Песнопения

Макалаурэ поет в тишине серебристого утра. Обласканная нежными лучами Тельпериона, его фигурка, маленькая, ломано сгорбившаяся на неудобном отеческом кресле, кажется полупрозрачной, грозящейся в любой момент подобно робкой предрассветной дымке исчезнуть без следа. Светлое, совсем еще детское личико искажено в забавной гримасе крайнего сосредоточения, а огромные темно серые глаза невидяще смотрят в пространство, задумчивые и серьёзные. Мелодия, сплетаемая хрупкими пальцами и звонким голоском, в противовес своему создателю весела и полна затаенного озорства. Это сложно описать словами, но Маэдросу в ней слышатся пробуждение, и тоскливая надежда, и трепет перед неизбежной поступью нового и ...Легкий мотив резко меняет интонацию, грубеет и становится агрессивнее, громче. Мелодия расползается, грозится стать больше чем мир и поглотить его в своих лихорадочных нотах, пока вдруг несогласованный хаос разноголосых звуков, по велению умелых рук, не сливается в змеящийся торжественными переливами бурный, кичливо ликующий финал. Маэдрос усилием воли заставляет непривычно непослушное тело, раззадоренное неясным порывом, расслабиться и усесться в прежнюю чинную позу, рассеянным взглядом сосредотачивается на равнодушном узоре выстилающего пол гостиной камня, напоминая себе, где они находятся, с трудом борясь с наваждением помутняющей рассудок музыки – он лучше многих понимает степень ее влияния. Хочется смеяться – громко, несдержанно, так как смеются лишь на беспечных празднествах плодородия, сидя у мягко стрекочущего костра в компании верных товарищей. Но Маэдрос сдерживается - то ли из уважения к чужому таланту, то ли из боязни разрушить неуместным звуком иллюзию гармонии, ставшей в их доме редкой и нежданной гостьей. Он прикрывает веки. Ему кажется, у ног лижется знаменующее смену сезонов кроткое пламя и, что, если протянуть руку, можно коснуться жгучих янтарных языков. Вдалеке, где-то на фоне раздаются щебечущие трели птиц– Маэдрос не сразу понимает, что это действительно там, за высоким витражным окном, а не что-то рожденное драгоценной арфой. Когда затихает последняя торжественная нота, тишина претит, кажется неуместной, и давящей. Маэдрос стряхивает с себя оцепенение и открывает глаза, вслушивается в эту тишину, цепляясь за слабые отзвуки эха в попытке облегчить сдавившее горло чувство потери. "Тебе понравилось, Майтимо?" – Из ниоткуда врывается в мысли слабый голос, задавленный чем-то странно похожим на обиду, и Маэдросу требуется несколько до смешного долгих мгновений, чтобы понять, что голос принадлежит сидящему напротив Кано, а не разыгравшемуся воображению. Маэдрос сглатывает и поднимает на брата взгляд, неконтролируемо расплываясь в грустной полуулыбке при виде того, как он с нежностью любящей матери лелеет в руках арфу. Что-то не так. Что-то в этой позе кажется отчаянно неправильным, неестественным и это должно отталкивать, но Маэдрос чувствует лишь внезапный приступ родительской нежности и, совсем чуть-чуть, жалость. Кано так не похож на свои монументальные величественные мелодии, кажется таким юным, таким уязвимым… «Очень понравилось», - мягко выдыхает Маэдрос, позволяя неприкрытому восторгу просочиться сквозь зубы, надеясь, что это короткое восклицание в полной мере передает степень его восхищения и любви, что внезапно переполняют его и грозятся вот-вот растечься по полу, пятная собой идеальную выскобленную чистоту. Маэдрос не знает, как иначе выразить это, что сделать, чтобы перестало щемить в сердце, чтобы вещи были правильными, такими какими им должно быть. Он порой забывает, насколько сильно старше брата – у пения Кано нет возраста, его голос, щедрый дар самого Эру Илюватара, стар как Эа и ее вечно пламенеющее сердце. Слушая, как он поет, так опасно легко потеряться в чужом таланте, упустить из виду то, что Маглору не исполнилось и сотни. Вспоминать истину неизменно странно и почти больно…Маэдросу хочется сказать что-то еще, что-то, что могло бы заставить брата гордо расправить плечи и засиять редкой тонкой улыбкой, придающий ему застенчиво радостный вид, но не может придумать, что именно и, уязвленный, закрывает раскрытый уже было рот. Маглор выпускает инструмент из рук и аккуратно откладывает его, пару раз любовно поглаживая по корпусу перед тем, как окончательно отстраниться. Он заискивающе пробегает глазами по комнате, останавливая растерянный мутный взгляд на окне. «Отцу нет» - выдавливает Маглор спустя пару мгновений, собравшись с силами, и горько смеется, с выражением обреченного принятия, написанным на бледном усталом лице и его смех, отражаясь от стен, эхом разносится по гостиной, пока не умирает, задушенный внезапно кажущимся неуместным радостным щебетом птиц. Маэдрос поджимает губы и тоже переводит глаза на издевательски прекрасный пейзаж за витражами, где буйная сочная зелень купается в лучах серебра, вечно неизменная, равнодушная к тому, что происходит вокруг. Он не хочет осквернять их итак хрупкие отношения ложью, но и не может заставить себя сказать правду. Отец не умеет ценить пламени, что Эру даровал другим, оттого, что его собственное горит слишком ярко. Жаль, но никто из них в тот день не произносит этого вслух.