Я вывернут наизнанку (а ты где-то под моей кожей)

— В смысле — вы развелись? Вы, типа, не отлипаете от друг друга никогда, репейники, блин. Че, то есть не просто поссорились? — Не, Шур, реально хуйня. — Реально хуйня — это ваши тараканы в голове, Дюш, а любить вы друг друга вряд ли перестанете. Короч, набери, если через месяц не сойдетесь. Психолога семейного вам найду. — Подожди, Шур- — Ча-о-о! *** Втерлись в друг друга они как-то быстро. Еще в реставрационке, что удивительно, ведь первое впечатление друг о друге не было чем-то из разряда «о, какая секси штучка», а скорее из разряда «какой-то ебик, с ним точно не сойдемся». Ну, сошлись, слава фортуне, злому року и Андрюхиным стихам. Молитвы Михи Андреевым стихам быстро переросли в дифирамбы самому Андрею, щеняче-восторженный взгляд немного сменил ориентацию, химические связи в голове замкнуло — ну, в общем, в какой-то момент они проснулись рядом, не почувствовав в этом чего-то неправильного, и пошли жить дальше. Они вместе создавали музыку, вместе пьянствовали, даже дышали одним воздухом и смотрели на одну и ту же луну, как бы то ни было очевидно. У них был весь мир под подошвой. У них было всё. *** Пока Миха это всё не перечеркнул. Разошлись они со скрипом, визгом и криком. — Ты не понимаешь, ё-моё. Миша бьет посуду. Не в первый раз, но Андрей так устал от этой войны, что он молится о прекращении огня. — Да, не понимаю, Мих. Я устал быть понимающим. Он отошел к стене еще в начале взрыва. Теперь напряженные лопатки прислоняются к шероховатым обоям. Миша кружит соколом по кухне и что-то резкое бросает в лицо Князеву, но тот уже отключился от мира. Отрешенно Андрей видит, как Миха кидает свои вещи в сумку, накидывает плащ, грозно топчет говнодавами по паркету, пафосно снимает кольцо и кидает его в сторону Андрея. «Н-да, — отрешенно думает Андрей, — хорошая сказочка вышла. А ведь хотели жить долго и счастливо, пока смерть не разлучит» Миша останавливается в дверях, поворачивается на пятках, наверняка оставляя на полу черные полосы. — Прощай! И вылетает. — А прибирать теперь это все тебе, Андрюш! И вот ему ты когда-то признавался в вечной и светлой?! Пошли его нафиг и идем нажремся! Да мы таких цыпочек и цып закадрим! Этот им и в подметки не сгодится! Шут насмешливо смотрит из зеркала прихожей. Если вы обещали любить друг друга до самой смерти, то теперь вы, похоже, мертвы? *** — Объя-являю вас княшком и горзем! — Какими, ё-моё, княшком и горзем? Шур, давай по-новой. — Да ну вас нафиг! Все и так знают, что вы женатики, Гаврил. Все присутствующие уже знатно наклюкались. Решение проводить свадьбу пришло после первой рюмки с первого большого гонорара от концерта. К моменту 'клятв' у всех были опухшие от слез и спирта лица. Прониклись, блин, атмосферой. Балу, как самому адекватному под градусом, вверили быть шафером, свидетелем, работником ЗАГСа, тамадой, батюшкой, мамочкой, этажеркой, воблой и третьей половиной восемнадцатого века. Балу этого не оценил. — Блять, только не пятая бутылка виски! Вы уже нажрались, свиньи, бля. *** — Ну и подумаешь. Да ту свадьбу даже свадьбой не назвать, Дюшенька. Вы клятвы давали в пьяном угаре, что они вообще значат? Давай, пошли проведем эту ночь до конца! Никто нам не нужен! Андрей неделю как не может притронутся к битой посуде. Она так и лежит пятнами на чистом полу. Где-то там и Мишино кольцо. Где-то там и его сердце, и его мечты. Где-то там громадная часть его самого, а на ее законном месте — звенящая пустота. Миша выпотрошил его. Разбил на кусочки вместе с этой блядской посудой. И, что хуже всего, чтобы выжить, Андрей подавил в себе ту часть, которая рвалась прогнутся и сбежать к Мише побитым щенком, готовым быть распятым снова и снова, лишь бы личный Иисус был рядом. Князев больше не любит. И он в порядке с этим. Он ходит на репетиции своей группы, он пишет новые стихи совсем-не-о-любви, он наблюдает за закатами в мутное окно своей квартиры и думает о том, что пора бы его уже помыть. У него все замечательно, даже если он не ходит старыми путями, по которым обычно он ходил с Михой, чтоб не встретить его. Даже если додумывает реакции Миши на каждую новую строчку. Даже если в окне надеется и боится увидеть знакомую сгорбленную фигуру. Он в порядке. *** — Сэ-э-эр Дрон, приглашаю вас на бой, ё-моё! Миша встал в воинственную позицию, держа в руке шампур, направленный на Андрея. — Тих, тих, Мих, из меня шашлык делать собрался? Андрей отступает в сторону оставшихся шампуров. — А то! Надо же экранизировать «Ели мясо мужики», понимаешь, да? — Ну если ради экранизации… То можно тебя и зарезать! Андрей вытягивает запрятанную позади руку с недо-шпагой и бросается в бой под звяканье орудий и веселый визг Михи. — Бля, женатики! Хуле у вас мясо горит! Оставил долбоебов делать мужскую работу, блин! — Прости, Шур, но у нас тут дело чести, понимаешь, да? *** Дальше просыпается гнев. Выпустить его некуда — хоть иди снова в поезд бить стекла. В голове крутятся тупые банальные вопросы от «Как он мог?» до «Да как Я мог?» Шут говорит: «Да чтоб он сдох!» Андрей думает: «Да.» Чтоб он сдох. Чтоб сдох от хмурого, блять, окончательно, со своими Тоддом, герычем, Кропоткиным, взрослением, ёмаёканьем, дурачеством, улыбками, волосами, поддерржкой, объятиями- В общем. Вы поняли. Чтоб он сдох. *** — …да чтоб ты жил вечно! Понимаешь, да? Нас уже нет, а песни наши поют! Миха вгрызается в мясо, таки спасенное умелыми руками Балу, и сверкает вдохновленным азартом глазами. — Да-да, мясо, говорю, ешь. Миха щурится, но сейчас отстает. Князь знает, что на этом разговор о бессмертии не окончится — он не этим и начался. — …Скажи ему, Княже! Андрей выплывает из своих мыслей. Миха и Шура смотрят на него во все глаза с надеждой. Вопрос, конечно, не в том, согласен ли он — оба прекрасно понимают, что когда Андрей зависает с улыбкой и взглядом вдаль, то он ничего не слышит. Вопрос в том, согласится ли он слепо с Михой или переспросит. Ответ очевиден. — Ну конечно, Шур, ты чего? *** Третья неделя начинается с бессонницы. Сколько бы Андрей ни работал, как бы ни скакал на сцене как электровеник на концертах и репетициях — никак не мог уснуть. По ночам фантазия оживала и тратилась если не на сны, то на мечты. О том, что могло бы быть. О том, кем они могли бы быть. Сотни сценариев — от новых концертов и новых альбомов до пенсии где-то в штате от Балу. От первого совместного мотоцикла до первого шерстяного ребенка, который в мечтах был, конечно, песиком, но если бы Миша захотел кого-то другого, то хоть бобра, лишь бы Миша счастлив. От подаренных друг другу восходов до вместе проспанных закатов. Каждый миг беззаботного счастья и бьющего бессилия, которое они преодолевали бы вместе. И почему они все это порушили? Почему Миша не захотел любить его таким, какой он есть? Какими они могли бы быть? — Нечего жалеть себя, Андрюшка! Всем бывает так тошно! Ну давай найдем его и обоссым? Заставим его страдать так же, как ты? Вот бы Андрей мог заставить его проигрывать так же, как он проигрывает, играя в игру «а что, если…?» *** — А что, если это космос глядит на нас? — Через эти маленькие глазки-звездочки? Да не, фигня какая-то, Мих. Он же ослепнет так щурится, еще и в ночной темноте. Они лежат на траве, слушая легкий шепот травы и стрекот сверчков. Лето жаркое настолько, что даже ночью, в те короткие два часа, когда небо самого плотного черного цвета, удушающе тепло. На них минимум одежды, который они были обязаны носить в доме с другими ребятами. Но тут, далеко в поле? Сквозь пьяную дымку прорывается мысль, что нагишом в открытом со всех сторон поле лежать — не лучшая идея, но хочется быть ближе. Это самое невероятное лето в их жизни. Моложе они уже не будут. Пальцы Андрея оглаживают резинку чужих шорт. *** Бессонница высасывает все силы. Днем ходит как зомби. На репетициях петь почти не может. Машет рукой, говорит — заболел, и свинчивает домой, варится в своей депрессии. По пути петляет, прогуливается по мрачным районам Петербурга, иногда затарможенно в сотый раз думает: «Дома будет спрашивать, где пропадал.» А потом в сотый вспоминает — нет, не будут. Погода как назло хорошая, небо светлое, облаков вообще нет, самая что есть неподходящая. Хочется выкрасить небо серым, чтоб одежда промокала, и чтоб на душе так больно не было. Миша, кажется, проник в каждую клеточку. Не только его — всего вокруг тоже. Вот он в каждой луже отраженьем, вот фигурой случайного прохожего, он же в грохоте смеха рабочих, в дыму сигарет, даже в пачке любимого кефира, случайно оброненной прохожей. Миша в его редких снах. Всегда, блин, счастливых. О том, как они снова спали вдвоем, путаясь в одеяле и пинаясь, или прижавшись друг к другу на тесном сиденьи плацкарта, или в кино на особо скучном фильме. Андрей приходит домой, одиноко звенит ключами, вытряхивается из одежды и идет к подоконнику, на котором вечером оставил тетрадь со стихами. Пишет весь вечер. Лишь бы не стать прахом, пеплом и ветром. *** Лежать нагим в траве, когда за спиной — нагретая солнцем земля и липкая трава, а на груди — мишина бедовая голова, кажется таким правильным и приятным. Кожу приятно холодит ветерок, глаза слипаются, Миха посапывает, в поясницу уткнулся острый камушек, да и вообще, утром шея спасибо не скажет… Андрей мгновенно просыпается после первых упавших на него капель. *** Князев впервые заходит на кухню, прибирает бардак, учиненный во время «развода». Находит среди осколков кольцо. Не выбрасывает. Одна из половиц неплотно прилегает к полу. В попытках поставить её на место она открывается, являя Андрею забытый зиплок. В горле горчит. Выбрасывает. Он в порядке. Слышит звонок в дверь. — Слушай, Княже, это ж получается, ё-маё, что мы месяц как мертвы, а это повод выпить, понимаешь, да? *** — Ты думаешь, мы достаточно в порядке, чтобы повторить?