на несколько секунд бледнеет, а после опускает взгляд на чайную гладь, пока Волшебник продолжает: - …а также особые бета-коннекторы к Коллективу, позволяющие сохранить автономию личности в общем массиве. Однако, если ты их не уничтожил напрямую, их ещё можно будет отыскать. - Правда? - удивляется тот и Сеченов кивает. - Правда. Эту функцию мы обговаривали отдельно, когда обсуждали подарок - Катя вечно теряла мелочи, боялась, что кольца тоже куда-нибудь пропадут. Крохотный маячок на базе безопасных изотопов и нейрополимеров, небольшой алгоритм, внедренный в Коллектив и зафиксированный на активацию лишь от трёх человек, и бета-коннекторы кинется искать все находящиеся в радиусе слышимости приказа роботы, распространяя команду другим свободным от серьёзных задач машинам. Нечаев смотрит исподлобья, с живым удивлением замечая: - А ведь вы скучаете по ней, Дмитрий Сергеевич. Тут уже впору удивляться Сеченову, но тот, несколько секунд задумчивой оторопи спустя, лишь кивает, бессильно выдыхая. - Да… - Пожалуй, он впервые, за долгое время, за все месяцы со смерти Кати, так отчётливо и сильно осознаёт эту тоску. Раньше не получалось, раньше были попытки, вина, дела, Серёжа, которому нужна была поддержка и помощь… На тоску, на грусть по той, что потеряли они оба, не было ни сил, ни времени. - Скучаете, хотя она всегда с вами рядом? Это не звучит укором, хотя и должно. Сергей смотрит пытливо и честно, застарелая, незнакомая, забытая его усилиями боль скорее чудится Сеченову, чем звучит в его голосе на деле. Дмитрий снова уходит в себя на несколько секунд, вспоминая, её и их, поневоле сравнивая, а потому отвечая слишком честно: - Это не Катя. - Екатерина Муравьёва, она же Нечаева, Блесна, девушка-искра. Вечный сорванец, едва ли достающий мужу до груди с самыми красивыми чайными глазами в мире. Тонкокостная, легкая по весу до летучести, но тяжелая нравом настолько, что даже Кузнецов, командир Аргентума, перечить ей не смел. И только Сергею удалось её покорить, впрочем, в последнем Сеченов не сомневался - кто, как не он? Не зря же, именно из-за своей эмпатии, сердечности, тот стал частью команды, сплотив их ещё сильнее. Так, что когда супруги подорвались в Болгарии, сослуживцы напрочь забыли о задании, направив все силы на то, чтобы доставить их к Сеченову живыми. К Волшебнику, единственному, как они знали наверняка, что мог бы вернуть их даже из мёртвых. … и с Плутонием у него это даже вышло, а вот Блесна… А вот Блесна, со своими короткими, в угоду упрямому нраву и службе стриженными мелкими кудряшками, плоская настолько, что бюстгальтер не нужен был, узкобёдрая и в целом сложенная по-мальчишески, совсем не походила на двухметровых крутобоких златокосых балерин с грацией ожившей ртути. Сеченов даже не знает, сделал ли он это специально, чтобы те не напоминали, кто является их прародительницей лишний раз, или в память о шутливых перепалках о том, какой бы она хотела быть, да не судьба. - Гибель её мозга была зафиксирована на двадцать второй минуте одиннадцатого часа от начала операции, на восьмой минуте остановки сердца. Нейрополимер смог сохранить часть её природы, в основном, навыки, но из-за повреждений мозга ему не удалось сберечь её личность, как это произошло с Харитоном. Мне… мне до сих пор стыдно за то, что я не смог отпустить её до конца. И её, и тебя. Он и так мучил его слишком долго. Некоторые врачи предлагали эвтаназию уже после первой неудачной попытки, едва увидев, что с ним стало. Это Сеченов упрямо стоял на своём, собираясь спасти единственного близкого человека, что у него остался вопреки всем законам, людей и мира. Дмитрий снова слышит смех, нет, настоящий хохот - П-3, напротив него, смеётся так, что чуть не расплескивает чай. - Элеанора, твою техническую мать… Кто ж знал, что эта технонимфоманка окажется права? Она столько раз говорила мне снять ХРАЗа… - он замолкает, отставляя чашку на стол. Так странно: это Сеченов отправил его в оживший кошмар, в опасность для жизни и разума, дав Харитону и Муравьёвой возможность манипулировать Плутонием. Это он виноват перед ним, а вину всё равно чувствуют оба. Один за то, что не дал умереть. Второй - что не позволил убить. - Почему ты остался со мной? Нечаев жмёт плечами, продолжая по-собачьи прямо заглядывать в его лицо, размыкая губы неловко, между оскалом и улыбкой. - Не захотел предавать. Столько был вашим…твоим зверем, - поправляется он, наконец-то переходя на ты. У Волшебника что-то внутри царапает, отпускает облегченно, как струну, что он слышит это, почти забытое, близкое. - Что так и не понял, чем плохо, если остальные будут такими же. Ты мне зла никогда не желал и не делал. А потом и вовсе вспомнил, что говорил на плёнке, что категорически против использования Восхода. Сомневаюсь, что ты стал бы использовать его сейчас, слишком горд, да и разработал его именно Харитон. Тем более… - Сергей осекается, прикусывая губу. Пальцы в колени впиваются, но после отпускают, когда он завершает: - Я не смог бы жить в мире, где тебя нет. Слышится хрип, Плутоний смотрит испуганно, бросаясь к нему, падает, запинаясь об ножки кресла на колени перед. И лишь когда звук повторяется снова, Дмитрий понимает, что издал его сам, пытаясь вдохнуть, сдерживая крик и слезы. Чужие слова отдаются в собственной душе. Тем, ни разу не сказанным, не оформленным даже, но заставившим его пойти на преступление перед чужой волей, спасая жизнь, что дороже собственной и сотен, тысяч остальных. Он бы тоже не смог жить в мире, где нет Серёжи, его мальчика. Нечаев выдыхает, привставая и неловко обнимая скрючившегося в плаче Волшебника. Чудны твои деяния, создатель! И пока ты одному из них позволяешь это, чудить, быть рядом, видя слабость, видя то, что не должен видеть никто другой, слезы на лице бога… Плутоний не то, что цепным псом или зверем быть согласен, а даже демоном. Тем более, в Аду и Лимбо он уже побывал. И выбрался. Они оба.