Я вывернут наизнанку (а ты где-то под моей кожей)

— Еще один день быть его другом, говоришь… Мише кажется, что его слова заставили шута задуматься, чего не бывало буквально никогда. Он засчитывает это себе в карму (хотя какая нафиг карма, когда ты на пороге смерти?), мягко улыбается и закрывает глаза. Вот и всё. *** — Это еще не всё! Еще ту кофту надо точно взять — Ладно-ладно, бери и беги будить папу. Нам уезжать скоро. У Миши явно дежавю. Это же уже было? Сегодня утром? Неожиданное посмертие, ё-моё. — А это не посмертие, дорогой Горшочек, — Шут кривится то ли от ехидности, то ли ненависти, — Это ад на земле, который я выторговал у своей милой женушки. Скажи ей спасибо, ведь ты теперь сможешь побыть его другом еще день. Всего день, к вечеру опять умрешь. Еще увидимся, Горшочек! Шут исчезает. Миша ещё пару минут сидит и переваривает: еще день? Ему-то? И что за жена? Он разве не плод больных фантазий Горшенева? Все мысли исчезают, когда Миша видит Сашу. Он-то уже успел с ней попрощаться, и видеть ее — как глоток свежего воздуха, ё-моё. Она прыгает ему на руки. Еще день он сможет побыть ее отцом. Миша обнимает ее крепче. И мысленно с ней прощается. *** Оленька этим утром еще прекраснее, чем прошлым-этим. Миша ласково гладит ее щеку, смотрит в глаза — и мечтает, чтоб они побыстрее уехали. Надо поскорее набрать Князя. Машина отъезжает, Миша смотрит вслед, отпуская их. Достает телефон и набирает сообщение. — Занят? Можем поговорить? Через пару секунд тишину разрывает трель входящего вызова. *** Они говорят весь день, весь вечер и почти всю ночь. Ближе к рассвету голос Андрея затихает, заплетается, перемешивается с зевками. Княже предлагает позвонить уже завтра, а сейчас поспать. — Андро, надо сейчас, понимаешь, да? Момент не упустить, ё-моё. — Какой момент, Мих? Я ради тебя готов на все, но прямо сейчас я или отрублюсь на ходу, или вывихну челюсть. Зевки Андрея и в правду звучат, будто у него кислородное голодание, и он своим громадным ртом по-рыбьи старается заглотить как можно больше целебного воздуха. Миша хочет и его отпустить, но что-то не дает. В горле ком. — Мих? Давай, созвонимся. Спокойной ночи… Ну или блин утра. Поспи, пожалуйста. В трубке тишина. Отключился. Вероятно, уже в полусне, обычно он не настолько груб, чтобы не дождаться ответа. Миша смотрит на разгорающийся за окном рассвет. Последний рассвет. *** Или нет. — Что, ты готов был сдаться на этом? Кхм, Горшочек, не подводи меня! «Ты сделал свой выбор, и я остановлю часы в две-над-цать дня и время снова! направлю! я вспять!» или как там этот твой друг пел? Давай проживем этот день до конца! Миша испытывает неподдельное счастье. Третий раз? Он не готов терять его. Оля и Сашка обняты впопыхах. — Ты куда? На даче остаться же хотел?.. Миша бренчит заклепками кожанки, пытаясь натянуть кроссовок стоя. На аккуратность времени нет. — Да я, знаешь, выгуляться схожу. До города съезжу. Я только туда, обратно, и назад, все хорошо будет, понимаешь, да? И улетает, не оборачиваясь. *** Они весь вечер пьют пиво, общаются и смеются. И что, что все, что Андрей рассказывает, Миша слышал уже вчера? Надо ловить момент. Надо запомнить Андрея таким. Другого шанса не будет. *** Или- — Ну да, а что, ты все, что ли, сказал своему другу? Дава-а-ай, Горшочек, вари! Последний шанс! И шут исчезает, похихикивая. Миша, конечно, счастлив. Но у счастья есть гнилой привкус. *** Четвертый раз проходит почти так же, как третий, а после и шестой, и пятый, десятый, и двадцать восьмой, и еще много других. Миша пытается менять темы, пытается менять места, пытается менять компанию, пытается-пытается-пытается, но Андрей не меняется. День идет заезженной пластинкой, каждая фраза отпечаталась на подкорке, каждый жест — на сетчатке глаз. На ссоры Андрей мало реагирует, на угрозы тоже. Миша перестает терпеть это после одиннадцатого раза. В двенадцатый раз он ширяется, но все равно просыпается. В тринадцатый напьется до зеленых пятен, и все равно просыпается. Потом идет череда самоубийственных в своей бесплодности попыток поговорить с Андреем. Потом просто попыток суицида. Миша находит соседское ружье, Миша прыгает в воду, Миша вешается, Миша так больше не может. Иногда он говорит с Олей. Иногда — проводит часы с Сашкой, уговорив Олю никуда не ехать. Иногда звонит мусе, иногда Балу, иногда просто проводит дни, втыкая в потолок. В некоторые разы он смешивает — и Андрея, и разговоры, и суицид. Хотя убивать себя на глазах у других он больше, пожалуй не будет. Отвратительный, пробирающий ознобом до костей страх в родных глазах заставляет впервые желать перезапуска дня. *** Эта череда «вторых» шансов развязывает руки. Шут больше не появляется, так что узнать, когда закончится это наказание, невозможно, но пока оно все еще с ним, можно делать что угодно и не боятся того, что люди это запомнят. Удивительное ощущение той самой панковской свободы, если не думать о том, что ты заперт в стальную клетку дня. Миша говорит с Олей об их отношениях. О том, стоит ли сохранять брак ради девочек. Оля смотрит понимающе, но все еще грустно. Ее реакция лучше, чем мог бы ожидать Миша. Но больше он эту тему не поднимает. Зачем думать о будущем, которого не будет? Если этот день когда-нибудь да закончится, то явно не для того, чтоб начался новый. *** Миша говорит с мамой. О детстве чуть-чуть, об отце. О своей жизни. О том, как ее любит, потому что хоть раз в жизни надо не быть ссыклом и высказать ей это. Муся под конец плачет у него на коленях. Больше Миша с ней не говорит. *** Говорит с Шурой. Чуть ли не весь день. Так просто оказывается обсуждать проблемы, если делать это словами через рот, а не истериками через жопу. Балу смеется, когда они доходят до точек, в которых тупо недопоняли друг друга. Балу улыбается своей чеширской улыбкой через экран компа, Балу говорит, что ни о чем не жалеет, но Миша знает этот взгляд. Он тоже хотел бы вернуться назад и все изменить. Они прощаются впервые с момента ухода Шуры без кислинки взаимного непонимания. На душе становится легче. А потом тяжелее раз в десять. Потому что Балу этот разговор не вспомнит. *** Он говорит с группой, высказывая им все обидки. Говорит с труппой Тодда. Говорит со всеми, блять, но к Андрею идти все еще ссыт. Какой из него панк, если он даже спустя такое количество дней не может прийти к другу? Миша в тот день просыпается нервозным. Много обнимает Сашку, стараясь не думать, куда он пойдет после. Прощается с Олей. Иррационально отпускать ее не хочет — ее отъезд будет означать то, что его больше ничего не сдерживает, и надо идти к Андрюхе, а он трусит, ё-моё. Он будто видит ее в первый раз — гладит по волосам, убеждает в том, что ничего не случится, если они задержатся. Провожает глазами машину удивительно долго. Прикуривает. И звонит Андрею. *** Встречаются они в том же баре, что и на третий повтор этого дня. Андрей идет по старому сценарию, и это бесит так же, как и успокаивает. Сотни новых тем никогда не волновали Андрея, скандалы не меняли пути его речи, изменит ли что-то одно маленькое признание? — Андрюх. Слушай. Насчет Тодда… я был не прав. И брехню полную на эмоциях морозил. Люблю я твои сказки. И твои текста, даже акустический, понимаешь, да? И тебя самого. Люблю. Где-то на периферии чудится задолбанное ироничное «наконец-то» от Шута. Андрей смотрит распахнутыми глазищами. Сначала куда-то в пустоту, внутрь себя, потом осмысленно мажет по лицу Михи. Ищет что-то. Намеки на приход? Намеки на ложь? Видимо, не находит. Тянется своей рукой к его руке, аккуратно накрывает. — Я тебя тоже, — задушенным шепотом-свистом выталкивает из горла Княже, — Поехали ко мне. *** Они пьют чай, курят на балконе, прижавшись локтями и бедрами, много украдкой смотрят в глаза, цепляют кончиками пальцев друг друга — не мираж ли? Не сон? Может, никаких вторых шансов и не было, и все это просто странное извращенное посмертие. Даже если и так, Миша не готов променять его на любое другое. Они впервые целуются ближе к ночи, пройдя все стадии принятия и осознания. Не торопятся совершенно. Изучают границы друг друга. Миша отчаянно хочет, чтобы Княже не забывал этот день. Но и так же отчаянно не хочет умирать под его боком. Злые слезы ближе к утру жгут уголки глаз. Миша зарывается лицом в одеяло под боком Андрея, прижимаясь носом к ребрам у сердца. Даже если Княже не запомнит, запомнит Миша. И сохранит это ради них обоих. Глаза закрываются. *** Миша просыпается. От отчаяния хочется выть. Но тут он понимает, что не слышит Сашки. Слышит лишь сопение Князя, которое невозможно спутать с любым другим. Рядом бесшумно материализуется шут. — Ну что, Горшочек, доволен? Достаточно мы тебя подтолкнули? Моя женщина говорила, что проще уже просто сказать в лоб, но я в тебя верил, Мишаня! Миша глупо моргает. — А в чем, собственно, заключался вот этот… эксперимент над невинными? — Ты выторговал день быть его другом. Это первый раз за все стопицоттыщ раз, когда ты не был его другом. Давай, Горшочек, вари! Миша глупо моргает. — Ай да Горшок! Ай да дубина! Живи, блин, короче. Потом моей Наистрашнейшей подарочек передашь. И исчезает. Под боком ворочается Князь. За окном разгорается новый день.