Ведьма.

Хаотично покачиваясь, тележка обходит последний угол, выезжая к хлипкому деревянному мостику. Ира подпрыгивает, прижимая тощие коленки ближе к себе. На вид ей нельзя было дать больше пятнадцати, на деле девушке в этом году исполнялось уже семнадцать. Худая и бледная, с невозможно большими глазами оттенка ирисовых полей. С тёмной, растрёпанной, густой косой сзади. Собой напоминала она, одним словом, очень забитое, тихое, но скромное существо. Молодая Блонская направлялась с самой середины России в белорусский край — там, на почивание, её ждала двоюродная сестра матери. Перед началом 11 класса куда-то поступать сразу девица не планировала, её главным желанием и событием сейчас в жизни был монастырь. Она безумно хотела служить Господу, и душа её рвалась только туда. И хоть многие могли осудить, как кажется, такое глупое решение, Ирина, несмотря на все упрёки, особенно в их время, когда церкви и монастыри под запретом, продолжала верить и баюкать себя этими помыслами. И вот — её желание начинало сбываться. Не навсегда, конечно, на два с половиной месяца, но и этого хватит, чтобы заполнить свою беспокойную душу неистовыми воспоминаниями. Тележку сильно встряхивает, и она останавливается около небольшой горки. — Дальше пешком, сударыня, — саркастично хмыкает довольно старый возчик — дряхлый мужчина в цветастой красной рубашке с закатаными рукавами и порванном комбинезоне. Ира аккуратно спрыгивает, потирая подол платьица. — Большое спасибо за то, что довезли, — вежливо благодарит, как подобает девушка. Возчик фыркает, верхняя губа у него вздрагивает, скривляясь в недовольной ухмылке. Он ничего не отвечает, и Ира не сразу улавливает, что он чего-то ждёт. Она оживлённо копается в своём маленьком чемоданчике, вытаскивая тоненький потёртый кошелёк, достаёт несколько монеток. — Держите. Мужчина принимает награду — она приходится ему по душе. Поглаживая свою щетину, он кивает, небрежно закидывая в карман. — Бывай, дзяўчынка. — До свидания. Голубоглазка неспешно поднимается по холму, не сразу находя в небольшой деревне нужный дом. Бревенчатые стены дома тётки давно потемнели от дождей и ветров, местами обнажая конопатую древесину, словно старческие пятна. Забор, покосившийся и редкий, напоминал беззубую улыбку, пропускающую во двор вольных путников — кур и наглые заросли крапивы. Калитка, скрипучая и ржавая, вздыхала при каждом прикосновении, словно жалуясь на бремя лет. Крыша была укрыта мхом, но, должно быть, сказалась хорошо уложена и проплешин не имела. Окна, когда-то весело подмигивавшие миру, теперь смотрели мутно и устало — стёкла местами были заклеены пожелтевшей от времени бумагой. Ставни, облупившиеся и потрескавшиеся, висели хлипко, однако всё ещё на своих местах. Но даже в этой ветхости чувствовалась какая-то особенная, тихая прелесть. Вокруг дома, словно смиряясь с его увяданием, буйно разрослись кусты жасмина, чьи белые цветы, несмотря ни на что, источали пьянящий сладкий аромат. Под окнами робко алели головки мальвы, а вдоль тропинки, ведущей к крыльцу, пробивалась упрямая трава-мурава. На крылечке с покосившимися перилами стоял старый плетёный стул, словно ждущий своего седого хозяина. А над дверью висела подкова, потемневшая от времени, но всё ещё хранящая надежду на удачу и покой этого тихого, умирающего, но такого уютного уголка. Вдохнув родимый запах свежей земли, Ирина, подняв выше свой небольшой багаж вещей, поспешила пройти внутрь двора и постучать в дверцу. Вначале — никакого ответа. Вторая попытка. Третья. Блонская сводит брови к переносице, прикусывая щёку с внутренней стороны. Оступается назад на ступеньку — она вздрагивает от неожиданного голоса за спиной: — Ты кем будешь? Не сдерживая короткого крика, Ирина от неожиданности прижимается к потрёпанной избушке, вся съёжившись. Подле неё, в нескольких метрах, стоит молодой парень. Он небольшого роста, с пробивающейся щетиной светлого оттенка, в грязной одежде. На вид ему не больше двадцати. Незнакомец делает шаг навстречу, потряхивая в одной руке яблоком, а другую к ней тянет — Не подходите! — невольно шипит девушка, ощущая, как тревога в ней превращается в клубок страха и предубеждений. Парень, не понимая её реакции, ступает на первую ступеньку, с живым интересом изучая Блонскую несколько минут. — Чего такая пугливая? Сама ко мне во двор пришла, ещё и ругается, — он осматривает брюнетку с головы до пят, пораскидывая мозгами. — Из города? — Угу, — в ответ мычит Ира. Когда испуг начинает утихать, она цепляется руками за свою густую косу, теребя. — Я ищу хозяйку этого дома… Марфу Шиловскую. — А на кой она тебе? — Это моя тётя, я к ней на лето погостить приехала. — На лето? — на его потрескавшихся губах заигрывает улыбка. — Кузинка моя, что ли? — Кузинка? — Ира впадает в недоумение. — Ну да, Марфа — мать моя. — Разве у неё не только дочь? Парень качает головой, омрачаясь предположением Блонской. — Ты про Авдотью, что ли? Она от материнского первого охламона-муженька. Давно выросла и уехала в другое село, куда-то далеко от нас жить. Ира внимательно слушает его, всё ещё не до конца разбираясь в их родственных связях, но ей ещё придётся всему этому внять, так что информация была полезной. — А вы?.. то есть ты… ты её младший сын, верно? — Младший и единственный, — с нотками гордости подтверждает он. — Сергеем звать. — А меня Ирина, очень приятно познакомиться. — Ирина, значит, — новоиспечённый родственник прищуривается, протягивая ей яблоко. — Держи. — Нет-нет, спасибо, — вежливо поднимает руку в воздух в знак протеста. — Не подскажешь, где, ммм… тётя Марфа находится? — На базар уехала, суббота же. — А мне можно где-то разместиться? — Сейчас, — парень обходит её, открывая первые двери в дом. От него пахнет не очень приятно, но голубоглазка игнорирует приступы рвоты, стерпливая. Она приехала сюда служить, и всякий труд, а он явно трудился, не может быть осуждён — ни на секунду. Сергей пропускает её первой внутрь. В коридоре их избушки не теплее, чем на улице. Побелённые стены в некоторых местах уже покрылись неисправимыми трещинами, по углам расположилась долгая, очевидно не одним месяцем заработанная, серая паутина, колыхавшаяся от сквозняка. На полу пустовал единственный связанный из разноцветных лоскутов, слегка грязноватый коврик, местами протёртый до дыр. Проходя внутрь, парень открывает другую, более массивную, скрипучую дверь. Теперь уже ей полностью открывается вид на усадьбу родственников в самом сердце их владений. В отличие от скудного прохода, их гостиная обладала невозможной разнообразностью красок и предметов. Яркие домотканые ковры покрывали почти весь пол, скрывая грубые половицы. Тяжёлые бархатные портьеры насыщенного бордового цвета плотно занавешивали окна, приглушая дневной свет и создавая ощущение скрытности. Вдоль стен стояли добротные деревянные лавки и резные стулья, украшенные мягкими подушками с вышитыми цветами. В центре комнаты возвышался большой стол, накрытый цветастой скатертью, на котором виднелись следы недавнего чаепития. Серёжа без робости обхватывает своей большой рукой талию Ирины, от чего та вздрагивает, отпрыгивая от него практически моментально. — Ну чего ты, я же с добрыми намерениями, — смягчает повисшую неловкость тот, пытаясь то ли оправдываться, то ли пошутить. Девушка молча отводит глаза к полу, кивая на его объяснение. По телу проходит мандраж, который Блонская упорно сдерживает. Он же ничего такого не сделал… нет, нет, совсем ничего. Парень отводит её к ещё одной, но в этот раз маленькой двери, отворяя, пропускает Иру первой. — Твои хоромы. Внутри стоит запах гари, маленькое побелённое помещение со старой кроватью и разваливающимся комодом вызывает не уйму тёплых эмоций, но голубоглазка пытается не придираться к тому, где ей придётся жить. В монастыре явно будет и посложнее. Оставляя свой чемодан у скрипучих прутьев кровати, Ира поворачивается к брату: — Где тряпка и ведро? — На кухне где-то. — Принеси, пожалуйста. Серёжа покорно удаляется, шаркая ногами, приходит со старой тряпкой, сделанной из какого-то поношенного платка, а может — юбки. И с ведром — обычным, слегка потёртым. Ире этого вполне хватает. Она благодарно кивает ему, принимая нехитрый инвентарь. Ледяная вода кажется Ирине самой меньшей проблемой по сравнению с домом, наполненным пылью и грязью. Впрочем, в её представлении, ей не приходится платить за кров, даже если временный. А потому уборка — меньшее, чем девушка может отблагодарить приютивших её людей. Серёжа улыбается, наблюдая за тем, как прибывшая гостья распаковывает свою небольшую сумочку, собираясь сменить простенькое ситцевое платье на рабочие вещи. Уходит на кухню парень не спеша — только после нескольких убедительных просьб дать переодеться. Так проходят добрые два часа: пол скрипит от чистоты, на столе стоит букет полевых цветов, найденных Ириной на заднем дворе, а воздух пахнет свежестью и мылом. Когда избушка блестит, приезжают и хозяева. Узкие туфли, явно маленькие для ног женщины, розовое бархатное платье кричащего оттенка, обтягивающее её полную фигуру, и леопардовая кофта, накинутая сверху, дополняли наряд тётки Марфы. Не такой она её представляла, конечно... На шее болтались несколько золотых цепочек разной толщины, а пальцы украшали массивные кольца с искусственными камнями, сверкающими неестественным блеском. Её крашеные хной волосы были небрежно собраны в тугой пучок, из-под которого выбивались седые пряди. Маленькие, хитрые глазки Марфы бегали по сторонам, оценивая скромную одежду приехавшей племянницы, словно пытаясь разглядеть, есть ли что-то ценное. — Ой, а ты уже приехала, милочка? — Удивлённо сконфузилась женщина, выставляя пакеты с едой на стол. Обведя взглядом весь дом, она снова вернула внимание на юную девушку: — Помощница? — Спасибо большое, что приняли меня к себе. — Да это тебе спасибо, что приехала бедную старушку навестить, — Сергей от слов матери посмеивается, не находя в них ничего сердобольного. — Старушку? Проведать? Можно подумать, шо ты не первая баба на селе. — Ой, та умолкни ты ж, — шутливо обрушивается на сына Марфа, вся расцветая от его слов. Ирина улавливает горделивую ухмылку своей тёти, поддерживая Сергея: — И вправду, тётушка, вы ещё очень даже молода и красива. — Ой, та что вы оба пристали, — с заметным деревенским акцентом произносит та. Для их местности такое было в порядке вещей, а вот Ире резало по ушам. К этому тоже привыкнуть ещё придётся. Проходная дверь со скрипом отворяется, и внутрь практически вваливается седой мужчина лет шестидесяти пяти. Глаза тётушки Марфы по-змеиному суживаются, а лёгкая девичья улыбка искажается в гримасе злости. — Мортифан! И откуда ты так долго шлындался? — Шипит женщина. — Смотри, кто к нам приехал! Мужчина с надрывом поднимает ещё две огромные сумки на стол, снимает с себя потрёпанную кепку, подбегает к вёдру с чистой водой для питья, зачерпывает два полных ковша, насыщаясь. После того как жажда отходит, Мортифан начинает обращать внимание на происходящее. Он подходит ближе к Ирине, протягивая руку: — Будем знакомы. Не находя, что ответить, он лишь покорно кивает, умиротворённо улыбаясь. … Небо, подобно тёмному полотну, освещается мириадами звёзд. Вон там, неподалёку, — Малая Медведица, а вон там — Большая. Ирина составляет созвездие за созвездием под приятный, бархатистый звон кузнечиков. Её ублаготворённое уединение нарушает мерзкий скрип двери. К ней на крыльцо выходит Серёжа. — Пойдём чай пить, мать уже на стол накрыла. Чего стоишь, мёрзнешь? — У вас тут красиво так, — одними губами процеживает Ирина, не в силах оторвать взгляда от серебристого неба. — До беспамятства красиво. — А то, — он присаживается на корточки, срывает травинку, прокручивая в руках. — Не всякий город там, а славная деревня. — Поистине славная, — согласилась Ира. Летний ветер волной продувает её тоненькую шаль, взятую с собой из дома, одаривая табором мурашек. Девушка сильнее сжимает края своей накидки, поворачиваясь к брату: — Ну что, пойдём внутрь? Марфа Ивановна была огромной любительницей всякой болтовни и сплетен, а потому даже в своей деревне её прозвали Сорокой-белобокой — за чрезмерную болтливость и любопытство. Её уста, казалось, никогда не знали покоя, а истории лились из них подобно неустанному ручью. Вот и сейчас, за округлым столом, сидя на лавке, она то и дело жестикулировала, рассказывая Ире очередную историю из их необычайной деревни. Племянница помалкивала, лишь изредка что-то добавляя или спрашивая. Такие ненавязчивые диалоги приходились ей в самый раз по душе. — Я же к вам в монастырь приехала на лето служить. Рассказать что-то можете о нём? От вопроса Иры тётушка сразу омрачается в лице, а Мортифан давится пряником, из-за чего Серёже приходится стучать отцу по спине, хотя и у самого рот до ног упал. — Не доброе то место, Ирюш, — наконец, отходя от потрясения, разъясняет Марфа. — Чего ж в нём не доброго? Женщина чмокает губами: — Старая то обитель, много чего на своём веку повидала… и не всё то было от Бога. Мортифан, прокашлявшись, всё же вставляет слово, стараясь придать голосу беспечность, которая совсем не вязалась с его покрасневшим лицом: — Да брось ты, мать! Старые байки это всё… Монахини там живут тихо-мирно, молятся. Но тётя Марфа лишь покачивает головой, не сводя взгляда с их самодельной домашней печи: — Не всё так просто, Мортифан. Не всё так просто… Поговаривают, шо давным-давно, ещё когда монастырь тот только строился, позарились на это место двое… нечистых. Два брата, два демона, позавидовали благодати, что здесь воцариться должна была. Прокляли они землю эту, камни первые. Серёжа, до этого молчавший и внимательно слушавший, не выдерживает: — Ну а другие поговаривают, что это первая монахиня прокляла. Которая и взмыла к дьяволу, и принесла себя в жертву к нечистому, сама сотворив их. Тётя Марфа вздохнула, беря в руки свою чашку с чаем, но так и не притронувшись к ней: — Кто знает, сынок… Может, и байки всё это, как отец твой говорит. Только вот странности там творятся… страшные странности. Она понизила голос почти до шёпота, и Ира невольно подалась вперёд, чувствуя, как по спине пробегает холодок. — Говорят, будто в стенах тех до сих пор бродит тень безумия. Капля дьявольской злобы, что просочилась сквозь проклятие. И будто бы эта капля… она иногда касается монахинь. — Касается? Как это? — сглотнув, спросила Ира. — А вот так… — тётя Марфа обводит взглядом всех присутствующих. — То одна закричит посреди ночи, будто её режут, а утром — ничего не помнит. То другая начнёт молиться не Богу, а каким-то теням в углу. А то и вовсе… пропадёт. — Пропадёт? — ужасается Ира. — Да. Просто исчезнет, будто и не было. И никто никогда не найдёт ни следа, ни объяснения. А потом, через какое-то время, находят её. В дальней келье или в заброшенном подвале, с таким выражением ужаса на лице, будто она саму смерть увидела. И самое страшное… находят рядом с ней странный цветок. Чёрный как ночь, с лепестками, острыми, словно бритвы, и таким запахом, будто сама могила дышит. Мортифан снова пытается вмешаться, но его жена жестом останавливает его. — И самое жуткое, Ирюш… говорят, что этот цветок расцветает только тогда, когда демон забирает себе ещё одну душу. И что лепестки его шепчут имена тех, кто следующими отправится в тень. В комнате повисает тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в печи. Ира чувствует, как мурашки бегут по коже. Чай в её чашке давно остыл, но она даже не замечала этого, зачарованная и напуганная рассказом тётки. Вдруг за окном раздаётся протяжный вой собаки. Звук был такой тоскливый и жуткий, что все невольно вздрогнули. — Вот… — тихо проговорила тётя Марфа, переводя взгляд на тёмное окно. — Слышите? Говорят, когда один из проклятых демонов особенно силён — даже звери это чувствуют… Серёжа, до этого момента сохранявший подобие спокойствия, нервно сглотнул: — Мам… может, хватит на сегодня этих историй? А то Ира совсем перепугается. Но Ира покачала головой. Страх страхом, но любопытство оказалось сильнее: — Нет-нет, тётя Марфа… А что это за цветок такой? Он правда существует? Тётя Марфа вздыхает, смотря на племянницу долгим, пронзительным взглядом. — Существует, Ир. И говорят, что иногда, очень редко, он может расцвести и за пределами монастырских стен. Особенно в те ночи, когда луна становится багровой, словно кровь. И если такой цветок найдёт молодая девушка... Она замолчала, и в её глазах мелькнул странный, тревожный огонёк. — То ей лучше бежать. Бежать, не оглядываясь. Потому что это значит, что один из демонов заметил её. Внезапно в доме погасает свет. Единственным источником света остались лишь догорающие угли в печи, бросающие зловещие тени на стены. В наступившей темноте вой собаки за окном показался ещё ближе и пронзительнее. — Что это было? — испуганно шепчет Ира, чувствуя, как чья-то холодная рука сжимает её сердце под самыми, самыми рёбрами. Тётя Марфа смолкает, её лицо скрывается в тенях. Но в свете тлеющих углей Ира вдруг замечает, как что-то блеснуло у неё на шее. Маленький чёрный бутон. С лепестками, острыми, словно бритвы... Истошный крик вырывается из груди Блонской, чьи-то крепкие руки обхватывают её. Тётя быстро запрашивает свет назад. — Ирюш, ну ты чего, — приговаривает женщина. Крупная дрожь обдаёт тело девушки. Та внимательно оглядывается, замечая на себе руки Серёжи — оказывается, это он. Он, а не зловещий демон. Марфа велит принести мужу воды, а сама садится подле племянницы, оглаживает её мокрую голову. — Ну что ж ты так, голубушка... Запугали идиоты. Да бабайки то всё деревенские. Хороший монастырь, хороший… Только ты всё равно туда не ходи… вдруг что.