Попаданка в ВБП. Книга I

Тьма не пугает. Не давит. Она обнимает, как старый друг, принимающий меня со всеми твоими трещинами и изломами. Здесь, в этой безвременной пустоте, нет страха — только тихое убаюкивающее спокойствие, будто я наконец нашла то место, где можно перестать бороться. Я словно зависла — не в пустоте, нет, — а внутри собственной памяти, которая развернулась передо мной как бесконечная кинолента. Кто-то невидимый листает её, щёлкает кадрами, то замедляя, то ускоряя ход. Старый проектор скрипит, плёнка шуршит, и вот — первая вспышка. Я вижу себя. Обычную. Такую далёкую от всего, что есть во мне сейчас. Тот день начинался как любой другой. Я стояла на мосту, споря с подругой о чём-то незначительном, смеялась, даже не подозревая, что следующий шаг изменит всё. Телефон в руке, ветер в волосах, лёгкость в груди — я не знала, что через мгновение мир перевернётся. Тогдашняя я кажется мне наивной. Чужой. Щелчок. Новый кадр. Мост. Резкий толчок. Падение. Холодная вода обрушивается на меня, затягивая в ледяные объятия. Я не успеваю вдохнуть — только взвизгиваю от неожиданности, и тут же вода заполняет лёгкие. Паника сжимает горло, сознание сужается до одной мысли: Я не хочу умирать. И тогда — голос. — ああ、美しい女性… (О, прекрасная леди…) Полушутливый, но твёрдый. Руки словно хватают меня, вырывают из пучины. Я отчаянно кашляю, воздух обжигает лёгкие, но я жива. Тогда я ещё не знала, что это будет началом всего. Картинка замирает. Дазай Осаму. Хотя спас нас в тот момент Ацуши. Пауза. И в этот момент чёрно-белая кинолента моей жизни вдруг вспыхивает цветом. Первый. Кадры начинают мелькать быстрее. Разговоры. Шутки. Стычки. Он дразнит меня, я огрызаюсь в ответ. Он смеётся, когда я злюсь, и это бесит ещё сильнее. Однажды, после очередного неудачного задания, он разматывает мои бинты — аккуратно, почти бережно. — ほら、何も痛くないよ。 (Смотри, ничего не болит), — говорит он, и его пальцы скользят по коже так легко, будто проверяют, цела ли я. Я не отвечаю, но сердце бешено колотится. Его глаза читают меня, как открытую книгу. Он видит всё — мои страхи, мои слабости, мою глупую, нелепую надежду на то, что всё может быть иначе. А потом — вечер. Без музыки. Без людей. Только мы двое в пустом зале у меня в квартире. Свет уличных фонарей пробивается сквозь жалюзи, рисуя на полу полосатые тени. Его рука ложится на мою талию. Мои пальцы — на его плечо. Мы двигаемся неуклюже, без ритма, но это неважно. Его дыхание — моя мелодия. Его взгляд прикован ко мне, и в нём нет привычной насмешки — только что-то тёплое, почти нежное. Я не смеюсь. Я просто чувствую. Как дрожат пальцы. Как сердце сбивается с ритма. Как хочется, чтобы это мгновение никогда не кончалось. Картинка тает. Новая сцена. Мори Огай. Его кабинет. Полумрак. Тень власти, обволакивающая всё вокруг. Я шучу, что ношу его фамилию, и тут же жалею об этом — его взгляд становится острым, как лезвие. Он не прикасается ко мне. Но подходит ближе. Тёплый воздух его дыхания скользит по моей коже, заставляя мурашки бежать по спине. Но в его глазах — возможность. Напряжение. Вызов. Я не отвожу взгляд. Щелчок. Фёдор. Шибусава неспешно включил граммофон — старинный, явно не подходящий под обстановку зала. Из динамиков полилась мелодия Dernière danse, и если бы кто-то наблюдал за происходящим, то наверняка удивился бы: французская песня в таком месте, в такое время? Достоевскй взял меня за руку, и мы начали медленный обход зала. Короткий — секунд пятнадцать, не больше. Внешне всё выглядело изящно: легкие шаги, сдержанные улыбки. Но стоило прислушаться, и становилось ясно — под маской светской любезности кипели совсем иные эмоции. — Ужас, — прошипела я, едва двигая губами. — На кой черт это всё вообще надо? — Развлекаемся, как аристократы, — спокойно парировал он, будто обсуждал погоду. — Аристокрааты… Мне ближе советская власть, да и вообще я из двадцать первого века, а не девятнадцатого… — Потерпишь. На мгновение я обернулась, и мой взгляд безошибочно нашел Дазая. Наши глаза встретились — коротко, но так, будто вокруг больше ничего не существовало. Затем я перевела взгляд на Шибусаву, а тот наблюдал за ними с выражением человека, который вот-вот объявит: «И пусть ваша пара будет счастлива!» Федор тем временем приблизился к моему уху и тихо произнес: — Не смотри на них, а то я ревновать буду. Я посмотрела ему в лицо, холодно ответив: — Я не твоя, чтобы ты меня начал к ним ревновать. Со стороны это выглядело идеально: плавные движения, полная синхронность, будто мы танцевали вместе всю жизнь. Мы двигались к окну, и в какой-то момент в проеме мелькнула огромная луна — настолько близкая, что казалось, будто до неё можно дотронуться. Красиво, нереально… и совершенно неуместно в этой ситуации. Я старалась не смотреть ему в глаза, сосредоточившись на музыке: — О чем же ты задумалась, моя ненаглядная? — спросил он слащаво. — О том, что к выбору партнера для бальных танцев надо подходить более ответственно, — парировала я, наконец встретив его взгляд. — А это значит? — Хоть мы с тобой и движемся плавно и ритмично, мне это не доставляет удовольствия. Повороты, кружение, вспышки света — всё сливалось в карусель, от которой голова шла кругом. Мгновение. Тут я резко оказалась в Йокогаме…