Попаданка в ВБП. Книга I

Тень Гоголя растянулась по асфальту, неестественно длинная и жидкая, будто вытекшая из-под его шинели. Она не просто лежала — она ползла, медленно, против всех законов физики, подбираясь к тому месту, где я стояла, не дыша. — А знаешь, что самое восхитительное в исчезновении? — его голос прозвучал прямо у меня за спиной, хотя я видела, как он стоит впереди. Я не шелохнулась. Даже ресницами. — Правильно! Оно делает из человека идею. Он крутанул трость в пальцах, и та внезапно вытянулась, став длиннее, тоньше, острее — теперь это была не трость, а нечто вроде шила, черного и блестящего. — А идеи… их не поймать! Его губы растянулись в улыбке, но глаза остались пустыми — не мертвыми, нет, а именно пустыми, будто за ними не было ничего, кроме темноты. — Но ты ведь не идея, Саша? Тишина. Он рассмеялся — резко, громко, и этот звук разорвал воздух, как ножницами по холсту. — Или всё-таки идея? Пауза. Он знал, что я здесь. Но играл, как кошка с мышью, растягивая момент перед тем, как вонзить клыки. — Правильно, опять молчишь. Его пальцы сжали трость-шило так, что костяшки побелели. — Почему люди думают, что молчание — это защита? Шаг вперёд. — Нет, нет, нет, это… приглашение. Ещё шаг. — К пытке! Он резко хлопнул себя по лбу ладонью, как будто только что вспомнил анекдот, и захихикал — тонко, по-девичьи. — А я ведь пытки люблю. Его голос стал шёпотом, липким и сладким, как патока. — Правда, не физические — скука. Душевные! Он наклонился, и его дыхание коснулось моего уха — оно пахло чем-то сладковато-гнилым, как перезрелые фрукты, забытые в тёмном углу. — Там, где человек сам себе всё сделает, а ты только смотри… Его лицо вдруг исказилось — не в гримасу, а буквально, как будто кто-то взял его за подбородок и потянул в сторону. Щека съехала вниз, глаз сузился до щёлочки, а рот растянулся в улыбке, слишком широкой, слишком влажной. Потом — щелчок. И его черты встали на место, как будто ничего не было. — Как думаешь, Саша, кто я? Палач? Шут? Очаровательный псих? Он покачал головой, делая преувеличенно грустное лицо. — Нет, нет! Всё не то! Внезапно он нырнул вперёд, его лицо оказалось в сантиметрах от моего — я почувствовала, как его ресницы чиркают по моей коже. — Я — птица. Шёпот. — Да-да! Только у меня крылья внутри головы. Он постучал себе по виску тростью — тук-тук-тук — и звук был пустым, будто внутри черепа действительно не было ничего, кроме тьмы и этих крыльев, бьющихся о кости. — И я всё время бьюсь об решётки. Вот она — клетка! Ещё один удар — сильнее. — Но однажды я вылечу… Он откинулся назад, его позвоночник хрустнул, как будто ломаясь, но он не моргнул. — …и тогда… Пауза. — Да, я знаю, убивать — это плохо. Он вздохнул, как ребёнок, которого заставили доедать нелюбимую кашу. — Правда, плохо. Я не варвар, я нормальный человек. Слово нормальный прозвучало так неправильно, что у меня свело живот. — Но, о Господи, как же это… освобождает! Он закрыл глаза, его губы дрожали, будто он вкушал этот момент. — Я — каратель. Для небожителей. Для тех, кто знает слишком много. Его рука поднялась, пальцы сжались вокруг невидимой шеи. — Для тебя, если станешь мешать. Пауза. — Но ты не станешь. Он улыбнулся, и в этот раз улыбка была почти доброй. — Ты ведь умная. Шаг вперёд. — Умные молчат. Ещё шаг. — Ты молчишь. Его пальцы коснулись моего плеча — я не успела отпрянуть. — Значит — живи. Он отпустил меня и отступил, разочарованно вздыхая, будто только что не сделал чего-то очень важного. Потом — улыбка. — А теперь, Саша… Его голос стал шёпотом, но не тихим — а громким, как гул в ушах после взрыва. — Ты всё ещё тут, правда ведь? Трость поднялась, её остриё дрожало в воздухе, целясь мне в лицо. — Ты не убежишь. Его глаза смеялись. — Ты знаешь, что от меня не убежишь. Шёпот стал ещё громче. — Потому что я — финальный акт. Щелчок пальцев. — Я — занавес. Запах крови ударил в нос, густой, медный, как в ту секунду, когда мы перенеслись сюда. — Я — аплодисменты… после казни. Его рука рванулась вперёд — — Ну что же, начнём второй акт? И в тот же миг земля ушла из-под ног.