Песнопения

Маглор поет перед схоронившей его в объятиях пестрой толпой, неестественно тихой, замершей в нервном болезненном напряжении. Тусклые огоньки свечей любовно льнут к его озаренному дружелюбной улыбкой изможденному лицу, скудными остатками теплого цвета, из последних сил щедро золотят изломанные тонкие пальцы и тяжелое покрывало спутанных чернильных волос. Ему до смешного не идет золото. Никогда не шло – своим агрессивно ярким блеском оно всегда будто заостряло и без того не самые плавные черты, подчеркивало болезненную худобу, холод глаз, и резкий росчерк рта со скорбно опущенными уголками, разбивая иллюзию гармонии, стирая робкую, итак почти неуловимую красоту, печально легко блекнувшую на фоне изысканных златотканых орнаментов и драгоценных украшений. Если даже благословенный свет Лаурелина не мог польстить ему, разве могут оплывшие свечи? Ослепленные чужим талантом люди не замечают, что что-то не так. Спроси – разве не забавно как неуместно здесь смотрится менестрель, и в тебя воткнутся десятки непонимающих взглядов. Маэдрос откидывается на неудобную спинку лавки, усилием воли подавляя поднимающийся по горлу гнев, и вглядывается в толпу сегодняшней публики. Он и сам не знает, что ожидает там найти. Разноцветная мешанина безымянных одинаково восторженных лиц не отличается от встреченной ими в любом другом городе. Меняется одежда, диалект, положение и социальный статус, но никогда не это выражение тупого щенячьего восторга, преследующее Маэдроса во снах и наяву. Пригвожденные к полу собственными эмоциями, дрожащие в благоговейном трепете перед искусством, чьей ценности они даже не способны до конца осознать, совершенно завороженные выступлением и так до тошноты ему надоевшие…Маэдрос чувствует, что от бесконечного повторения осточертевшей сцены медленно теряет остатки рассудка. Тошно. Он обреченно вздыхает и хоронит лицо в ладонях, в милосердно укутывающей его собой ласковой темноте спасаясь от мелькающих в сознании настойчивых образов. Голос Маглора грозным крещендо грохочет в ушах, сильный, громкий, полный мрачной торжественной решимости. Маэдрос подбирается, подтягивая к себе колени. Ему кажется, закопченные черные стены похоронят его под собой, расколотят усталые кости, и вдавят осколки в замаранный плевками пол. Хочется кричать – истошный вопль беснуется в легких и безумным зверем рвется наружу. Маэдрос сдерживает его – по привычке и потому, что не хочет привлекать к себе лишнее внимание. Скорее бы Кано заткнулся… Люди зовут Маглора Златоустым и Песнопевцем, и Возвещающим зарю, и Последним из менестрелей и еще кучей бессчетных подобострастных пустых имен, не значащих и не стоящих ничего. По закоулкам сознания отражается эхом одинокая мысль – Как назовут в этот раз? Как многое они, переменчивые дети мира с беспокойными сердцами и смутной памятью, готовы забыть…как легко они прощают чужому искусству лживость, как легко кладут на алтарь красоты истину и здравый смысл. Маэдросу ли не знать цену чужих лэ. Кано поет о героях, которых не было, о местах, никогда не нанесенных на карту, о чувствах, задушенных судьбой в утробе. На его языке яд и мед, и смертельная горечь мешается с удушающей сладостью и капает, капает с бесконечно растянутых в улыбке губ. Поверить в сказку убийцы, очароваться умело сплетенной полупрозрачно тонкими руками иллюзией настолько, чтобы забыть, что они по локоть испачканы в крови. Маглор был там в день гибели лебединых кораблей, маячил за спиной отца покорной молчаливой тенью с равнодушными глазами, бледный и прямой, весь залитый златом - тем самым, что безжалостно выскабливало любую иллюзию очарования - буйного пламени, и Маэдросу до сих пор не вытравить уродливый образ из памяти. Потом, уже много лет спустя, Кано пел близнецам про Альквалондэ, и слыша его печальную песнь, чистую, прозрачно честную, будто сотканную из родниковой воды, Маэдрос точно также как сейчас молился, чтобы брат замолчал. Когда мелодия, наконец, стихает это кажется Маэдросу освобождением. Он отнимает руки от лица и распрямляет плечи. Под нестройный рокочущий смех и дребезжание ненавистного золота, Маглор нетвердой походкой доходит до их столика, беззаботно размахивая лютней зажатой в правой руке и пытаясь при этом удержать в левой две до краев наполненных кружки. Стекло мягко звенит, ударившись об деревянную столешницу и менестрель падает на лавку напротив, отшвыривая обиженно взвывший драгоценный инструмент куда-то в сторону. Он, продолжая дружелюбно улыбаться, подталкивает брату его порцию и Маэдрос в апатии смотрит на то, как от не слишком удачно рассчитанного толчка, эль расплескивается по резному дубу. Блестящий в трескучем свете чадящих свечей алый медленно добирается до самого края и тонкой струйкой стекает на пол. Свет и опьянение делают нехорошие вещи с восприятием и на секунду, Маэдросу почти кажется, что ему на брюки вновь капает кровь – густая, горячая, уродливыми пятнами липнущая к коже и стягивающая ее плотной заскорузлой пленкой. Он чувствует, как знакомый, ничем не выводимый запах щекочет ноздри и усилием воли заставляет себя оторваться от переливов красного. Маэдрос оглядывается по сторонам, сталкиваясь взглядами с небрежно развалившимся братом. Будто бы ожидавший этой встречи, Маглор еще шире расплывается в ослепительной улыбке и лениво щурится на него серой сталью льдистых глаз. Ни следа теплоты, ни намека на пьяную муть -  только безучастный холод, сковывающий пульсирующую тьму зрачка. Однажды до нелепого давно в подобной же обстановке раскрасневшийся и расчувствовавшийся от выпитого Фингон едва слышным безжизненным шёпотом признался, что, когда Маглор смотрит на него дольше обычного, это «почти как второе Хелькараксэ», и Маэдрос тогда не смог сдержать хриплого смешка. Не может и сейчас – запрокидывает голову и сипло хохочет бесцветным надтреснутым голосом, захлебываясь собственными выдохами и игнорируя набатом бьющее в ушах «не открывай горло.» В ответ на откровенно неуместную вспышку, сверкающий белоснежными ровными зубами Маглор – само участие, облеченное в плоть - склоняет голову на бок, и замирает, трепеща прикрытыми ресницами, будто бы размышляя стоит ли проигнорировать внезапное веселье или присоединиться к нему. Маэдрос знает, его решение возможно даже раньше самого Маглора, но все равно оказывается не готов к тому как легко взвивается к закопченному потолку мелодичный переливчатый смех –и рвется ввысь, дальше, слишком объемный для того чтобы уместиться в оживленной, забитой людьми таверне. «Тебе понравилась песня, брат?» - Отсмеявшись, неуютно ласковым тоном спрашивает, Маглор, и Маэдрос, не задумываясь, легко позволяет соскользнуть с языка привычному лживому «Да», выходящему забавно пылким, почти искренним. От этого «да» холодеет в тянущей отчаянным голодом полой груди и ему почти верится, что оно действительно было правдой. Маглор фыркает и меняется в лице. Его улыбка теряет фальшивое очарование, и на искривленных губах проступает знакомая ухмылка – неприятная, резкая, подрагивающая от усталости. Правильная. Она должна быть такой, была такой на протяжении последних столетий, так долго, сколько Маэдрос себя помнит. «А мне нет» - сделав глубокий глоток, нервно, как-то совсем по-детски хихикает Маглор, и тянется нежной рукой к сиротливо брошенной в угол лютне. На мгновение, Маэдросу хочется, чтобы его слова были ложью. Жаль, что Кано давно уже не пытается ему лгать. В конце концов, они уже слишком стары для сказок.