Сотрудничество

      -Я ХЛАДНОКРОВНЫЙ УБИЙЦА!,- раздаётся истошный вопль в гостиной, когда Сезар, надевший фартук и по-хозяйски отстирывающий толстовку Марка в тазике с перекисью, резко оглянулся на него. Только благодаря его нечеловеческим силам они смогли покинуть тот переулок с телом незамеченными, а уже дома на Хитклиффа накатило осознание произошедшего. Пребывая в сочетании, близком к отчаянию, он схватился за голову и лежал на диване, не в силах принять то, что сделал. Что там принять- даже само осознание ещё не до конца к нему пришло. -Не глупи, Марк. Хладнокровным убийцам достаточно одного меткого удара в сонную артерию или выстрела в голову, чтобы закончить дело. "Хладнокровием" тут даже не пахнет, скорее это было "импульсивное" жестокое убийство тупым предметом под действием сильных эмоций или в состоянии аффекта, с нанесением тяжких мучительных увечий",- сказал он, используя голос диктора из местной радиоволны, даже вставив шум, повторно окуная серую ткань в перекись, пока та неистово шипела от реакции с кровью, пузырилась и нагревалась: -К тому же, хладнокровные убийцы никогда не раскаиваются после содеянного. Можешь радоваться, наверное.. Округлившимися от шока глазами парень глянул на альтернатива и сжал диванную подушку. Тот только раздражительно цыкнул и всплеснул мокрыми руками, скрестив их на груди, точно рассерженная мама, которой сын принёс плохую оценку из школы. Если бы не толстовка и не мокрые кисти, он бы точно влепил парню подзатыльник. -Ну извини, я не обучен успокаивать людей! Только убивать их! Вообще, вместо того, чтобы портить атмосферу своей несчастной физиономией, лучше бы приготовил что-нибудь вкусное на ужин. Ты сейчас выглядишь гораздо тоще, чем с нашей первой встречи. -Ты выглядишь просто потрясающе в этом фартуке.. -Я.. что? Сезар смотрит на него охуевшими от такого заявления глазами, но не произносит ни слова, не зная, как это вообще комментировать. В любой другой ситуации он бы съязвил что-нибудь остроумное, колкое, но сейчас он хотел бы не слышать этого. Или наоборот- услышать ещё раз, чтобы понять, правильно ли он понял. Закатив глаза, Торрес предпочёл сделать заметку в голове, что, судя по всему, у Марка начинает ехать крыша. Причём не медленно, а скорее как машина скорой помощи на вызов с остановкой сердца.       Тот переулок оставался позади и им нужно было пройти один-два квартала, чтобы добраться до дома Хитклиффа. В свете уличных фонарей они выглядели как два беспечных вора, что украли откуда-то дорогущий персидский ковёр. В голове не было ни одной трезвой мысли, только звенящая пустота и какой-то немой вопрос, на который парень сам не хотел давать ответ. Торрес, напротив, был спокойнее удава, нёс тело его отца с невозмутимой уверенностью, будто добычу в логово. С каждым шагом на одежде альтернатива становилось только больше крови- из рваных ран на ткань сочились пятна роз, распускались на его кипельно белой рубашке, пачкая пиджак, кожу и, кажется, немного попало на ботинки. Периодически он оглядывался на Марка, чтобы проверить, в порядке ли тот и не нужна ли ему помощь. А Марк, вроде, неплохо держался. Держался изо всех сил, лишь бы не упасть лицом в асфальт, взмаливаясь всем святым о прощении, но он понимал, что Сезар тотчас исчезнет и оставит его одного с телом, стоит ему начать начать даже просто с "Отче наш..".       Чёрный пиджак висел на спинке дивана, рубашку уже было бесполезно спасать- ткань жадно и бесповоротно впитала в себя чужие венозные соки, посему он и надел белый кухонный фартук. Красная бабочка же оставалась на его шее, будто тоже заставшая то представление и те багровые реки, успевшие пропитать почти всю их одежду. Разводы от крови рассекали его грудь- следствие того, как он голыми руками поднял изуродованное тело, приказал Марку расстелить на полу мусорные мешки, кинул тело сверху, оценивающим взглядом пробегаясь по трупным пятнам, расползающимся в следствие сильных ударов, а после послал горе-убийцу переодеваться и мыть руки. Хитклифф на долю секунды заметил, как рука альтернатива удлиняется, пальцы срастаются вместе, а плоть чернеет и край руки заостряется. Видимо, так он и разрезал кисть его отца, будто скальпелем- исказил свою оболочку, превратив обычную конечность в оружие. С его стороны было беспечно и опрометчиво забывать, кто находится рядом с ним и на что он способен. Шумит вода, алые разводы тонкими линиями смешиваются с водой, утекая в слив. Кожа рук всё ещё помнит опьяняющий холод монтировки, как под его ногами, словно подбитое насекомое, жалким и наглым клопом корчился и дергался его отец, хватаясь слабеющими руками за штанины джинсов. Кажется, на них всё ещё оставалась налипшая подсохшая плоть и волосы. Треск рёбер, такой глухой, но явный, не хотел покидать его мысли. Он даже не хочет думать, как выглядит сейчас со стороны, специально не смотрит в зеркало. Его поджилки тряслись от одной мысли, что он увидит там того монстра, какого он видел в том, кто сейчас разделывал Хитклиффа старшего на части в гостиной, без всякого пренебрежения распихивая особо крупные куски по пакетам. Он всячески отгоняет от себя мысли, что он уподобился тем, кого сам до глубины души ненавидел и до крупной дрожи боялся. И он до потери пульса боялся признаться даже самому себе, что ему понравилось. Но он не может бежать от очевидного, от самого себя, как бы ему этого не хотелось. Он это сделал и он уже ничего не исправит. Кожа медленно очищается от засохшей корочки, Марк так долго возился с мылом, чтобы точно не оставить на себе ни следа этого первородного греха, что когда он закончил, вид чистых кистей принёс ему подлинное удовольствие.. пока он не посмотрел под ноги. Все его белые кроссовки были покрыты кровью, от подошвы до шнурков, сбоку можно было увидеть чуть смазанные отпечатки пальцев. Несколько брызг даже попало на носки. -Т-твою мать.., - дрожащим голосом просипел он, скидывая обувь в раковину. Замачивая кроссовки, Марк засыпал их порошком и стал энергично отмывать, растирая по ним губкой, пока из под его рук вытекала алая пена вперемешку с дорожной грязью. Оставив кроссовки высыхать на коврике, парень поспешил за шторку душа, на ходу снимая с себя штаны и бельё. Он буквально ощущал кожей прикосновение умирающего человека, как его слабеющие в предсмертных муках пальцы сжимаются на его икрах. Лёгкий тёплый душ не приводит мысли в порядок, как хотелось, но с водой он будто ощущает, как чужой, полный животного ужаса взгляд смывается с него. Сейчас тревога отступила на второй план и пришло время для переосмысления всех тех ценностей, что прививали ему церковь и Библия с самого рождения. Одно для себя он понял точно- ему не было жаль отца. Он не жалел о том, что сделал, но чувствовал, что это событие навсегда и безвозвратно развернуло его моральный компас с севера на юг или скорее с "я хороший человек" на "даже хорошим людям приходится совершать нехорошие поступки". Попытки хоть как-то дегуманизировать образ отца в своей голове помогали не особо хорошо. Это частично работало, чтобы заглушить собственную совесть, но понимание всей ситуации со стороны не давало ему каких-то надежд на то, что случившееся было правильным. Это уже говорила ему не совесть, а логика. Он уже по локоть в крови. Он уже переступил черту. И они с Сезаром теперь в одной лодке. И, говоря об этом существе..       Он не Сезар, но выглядит один в один. Они не похожи повадками, они не похожи оборотами речи. И поведением они тоже разные. Один- искренний, тёплый, по-детски прилипчивый, даже слегка доверчивый. Ранимый, как ребёнок. Второй скользкий, по-кошачьи хитрый и проворный, изворотливый, грациозный в своей нечеловеческой манере выражать свои эмоции, холодный, но нарочито настойчивый. И до невозможности услужливый. Две абсолютно разные личности. Их объединяло только одно- странная, но очень искренняя забота о Марке. Неведомые мотивы или иррациональная привязанность вынуждали эту тварь возвращаться к нему, приносить ему еды, убирать его дом, давать ответы на сложные вопросы и.. спасти его от смерти. Истинная форма заботы- спасение от покушения на убийство. Его не пытался убить альтернатив, не свирепое дикое животное, не пьяный водитель. Нож на него наставил трезвый человек. Его отец. Как бы чувствовал себя лжеТоррес, если бы на него напал другой альтернатив? Или, что ещё интереснее- сам Марк?.. -Отлично, вижу, ты принял душ и даже переоделся в чистое. Я читал, что люди во время депрессивных эпизодов могут месяцами не посещать ванну, не менять одежду и вообще забыть про зубную щётку,- сказал Торрес, держа в одной руке канистру с бензином и мокрую одежду его отца в другой: -Иди выпей успокоительного, ты выглядишь так, будто вот-вот разревёшься. Отставив емкость с горючим на диван, тот буквально движением пальца поджёг окровавленные тряпки и те немедленно вспыхнули, озаряя гостиную ярким светом разгорающегося пламени. Огонь опоясывал его запястье, агрессивно и опасно трещал искрами, но кожа не спешила пузыриться, покрываться волдырями и слезать с плоти. Словно пророк или вестник апокалипсиса, его телу не были страшны никакие стихии. Скидывая обгоревшие лоскуты, волосы и зубы с кусочками дёсен в отдельный пакет, тот небрежно вытер руки о фартук и прошёл к дивану, снимая со спинки пиджак и закидывая его через плечо. -Ну, я пошёл. Не забывай мыться иногда, ладно? И постарайся больше не блевать на ковёр, я его очень старательно отмывал, между прочим, -сказал он с натянутой улыбкой, отметив про себя, что Хитклифф стоит с каким-то уж очень отрешённым выражением лица. Ни «до свидания», ни «да иди ты нахер, я больше так не напиваюсь». Очень странно. Даже как-то.. Подозрительно: -Э-э-э.. Тогда пока? До свидания? Я приду через неделю, когда ты немного оклемаешься от произошедшего, а я пока займусь чисткой следов. Никто не должен узнать, что твой папаша хоть раз возвращался в округ за последние десять лет. Выход через дверь- простая формальность. Он мог бы раствориться в любой ближайшей тени, но по необъяснимым причинам он чувствует надобность не показывать перед Марком свою нечеловеческую силу и форму. Рука с брызгами засохшей крови касается ручки двери, скрипят петли, механизм замка щёлкает под давлением. -Подожди, -слышит он за спиной и в изумлении оборачивается через плечо, не понимая, в чём могла возникнуть заминка. Может, Марк хочет обсудить с ним произошедшее шестью часами ранее? Спасение от смерти, убийство, сокрытие улик и тела, а теперь он вынужден жить с этим до самой смерти. Да, действительно существенная и важная тема для разговора, только.. не слишком ли рано он решился? Вроде ещё от шока не отошёл, не принял факт убийства, должно пройти время перед тем, как его совесть перестанет сжирать его изнутри голодным волком. С другой стороны, Сезар был единственным свидетелем. Он- буквально единственный, кто может сейчас выслушать Марка, не осудит и не доложит на него в полицию, если он озвучит то, что избил человека до смерти монтировкой. Он- его последний спасательный плот и лучик надежды. Это даже приятно и как-то льстиво грело где-то в глубине души, пока следом за этими мыслями его не осенило одно трезвое, холодное и мерзкое осознание. Он- единственный свидетель. Он- убийца матери Марка, убийца настоящего Сезара. И он- единственный свидетель его преступления, его грехопадения. Бесконечное, живое напоминание и свидетельство вины перед богом и обществом. Неужели мальчишка осмелел, как только своими руками прервал сердцебиение в тёплом, наполненном жизнью теле?Почувствовал силу и безнаказанность, когда сам стал не чист на руку и пролил кровь на земь? Нет, быть не может.. Он же не собирается.. -Эй, не забывай, что ты- убийца! Твоя защита больше не работает, я в любой момент могу- Сильный толчок в грудь заставляет Торреса вмазаться спиной в дверь, затылок ударяется даже громче, чем кто-либо из них рассчитывал. Он мгновенно ощетинивается, сжимает челюсти, обнажая зубы, которые за мгновение заостряются. Пальцы рук чернеют, растягиваются тьмой к ладоням, ногти увеличиваются в длине, готовясь погрузиться глубоко в плоть обнаглевшего святого мальчика. Сезар открывает рот, чтобы впиться зубами в чужую руку. Он не станет сильно калечить его, только покажет ему, к чему приводит излишняя самоуверенность.       Но нападения не происходит. Марк почти нежно, но скорее расторопно хватает щёки альтернатива в руки, фиксируя его лицо на месте, и жадно прижимается губами к приоткрытым устам. Язык находится в опасной близости к заострённым клыкам, но Сезар интуитивно и осторожно меняет их форму под человеческую. Руками он крепко сжимает плечи Хитклиффа, не отталкивая, но и не притягивая ближе к себе. Он почти чувствует, как растекается изнутри, словно в сквозных дырах его омерзительного, зверского и опасного существа начинают раскрываться бутоны цветов. Теряя голову, он уже не держит свою оболочку на ногах и Марк это чувствует, спускает руки с лица, правую размещает на талии, а левой цепляет бабочку и тянет на себя, как за ошейник, перераспределяя вес. Вкус губ альтернатива был неразборчивым, со странной ноткой горечи, но это сейчас не имело никакого значения. Его обветренные, колкие, как наждачка губы хотелось кусать и смачивать слюной, чтобы смягчить, чтобы вдохнуть в них жизни и любви. И Сезар просто не мог, не в силах был ему противиться. Промычав в поцелуй что-то нечленораздельное, он откинул голову наверх, чтобы компенсировать их разницу в росте. Отрываясь от Торреса, парень смотрит уже не в глубокие карие глаза, а в чёрные склеры, прикрытые веками. -Сломался что-ли?,- шепчет он с улыбкой на лице, не отпуская от себя Сезара, на что тот почти сразу закрыл лицо руками и отпрянул назад, вжимаясь спиной в дверь: -Эй, всё в порядке? Альтернатив только отрицательно мотает головой, собирается с силами и мыслями, чтобы выдавить из себя хотя бы одно слово. Всё в его голове перемешалось и он не мог даже понять, почему его тело его не слушается, почему он не может вернуть нормальный вид глазам и слизистой рта. Делая тяжёлый вздох, он поздно понимает, что постыдно всхлипывает, утирая рукавом рубашки лицо. Теперь помимо бардовых пятен на нём есть несколько смолисто-чёрных. -Ты реально двинулся, Марк..,- с хриплым смехом резюмирует он, поджимая губы в счастливой улыбке, нервно заводя руку в волосы: -Сначала алкоголь и экстази, потом убийство, а теперь ты целуешься с парнем, да ещё и по совместительству.. созданием Сатаны. Уверен, что после этого ты можешь оставаться верным своей религии? Хитклифф отрицательно мотает головой, но по его лицу было видно, что сожаления он не испытывает. Оковы вероисповедания, как социальный конструкт, были сброшены. Есть ли смысл теперь волноваться из-за этого? -А зачем? Я для себя уже сделал некоторые выводы и больше не ищу ни помощи, ни поддержки у церкви,- говорит он и тянет Торреса на себя, обнимая и подставляя плечо под его подбородок: -А ты чего? Вы же вроде безжалостные убийцы, не знающие ни жалости, ни пощады. Почему заботился обо мне всё это время, почему спас вчера? И почему ответил на поцелуй? Сезар закусил нижнюю губу, не в силах найти ответы на эти вопросы. Он знал, подсознательно, почти интуитивно, что ответ был на поверхности, но он был настолько абсурдным, что озвучивать его не хотелось совершенно. Смехотворно и немыслимо. Поэтому он отмажется, но они оба будут знать правду. Просто она будет за слоями объективной и привычной реальности, закопанная, чтобы не доставать и не вспоминать о ней. -Иррациональная привязанность. Знаешь, у вас, людей, есть типа.. любимая кружка. И ты постоянно пьешь из неё, тебе не так приятно пить из обычной кружки, как из этой. Ты специально моешь её, чтобы выпить из неё чай,- пытается объясниться он на простой аналогии, а потом спотыкается, чтобы обдумать, как бы подытожить это сравнение и вынести простой и понятный вывод: -Но если эта кружка разобьётся случайно или кто-то её разобьёт.. Ну, думаю, ты понимаешь. -Другими словами- я тебе нравлюсь. -Да, ты мне нравишься. Марк усмехнулся, закатив глаза. И к чему была эта лекция про "любимую кружку"? Некоторые простые вопросы требуют таких же простых ответов. Вот и всё. -Ты мне тоже нравишься,- честно отвечает он, не церемонясь. Сезар отстраняется из тёплых объятий с тревогой на лице. В его взгляде читалось непонимание и недоверие. -Я убил твою мать и твоего лучшего друга. -А я убил своего отца. -Это не одно и тоже! Он- ужасный беспринципный человек, к тому же, он пытался убить тебя! -А мне насрать. Я получил удовольствие от его смерти. Я наслаждался, нанося ему удары, несовместимые с жизнью, - сказал он, усмехаясь: -Я не лучше тебя. Я хуже. Твоя цель существования- заменять людей на тебе подобных. А люди живут, чтобы производить себе подобных. Для тебя неправильно- привязаться к человеку. А для человека неправильно- убивать других людей. У нас абсолютно разная природа и взгляды на вопросы морали, но я уже не чист на душу. Я уже грешен. И знаешь что? Я ни о чем не жалею. Торесс стоит, точно приросший к земле, и пытается вникнуть в слова Марка, которое вроде и имели смысл, но где-то логически не состыковывались. Или ему казалось странным, что вселенная будто потакала его внутренним желаниям. Или Господь Бог, король иронии и старый небесный дед, решил над ним смиловаться и подарить нормальную, почти человеческую жизнь на земле. Он, не думая, выпаливает другой вариант, не в силах поверить, что такому, как он, внезапно неслыханно повезло: -Или ты испытываешь ко мне подсознательную симпатию, потому что я выгляжу точь в точь как твой лучший друг. Марк молчит где-то минуту, раздумывает. Его внутренний мир только недавно пошатнулся, разлетелся, как карточный домик. Он сейчас не был готов копать ТАК глубоко. Сейчас он был уставшим и сломленным, и искал помощи и заботы, какую-то опору, которая вытащит его из омута самокопания. Был ли Сезар плотом или якорем- он не знал. Он мог как вытащить его на поверхность и не дать захлебнуться, так и потянуть за собой на дно, в чёрную непроглядную бездну. Поэтому Хитклиф, также бездумно, парирует версию Торреса. -А может быть ты в этом фартуке, измазанном в крови моего отца, выглядишь слишком горячо. Сезар истошно и разочарованно взвыл, отворачиваясь от парня и ударяясь лбом о дверной косяк. -Ты УЖАСЕН, Марк! Я бы не пустил тебя в рай, даже если бы ты нашёл дом и семью всем сиротам мира!,- почти осуждающе причитает он, но губы сами собой растягиваются в улыбке.       На часах было уже около пяти утра, когда они наконец привели гостиную в порядок. Сезар канифолил несчастный паркет, чуть ли не забивая в щели плинтуса порошок хлорки, обливал перекисью особо проблемные участки, а белоснежный ковёр, переживший рвоту и пятна от вина, пришлось определить на помойку. Не отстирывался. Марк, в свою очередь, приготовил недоужин-псевдозавтрак. Бутерброды с солеными огурчиками, яичницей и сыром. Не шибко то он хотел есть, а альтернативам вообще не нужно питаться, но перспектива посидеть на ступеньках перед домом с едой и чаем была выше его желания поспать. -Ты так поверхностно относишься к этому, будто уже смирился с тем, что сделал,- сказал Торрес, садясь рядом и протягивая Марку чашку с чаем: -Я имею ввиду, я бы мог легко избавиться от останков, просто сожрав их, но ты выбрал самый банальный и не самый безопасный вариант. Хитклиф покосился на лопату с прилипшими к ней кусочками сырой земли. -Мне кажется, что так правильно,- пожимает он плечами и принимает кружку в свои руки: -Как бы я не ненавидел его и не презирал, он всё ещё человек. Многие люди, шоу-бизнес, медиа и сфера кино популяризировали красоту закатов, когда средь облаков солнце медленно уходит за горизонт, оставляя лишь тонкую золотую полоску, пока совсем не исчезает в сумерках наступающей ночи. На самом деле, рассветы порой выглядят в разы красивее и живописнее. Словно феникс, солнце возрождается на небе, прорываясь сквозь тьму и окутывая всё вокруг тёплым и ласковым светом. В течение ночи влага конденсируется на траве и кустах, на цветах и деревьях, чтобы в поцелуях рассветных лучей заблестеть ярче звёзд. С рассветом просыпаются птицы и приветствуют друг друга звонкими песнями. Ещё через час или два послышится звонок велосипеда почтальона и на порог дома приземлится свежая газета со всеми последними новостями округа. Колонка с гороскопом, статья криминальных новостей и несколько страниц с нелепыми шутками. И реклама. Просто тонны рекламы пылесосов, чайников и тостеров. Марк смотрит на Сезара. Рыжий отблеск солнца в его смолистых волосах заставляет прищуриться. Он даже не думал снимать этот несчастный фартук. -Ты останешься? -Куда я теперь денусь, кретин..