Романтикам тут не место

Восьмые классы Афанасий Альбертович не любил особенно сильно. Всегда шел к ним как на каторгу, называл восьмиклассников будущими Гитлерами и Геббельсами. Иногда любил ввернуть знаменитое бабушкино «Сталина на вас нет», хотя, будучи историком, прекрасно осознавал, что нет и слава Богу. Все-таки восьмой класс прельщал куда сильнее, чем ГУЛАГ. После каждого урока в восьмом классе Афанасий Альбертович клялся и божился, что со следующего года точно уйдет на пенсию. Впрочем, это стабильная притча всех учителей: грозиться, что вот-вот и на пенсию. Вот-вот и на пенсию. Но наступал май, их вызывали на собеседование, и все учителя говорили одно и то же: «Ну еще годик». На словах уходить на пенсию они начинали с пятидесяти, как только заветное «по выслуге лет» появлялось на горизонте, но на коня «вот со следующего года…» запрыгивали почти все. Афанасий Альбертович и так переработал уже целых восемь лет. Придя в школу сразу после института, он свою выслугу заработал в пятьдесят. В пятьдесят восемь он был мужчиной довольно крепким, моложавым, занимался спортом, мог дать фору сорокалетнему физруку, чем, к слову, довольно-таки гордился. Отец Афанасия Альбертовича — человек военный, приучивший сына к дисциплине. Именно поэтому излюбленные темы Афанасия Альбертовича — различные военные кампании, Крестовые походы, завоевание и прочее. Он был помешан на этом, мог даже не услышать звонка, если сел на любимого коня. Тема Крестовых походов была ему особенно близка. В те далекие времена, когда был еще близок к ученикам, Афанасий Альбертович мечтал. И чаще всего представлял себя в образе рыцаря в сверкающих доспехах, ринувшегося на защиту веры и государства. К слову, если бы можно было организовать Крестовый поход сейчас, то Афанасий Альбертович обязательно отправился бы отстаивать права атеистов. В учительской он частенько ворчал, что государство ратует о чувствах верующих, а на атеистов как-то плевать с высокой колокольни. Язычников же когда-то отправились уничтожать, вот и сейчас бы всех верующих раз и все. Конечно, подобные рассуждения вызывали жаркие споры и дискуссии. Баталии разворачивались такие, что все военные кампании меркли на их фоне. Учителя любили спорить, порой доходя до исступления, но стоило прозвенеть звонку, как они тут же мило улыбались друг другу, желая дожить до конца учебного дня. Вот и сегодня день Афанасия Альбертовича обещал быть прегадким, потому что у него было шесть уроков, четыре из которых с восьмыми классами. Сперва сдвоенный у «А», а следом у «Б», то есть даже выдохнуть между уроками не удастся. И окошка, чтобы развести какой-нибудь спор в учительской, не было. Радовало, что уроков шесть, а значит, в три часа Афанасий Альбертович уже окажется в уютной квартире, где займется любимым делом: просмотром каких-нибудь исторических программ или роликов на “Ютубе”. Эта мысль грела, как и то, что после восьмых классов будет целых два урока в шестых. Шестые классы Афанасий Альбертович любил особенно, но они не отвечали взаимностью, потому что именно шестиклассники чаще всего задерживались на перемене, ведь у них шла такая любимая им тема про Крестовые походы. Вот и сегодня, отведя четыре урока, рассказывая о политике при Екатерине Второй, Афанасий Альбертович дорвался до Крестовых походов. Шестиклассники уже входили в кабинет с кислыми минами на лицах, а когда Афанасия Альбертовича понесло в сторону рассказов о доблести, героизме крестоносцев, они и вовсе застонали. Часть, где другие считали рыцарей насильниками и грабителями, Афанасий Альбертович предпочитал упускать. К слову, из-за этого он как-то побывал в кабинете завуча, попросившего рассказывать историю со всех ракурсов, а не только с угодного Афанасию Альбертовичу. Он, конечно, покивал, но прислушиваться не стал. Все-таки рыцари — детская мечта, а кто даже в столь старческом и брюзжащем возрасте согласится растоптать ее? К тому же эти самые злосчастные Крестовые походы стали возможностью сбежать от унылой жизни, надоедливого физрука, глупых и непонимающих коллег, а главное — от ненавистных восьмых классов с их Екатериной Второй, будь она неладна. Так и вышло: в итоге шестиклассники остались без двадцатиминутных перемен, выслушивая восторги Афанасия Альбертовича, имеющие очень опосредованное отношение к истории. Многие говорили, что уж очень он романтизирует Крестовые походы, рыцарей, да и Средние века в целом. Он фыркал и ворчал, когда говорили, что тот же Ричард Львиное Сердце получил прозвище за излишнюю жестокость по отношению к простым людям Сицилии, а не за ратные подвиги. — У нас любят все извращать, — неизменно отвечал Афанасий Альбертович. Он хоть и был довольно хорошим специалистом, много знал и смотрел, но видеть предпочитал только то, что угодно ему. Вернувшись домой в этот день, Афанасий Альбертович чувствовал себя прекрасно. Пусть ему и задали вопрос о разграбленном Константинополе, а потом еще и заявили, что Саладин, освобождая Иерусалим, пощадил христиан, в то время как крестоносцы убили всех подчистую. — Бог своих сбережет, а на стороне Саладина Бога не было, — лишь ответил Афанасий Альбертович и продолжил вещать о доблести крестоносцев. Вот и сейчас он уселся в кресло, сделал себе чашечку кофе и принялся смотреть Минаева. Он любил этот выпуск про Крестовые походы, хотя с выводами историка соглашался не всегда. Пусть Минаев сколько угодно говорит о кровожадности крестоносцев, о том, что под прикрытием Бога Крестовые походы, на самом деле, были желанием обогатиться и насытиться. Пусть вещал о жадности и жестокости тех, кто не жалел даже детей, но для Афанасия Альбертовича святой, возвышенный образ крестоносцев оставался непоколебимым. Он так и уснул под монотонный голос Минаева, а проснулся под лязг мечей, крики и стоны. Сперва Афанасий Альбертович подумал, что попросту начался следующий ролик, но уже через секунду почувствовал, что лежит на земле, а в ноздри ударил запах крови и перегноя. Это совершенно сбило с толку. Еще несколько секунд он продолжал лежать, осознавая, что не понимает чужую речь. Мысль, что нужно встать, пришла не сразу, да и получилось это далеко не с первого раза. Афанасий Альбертович огляделся по сторонам и с трудом признал Иерусалим. Вокруг мельтешили рыцари в доспехах с красными крестами. Это все походило на дурной сон, Афанасий Альбертович даже ущипнул себя, но ничего не изменились. Крестоносцы неслись по улицам, уничтожая любого, кто встанет у них на пути. Их доспехи и мечи были забрызганы кровью, а на лицах застыло выражение полного удовлетворения. Афанасий Альбертович кожей чувствовал восторг, обуревающий рыцарей, когда рядом с ними падал очередной труп. Это не было похоже на картинку из детских мечтаний, а крестоносцы не походили на защитников. На тех, чей светлый образ так лелеял внутри себя Афанасий Альбертович. Это была бойня. Самая настоящая бойня. Всех вокруг зарубали, как скот. Впрочем, скорее всего, для этих рыцарей окружающие их люди и были скотом. Земля стала багряной от крови, а все что мог Афанасий Альбертович — смотреть на окружающее безумие. Сам он явно был не на стороне крестоносцев, о чем говорила обычная одежда. Он был скотом, ничтожеством, недостойным жить в глазах тех, кого считал настоящими героями. Люди пытались бежать, спотыкались, падали, а крестоносцы настигали их, протыкали мечами, сносили головы. Афанасий Альбертович слышал плач детей, крики матерей, пытавшихся закрыть тех своими телами, но крестоносцев было не остановить. Они добирались до каждого. Нигде не было возможности скрыться, безопасного места попросту не осталось. И это были его герои! Те, кого он превозносил. Те, чей лик он причислял к святым. Он, никогда не веривший в Бога. И сейчас кони топтали не столько людей, сколько уничтожали копытами идеалы Афанасия Альбертовича. Все, во что он так долго верил, отвергая исторические факты. Сейчас он видел историю своими глазами, а не взглядами победителей. Его вырвало, вывернуло наизнанку, опустошая целиком и полностью. Его рвало собственными заблуждениями, нежеланием смотреть на все с разных сторон. Его рвало собственным эгоизмом, навязанными самому же себе стереотипами. Его рвало, но вместе с тем Афанасий Альбертович чувствовал, как освобождается. И, казалось, это могло бы продолжаться бесконечно долго, но справа он заметил ребенка. Мальчишку лет пяти, плачущего над телом убитой матери. Странно, что он был еще жив. Афанасий Альбертович увидел, как к нему несется крестоносец и бросился вперед. — Он всего лишь ребенок! — прокричал Афанасий Альбертович и выставил руку вперед, словно это могло защитить от рыцарского меча, заляпанного кровью неверных. — Своих Бог сбережет. Почему-то эти слова Афанасий Альбертович понял, и они стали последними в его жизни, через секунду он провалился в темноту. Минаев все так же вещал, только теперь уже об опричниках и Иване Грозном. Казалось, его голос никогда не меняется. Так же размеренно, буднично. А Афанасий Альбертович чувствовал, как его трясет, как застрявший в горле комок не дает сделать вздох. — Это сон, всего лишь сон. — Афанасий Альбертович поднес руки к лицу и почувствовал металлический запах крови. Он оглядел руки, и увидел, что под ногти забилась земля вперемешку с кровью. Сон оказался слишком реальным, а разбитые фантазии слишком болезненными. Больше шестой класс никогда не задерживали на переменах, а восьмиклассники с их Екатериной Второй не казались ужасными. В школе все шептались о том, что же произошло, но Афанасию Альбертовичу вовсе не было до этого никакого дела. Ему больше ни до чего не было дела, да и на пенсию он действительно ушел уже на следующий год, переехал на дачу и занялся огородом. Сбежать от реальности можно всегда, но от разбитых иллюзий зачастую не выходит. Афанасий Альбертович познал эту истину на собственном опыте, и рад этому не был.