4.
28 апреля 2023 г., 01:48
Проснувшись утром в паршивом расположении духа, Гермиона решила пропустить рабочий день и отправила патронус Кингсли с сообщением о том, что приболела. Она лежала пластом на диване, почти не шевелясь и ощущая себя бесхребетной амебой. Апатия, навалившаяся на нее после чрезмерно эмоциональной встречи с Малфоем, грозилась совсем раздавить ее, превратившись в затяжной кризис.
Ей трудно было представить себе, как теперь смотреть в глаза мужу после того, как она опозорила его перед школьным врагом. Если бы Рон только узнал об этом, его бы удар хватил. Гермиона корила себя за то, что осталась в кабинете, несмотря на предчувствие беды, которое грызло ее изнутри при взгляде на Малфоя. Теперь она и на себя в зеркало не сможет взглянуть, ведь тогда придется столкнуться с откровенной правдой. Она никогда не любила мужа и жила с ним только из жалости и удобства, скорее, даже по привычке. Копать причины их брака глубже ей вовсе не хотелось. Лучше стереть себе память о последних двух днях и спокойно жить дальше, ничего не меняя. Но теперь она не могла.
Черт, с того момента, как Гермиона призналась вслух, она уже не могла оставить все, как есть.
Это осознание сверлило ей голову, заставляя проклинать Драко Малфоя и мысленно отправлять ему нелестные эпитеты, надеясь на то, что кара настигнет его, прилетев бумерангом.
День тянулся бесконечно долго, мучая Гермиону воспоминаниями о мельчайших подробностях приема. Тонкая, чуть кривоватая ухмылка Малфоя, его длинные пальцы, которые беспорядочно гладили ее по спине и волосам с непонятно откуда взявшейся заботой. Тогда она не осознавала того, что происходит, будучи в полном раздрае, но теперь пазлы постепенно собирались в общую картину. К вечеру Гермиона уже готова была поблагодарить «доктора» за шоковую терапию, открывшую ей глаза.
Сколько лет она бы обманывала саму себя, убеждая каждый раз, что «все в порядке, нужно лишь переждать трудный период». Период колебаний, который перешел в застойный кризис и обернулся полной атрофией каких-либо чувств к Рону. Даже его фамилию ей носить не хотелось — теперь Гермиона поняла, почему ее так раздражало официальное обращение «миссис Уизли» и она каждый раз просила собеседника обращаться к ней по имени.
Потратив целый день на анализ совместно прожитых с Роном лет, она пришла к выводу, что они совершенно разные и не подходят друг другу. Видимо, ее детская привязанность в свое время перекрыла доводы разума, из-за чего она и оказалась замужем за школьным другом. Гермиона приняла твердое решение расторгнуть их брак во что бы то ни стало, но перед этим ей нужно было основательно подготовиться: заранее организовать пути отступления, придумать и обосновать уважительную причину разрыва, выбрать подходящий момент, а также найти новое жилье для Рона, чтобы не чувствовать себя виноватой, поскольку она была практически уверена в том, что он оставит общий коттедж ей. С другой стороны: захочет ли она жить в доме, наполненном воспоминаниями об их несчастливой семейной жизни? Вряд ли.
Теперь Гермиона опасалась лишь одного: того, что злопамятный Драко Малфой растрезвонит ее тайну на весь волшебный мир. Наверняка завтра в «Пророке» выйдет разгромная статья о неудачном браке героини войны, которую насилует собственный муж. «Тоже мне герои», — скажут разочарованные читатели. Рон не вынесет такого позора. Мерлин, он будет разбит.
Почему Гермиона постоянно думала о других в первую очередь? Даже в этом случае, когда на кону стояла ее карьера и репутация, она опять переживала за мужа и его психологическое состояние, а не за себя. Чертов гриффиндорский альтруизм или ее личное качество? Синдром спасателя? Вместо того, чтобы жалеть ни о чем не подозревающего Рона, ей срочно нужно было разыскать Малфоя и заставить его молчать любым способом, чем она и решила заняться под вечер, как раз в тот момент, когда сквозь закрытое окно в гостиную ее коттеджа просочился сгусток светлой энергии — светящийся патронус-гепард. Кому бы он мог принадлежать? Не успела она пуститься в составление теорий о хозяине посланника, как тот заговорил знакомым, слегка надменным голосом с извинительной ноткой.
— Приветствую вас, миссис Уизли, надеюсь, я вас не побеспокоил, однако... — тут сообщение прервалось, и Гермиона представила, как Малфой злорадствует перед тем, как сообщить ей о том, что теперь ее жизнь навсегда разрушена, — вынужден сделать это: принести вам глубочайшие извинения за свои методы работы и ваше состояние, к которому они привели. Хм... я не ожидал подобного эффекта, и все же это полностью моя ответственность. Если бы вы только позволили мне продолжить...
Прозрачный белесый гепард балансировал в воздухе над ее головой, приводя ее в смятение, словно ожидая от нее какой-то реакции. Гермиона даже на секунду задумалась: должна ли она ответить ему, прекрасно зная о том, что подобная мистическая иллюзия работает в одностороннем порядке. Патронус — лишь сгусток магической энергии, не способный обрабатывать информацию и вести диалог. И все же она смотрела на него, как на нечто одушевленное, и мстительно выпалила:
— Ну уж нет, Малфой.
— ...я смог бы исправить ситуацию. С нетерпением ожидаю вашего ответа с определением даты следующего приема.
— Какое нахальное самодовольство, — фыркнула Гермиона, наблюдая за растворяющимся перед ней световым пятном. — Я тебе покажу.
Она дотянулась до волшебной палочки на журнальном столике и, наколдовав ослепительно ярко светящуюся выдру, передала с ней короткое и красноречивое послание:
— Ноги моей больше не будет в твоей шарашкиной конторе, Малфой.
***
На выходных Гермиона впервые пропустила дружеские посиделки на Гриммо, сказавшись больной и уставшей, не в силах в лицо лгать близкой подруге. На вопрос Джинни о «том самом», присланный с патронусом, она ответила, что пока не успела посетить миссис Забини. Статья в газете о грязном белье геройской семьи Уизли так и не вышла, из чего Гермиона сделала вывод, что Малфой припас информацию для других целей. Возможно, он собрался ее шантажировать. Фоновая тревога из-за нерешенного вопроса постоянно сопровождала ее на работе и дома, заставляя сердце стучать в ускоренном темпе. Спустя еще пару дней в окно ее просторного кабинета в Министерстве магии постучалась сова. Звук бьющегося о стекло клюва трудно было с чем-либо спутать. Гермиона впустила серовато-бурую сипуху внутрь, отмотав от ее лапки свернутый пергамент. Получив щедрое угощение, крылатый почтальон улетел с довольным видом. Развернув письмо, Гермиона начала внимательно его читать, и строчки сразу поплыли перед ее глазами, когда она поняла, от кого оно.«Приветствую вас, миссис Уизли, да, это снова я.
Вынужден признать, что та малость абсурдная ситуация, что случилась из-за моей оплошности, не дает мне покоя. Я как профессионал должен исправить свою ошибку. Вы опять вынуждаете меня извиняться.
Я прошу у вас прощения, что бывает крайне редко, и уж тем более, никто не слышал от меня извинений дважды.
Тем не менее, долг обязывает.
Миссис Уизли, будьте так любезны, проявите снисхождение и согласитесь встретиться со мной хотя бы ради личных извинений.
В ожидании вашего решения,
Драко Малфой».
Должно быть, это ловушка. Неверие переполнило Гермиону, заставляя присесть за стол и застыть в изумлении, уставившись на невероятное письмо, написанное кем угодно, но не противным слизеринцем, которого она знала в школе. «Нет, не может быть такого», — кричал внутренний голос, и Гермиона даже закивала, соглашаясь с ним. Значит, Малфой хочет заманить ее к себе, чтобы привести в действие какой-то хитровыдуманный план. В ее сознании живо возник ухмыляющийся образ главного слизеринского змееныша, и она со злостью закинула письмо в шкафчик стола, задвинув его с громким звуком.***
Вечером Гермиона сидела перед огромным зеркалом, ослепляющим лампочками, утыкавшими его раму, в элитном магловском салоне красоты, где была нечастым гостем, поскольку мало времени уделяла заботе о внешности. Однако это был особый случай: она медленно, но верно реализовывала свой пока еще секретный проект под кодовым названием «свободу Грейнджер». Профессиональный стилист пару часов колдовал над ее волосами, пока она находилась в полудреме, прикрыв веки, решив, что хочет видеть только готовый образ. Когда Жанетт, приехавшая из Франции молодая, но уже известная мастерица, дала ей команду открывать глаза, Гермиона ахнула, увидев свое отражение. Это была не она. Не миссис Уизли, нет, наконец-то, это была Гермиона Джин Грейнджер. Обновленная и готовая к изменениям в своей жизни. Ее карие глаза загорелись, приобретя янтарный блеск, как в детстве при виде рождественской елки. Новая прическа молодила ее и подчеркивала изгиб изящной шеи. Ей определенно шло каре медового оттенка. Гермиона была довольна собой и чувствовала душевный подъем, который был необходим ей, чтобы пережить реакцию мужа на свой новый имидж. И не только на него. Ей предстоял тяжелый разрыв, и она пока не представляла, как к этому подступиться. Рон вернулся на следующий день и, как она и предполагала, впал в отрицание, увидев ее преображение. Он прямо высказал свое недовольство тем, что она с ним даже не посоветовалась, «плевать хотела на его мнение» и «испортила свою красоту», после чего, насупившись, промолчал весь вечер, что было ей только на руку, и ушел спать рано, не позвав ее с собой, как обычно. Аллилуйя. Гермиона ехидно улыбалась, странным образом не ощущая угрызений совести. Вот они — первые проблески свободы. Между тем, письма от Драко Малфоя исправно доставлялись одной и той же деловитой сипухой в кабинет номер сорок три, который находился рядом с приемной министра магии. Гермиона ежедневно угощала сову лакомством, забирая очередное послание, похожее на предыдущее, и, прочитав его, закидывала в ящик стола. Это становилось интригующим ритуалом. Она не отвечала бедовому сексологу, но каждый раз победно улыбалась, скользя взглядом по строчкам, выведенным аккуратным почерком. Малфой вновь извинялся и просил о встрече, угрожая навестить ее на рабочем месте, если она не согласится. Гермиона перестала опасаться того, что он раскроет ее, но продолжала напрягаться от мысли о том, что тут явно таился какой-то подвох. Джинни непрестанно донимала ее своим неугомонным любопытством, спрашивая по поводу похода к сексологу, и Гермионе пришлось пообещать ей, что предстоящий дружеский ужин в ближайший уик-энд обязательно состоится, иначе подруга ворвалась бы к ней домой с дикими глазами и неподъемным животом, требуя немедленного ответа. Что она могла сказать миссис Поттер? Что Драко, мать его, Малфой разоблачил лицемерную Гермиону Уизли, которая лгала всем окружающим, прикидываясь любящей женой? Какой конфуз, Мерлин. Стоит ли вообще сообщать об этом беременной волшебнице, подвергая ее угрозе выкидыша? Лучше отложить развод с Роном до безопасного времени. Однако и молчать не было мочи, поэтому Гермиона решилась поговорить с тем, кто мог бы, как она надеялась, понять ее, находясь между ней и Уизли, между дружбой и родством. Гарри был самой включенной и в то же время самой нейтральной стороной. Кто, если не он. Аврор Поттер всегда ходил на работе с серьезным видом. Глубокая складка на лбу стала неотъемлемой частью имиджа грозного главы аврората. Однако коллеги-женщины часто засматривались на него, хотя были прекрасно осведомлены о том, что спаситель волшебного мира — однолюб и примерный семьянин. На рабочем столе Гарри стояла его любимая колдография в золоченой рамке: улыбающаяся Джинни со смеющимся, еще маленьким Джеймсом на руках и он сам, непривычно довольный и расслабленный, каким его никогда не видели в Министерстве. Проницательные зеленые глаза смотрели на подругу с терпеливым ожиданием, пока она силилась связать два слова, сложив вспотевшие руки на коленях. Магловское кафе, которое они облюбовали на время обеда, было не совсем подходящим местом для задушевного разговора, но лучшим из всех возможных, так как оба не располагали лишним временем. — Тебе очень идет новая прическа, Гермиона. — Спасибо. — Ты хотела о чем-то поговорить? — Да, я… — Надеюсь, не о том, что Джинни жалеет, что вышла за меня замуж и теперь сидит дома с ребенком вместо того, чтобы летать… — Нет-нет, — нетерпеливо перебила его Гермиона, — не о ней. Она вполне счастлива с тобой. — Точно? Она не говорила тебе… — Гарри Поттер, — Гермиона впилась в него своим убийственным взглядом интеллектуального доминирования, призванным подавлять собеседника, — замолкни. — О… — Джинни любит тебя больше жизни. Мне это доподлинно известно с ее же слов. Ясно? — Да, — он расплылся в улыбке, смакуя ее ответ, — и я люблю ее. — Знаю, глупенький, — пожурила она его, состроив смешную рожицу, как в детстве, — это мы давно выяснили. — Я понял, — его глаза округлились от озарения, — ты тоже беременна? — Нет, Гарри, — отчеканила она и, помрачнев, сглотнула, ощутив горький привкус от его слов. — А что тогда? Только не говори, что отказалась от должности заместителя министра. — Откуда ты знаешь? — Кингсли сам сказал мне вчера, — беззаботно ответил Гарри. — Он сообщил мне о моем назначении только что, как раз перед обедом, — раздраженно выпалила Гермиона, нахмурив брови, — а ты знал уже вчера? Какого?.. — Только не обижайся на то, что я не выдал его. — Гарри, объясни-ка мне, почему министр доверяет тебе больше, чем собственному заместителю? — она повысила голос, сузив глаза, забыв на время о цели встречи. — Мы пропустили по бокалу эльфийского вина в его кабинете после работы, естественно, ну и… — невинно признался Гарри, потупив взгляд, — он долго рассказывал мне о твоих заслугах и достоинствах. Кингсли очень тебя ценит. — Ясно, но мы с ним еще не пили вместе, — смягчившись, улыбнулась Гермиона. — Все впереди, — подмигнул Гарри, вставая с уютного кресла, чтобы обнять подругу, — поздравляю, ты заслужила, но я уже все знал заранее. Между прочим, я ни минуты не сомневался в тебе. — Гарри, дело в другом, — грустно призналась она, высвобождаясь из его теплых объятий. — В чем тогда? — Сядь. — Так, — он выполнил ее просьбу, — говори, как есть. Гермиона глубоко вдохнула, отведя взгляд в сторону, и снова вернула его другу, только теперь в ее глазах стояли слезы. — Я не люблю Рона. Гарри поморщился, силясь понять смысл ее слов, которые никак не укладывались в его голове. Он беспомощно открыл рот, задав немой вопрос. — Ты услышал меня, — слеза покатилась по ее щеке, выпуская гнетущее внутри чувство, — я не люблю его, — дрожь в собственном голосе показалась ей отвратительной, обличающей ее постыдную слабость. — Вы уже определились с заказом? — не вовремя подошедший официант смутился, заметив, что клиенты даже не притронулись к меню, оставленному им на краю стола. — Нет, мы позовем вас позже. Сами, — командирский тон Гарри вынудил парня оставить их в покое. — Гермиона, я не знаю, что сказать. Друзья долго смотрели друг на друга: он с задумчивой грустью, она с безотчетным чувством вины. Слезы непроизвольно текли по ее щекам, омрачая картину. Гарри совсем сник, наблюдая за тем, как его сильная и непоколебимая подруга рассыпается на его глазах. — Чем мне помочь тебе? — спросил он, наконец. — Я могу что-то для тебя сделать? Поговорить с ним? — Нет, я должна сама, — обреченное выражение лица Гермионы причиняло Поттеру боль. — И Джинни пока не должна знать… ради малыша. — Да, ты права, — только и смог выговорить Гарри. Когда растерянный официант снова подошел к ним, пришлось заказать кофе, поскольку уходить они были не готовы. — Давно? — Поттер старался не смотреть на то, как она вытирает глаза бумажными салфетками. — Когда ты поняла? Я думал, у вас все хорошо. — Всегда, Гарри, — она не могла солгать ему теперь. — Внутри я всегда знала, что он — не мой человек. Посмотри на нас: мы же, как бегемот и фламинго. — Бегемот и фламинго? — он не смог сдержать смешка, разрядившего напряжение. — Надеюсь, ты фламинго? Она многозначительно улыбнулась в ответ. Пока Гарри пил заказанный горький кофе в угрюмом молчании, уйдя в себя, Гермиона благодарила высшие силы за то, что хотя бы лучшего друга она выбрала правильно. Он не выпрашивал у нее причин и подробностей, не обвинял и не осуждал даже взглядом, и за это она его глубоко уважала и ценила. — Гарри, — Гермиона взяла его за руку, — ты нужен мне как никогда. Ты же не оставишь меня? Если вдруг Рон… — она не смогла договорить, не желая думать о том, что будет после развода. — Если он заставит меня выбирать между вами, я сверну ему шею, — прямо ответил Поттер, — а моя Джинни перед этим надерет ему задницу.
