Мой Артем
17 апреля 2023 г., 13:20
Чертовы наушники остались в пальто, и я страдаю.
Автобус воет и трясется, как левретка на ветру, тетка рядом громко рассказывает по телефону подруге Дусе сплетни про общую знакомую, дед сзади включил на полную громкость свою залупень про политику — потоки чужой ненависти и липкой зависти льются мне в уши. Отсесть некуда, у меня болит спина, и я не хочу стоять.
Зимние ботинки дают течь, правый нахлебался снежной каши, и нога в мокром носке потихоньку дубеет.
Я страдаю. Я ненавижу свою работу, ненавижу утро, ненавижу растворимый кофе, ненавижу слякотную зиму, ненавижу общественный транспорт и его пассажиров, ненавижу свою неудобную одежду и обувь, ненавижу свою рассеянность — ну как можно было забыть наушники!
Я страдаю, пока на остановке не входит он. Куртка до того пестрая, что рябит в глазах. Под курткой красная толстовка, вся в иероглифах, её капюшон он натянул поверх бейсболки (на ней тоже какая-то яркая надпись), а из-под бейсболки торчат морковно-оранжевые пряди. Он весь, как фотография ночного Гонконга — светящиеся вывески, иероглифы, иероглифы…
Волосы он высветлил, а брови и глаза черные — сочетание, от которого я тащусь. Господи, до чего же хорошенький! Даже подростковое акне его не портит!
Под нижней губой, которая у него чуть-чуть капризная, блестит металлическая капелька — пирсинг. Ушки тоже наверняка проколоты, но под капюшоном кофты — или как это называется? худи? свитшот? — их все равно не видно. Интересно, что ещё у него проколото и где.
Между мрачным автобусным народом он лавирует легко, с грацией котенка-подростка. За поручни не держится. Забился в уголок к окну и тут же залип в телефоне.
«Карнавальная, — хрипло объявляет автобус, — следующая остановка «Госпиталь».
Мне бы тоже смотреть в экран телефона, а то я так поедаю его взглядом, что, должно быть, неприлично. Да и к черту. Наплевать! Подумаешь, на что я там смотрю. Может, я осуждаю, что он в импортных надписях! Такое теперь можно и даже поощряется. Проявляю, так сказать, гражданскую сознательность. Или активность?
— Остановка «Госпиталь». Следующая остановка «Университет».
Все скорбные, что ехали в госпиталь, вышли, остались скорбные, что едут дальше. Например, в университет.
Он бросает свой карий взгляд на табло на потолке и чуть заметно подбирается, как котенок перед прыжком. Выходит на следующей. Ты ж мой хороший!
Я тоже на следующей выхожу и тоже начинаю «подбираться». У меня, конечно, получается не так изящно — он-то проскользнет между локтями, плечами и шерстяными спинами, как капля сквозь сито, а мне придется тереться и расталкивать хмурый рабочий люд.
Подъезжаем. Продираясь к дверям я, кажется, наступаю кому-то на ногу, кто-то огрызается, я огрызаюсь в ответ. Неважно, главное, что мы с ним теперь стоим у дверей вместе.
Я нарочно не смотрю прямо, потому что прямо передо мной отражение в стекле, а на свое отражение с утра лишний раз смотреть не надо. Я и так знаю, что там — недовольная, мрачная рожа. Как говорила бабушка: «Как говна наевшись». Даже внезапная встреча с прекрасным не способна так быстро преобразить мое утреннее зимнее лицо. И я смотрю на его отражение.
Он меня, конечно, выше, но даже в своих толстых куртках-кофтах такой щуплый, что кажется совсем ребенком. Пальцы белые и тонкие. На ногах кроссовки с хитрой шнуровкой. Как, черт возьми, они ходят по такой слякоти в кроссовках? Хотя, они же не ходят, а прыгают, как зайцы.
Из автобуса мы выходим вместе (он выпрыгивает, я вываливаюсь), а дальше мне его не догнать: он скачет по кочкам подмерзшей жижи ловко и быстро, только пестрая ленточка, выскочив из-под куртки, развевается на ветру. Ты ж мой тушканчик!
Убежал.
В фойе мне тут же становится жарко — чертова зимняя одежда, и я спешу в гардероб.
— Здравствуйте!
— Здравствуйте…
— Полина Андреевна, здравствуйте!
— Здравствуйте, девочки…
— А зачет вы будете принимать?
— Я… Помоги мне, Господи…
— Доброе утро!
За это «Доброе утро» послать бы тебя в колхоз на картошку годика на три.
В деканате беру ведомости, расписываюсь, где надо расписаться. Коридоры забиты шумным молодняком, но я принимаю форму паровоза — локти в стороны, лоб нахмурен, взгляд сердитый, — и они передо мной расступаются. Вот он — авторитет педагога! Пришло моё время. Под мышкой у меня папка с зачетными ведомостями и журналом посещений, нынче я вершитель судеб, я судия и аз воздам!
От сессии до сессии живут студенты весело, но вот в сессию… Я с трудом сдерживаю улыбку, глядя на эти озабоченные мордочки — на некоторые тень озабоченности легла первый раз за семестр.
— Здравствуйте, Полина Андреевна!
— Здравствуйте, здравствуйте… хехехе. — Нет, ехидным смехом я смеюсь про себя, конечно.
Я не вредная и не злая. Я не валю и не отыгрываюсь, но нервы могу потрепать, если заслужили. Например, тому, кто явился на зачет, ни разу не бывав на занятиях. Но в этой группе таких, кажется, нет. Эти распиздяи прилежные.
Заходим, и аудитория наполняется напряженными звуками — перед зачетом всё иначе — и мебель скрипит по-другому, и разговоры притихшие. Никого сегодня не нужно одергивать. Мои ж вы зайчики.
В журнале всё стандартно: кроме парочки скучных задротов с плюсиками во всю строку, обычный «Морской бой» — ходят ровно так, чтобы было не придраться. По нижней кромочке, так сказать. У меня не профильный предмет, зачет, а не экзамен, и придираться я не буду, значит, на этих мне пар не выпустить и придется страдать до обеда — после обеда вечерники, вот где можно душеньку отвести. Хотя, что это… секундочку!
В самом низу журнала пустая строка. Яковлев Артем. Ни разу не был. В конце списка его толком не видно, притаился, маленький.
— А вот Яковлев Артем, он вообще как? Ходит, не ходит? — спрашиваю я у группы, когда все рассаживаются.
— Здесь! — кричит с задних рядов тоненький баритончик.
— Ой, так у нас новенький! — радуюсь я и ищу жертву глазами.
Без пестрой курточки и капюшона на голове я его узнаю не сразу, зато когда узнаю, сердце начинает биться быстрее. На задворках он сидит один, с виноватым видом, весь такой несчастный, что плохое настроение у меня как рукой снимает.
— Ага, — только и могу произнести я и облизываюсь.
Я ставлю «автомат» прилежным и послушным и отпускаю их с миром. Для остальных раскладываю билеты — я такая счастливая, что делаю широкий жест:
— Из двух вопросов можете готовить один, который лучше знаете.
Мой Артем тоже робко подходит за билетиком, как пугливая косуля на водопой.
Мой Артем. Мой.
Девчонки отвечают худо-бедно, как и двое страшненьких парней, затесавшихся на «Педагогику» как будто от безысходности. Я раздаю зачеты не дослушав — я добрая. В ответ летят искренние «Спасибо» и пожелания счастливого нового года, я тоже благодушно поздравляю всех с «наступающими». Атмосфера взаимной любви и душевного тепла в аудитории такая мощная, что на карнизах за окнами вот-вот расцветут подснежники.
Народу остаётся всё меньше, но мой Артем не спешит — видимо, понимает, что его я все равно оставлю на десерт. Как бы хорошо, мой зайчик, ты ни знал билет, сегодня зачет ты не получишь.
Наконец, мы остаемся с ним вдвоем. Он садится передо мной, кладет билетик, мнет своими длинными белыми пальцами краешек листочка, исписанного ломким почерком.
— Ну что же, давайте знакомиться? — предлагаю я и подпираю подбородок ладонью.
— Вы Полина Андреевна. Я знаю, — улыбается он.
Зубки белые, ровные. В ушах у него не сережки, а пластмассовые бублики — слава богу не слишком крупные.
«Девушка есть?» — хочется спросить мне.
Он начинает отвечать по билету — совершенно безнадежно. Мне даже не придется что-то придумывать. И хорошо.
Волосы у него густые, как щетка. Брови черные вразлет, глаза огромные, карие, чуть с зеленцой. Ему идет оранжевый цвет. В широком вороте кофты торчит тонкая шея и красивые скобочки голых ключиц.
Мой предмет не профильный, но для тебя он станет основным. Сначала пересдача. Много раз. Потом впереди весенний семестр. Целых полгода. Коллоквиумы, лабораторные, практика. Потом экзамен. Ты сдашь отлично. Твоя попка в надежных руках.
Мой Артем.
