Новенький

      Я нервничаю и сержусь на себя за то, что нервничаю. Я взрослая тётка, я два раза была замужем, я кандидат наук. И перед кем я трясусь? Перед тощим студентиком! Я старше его почти в два раза, это он должен меня бояться, а не я его! Я страшный преподаватель, который поймал прогульщика за шкирку! Ух я! Р-р-р-р-р!       Еще чуть-чуть, и я стану бить себя кулаком в грудь, как борец сумо перед схваткой. Это смешно, но аутотренинг помогает — я успокаиваюсь. На время.       Пол в коридоре помыт уже два раза, но я автоматически набираю новое ведро воды. Ну что это такое! Надо взять себя в руки. Поможет анализ.       Чего я боюсь?       Зря я сразу ставлю перед собой главный вопрос, надо было двигаться издалека, по спирали, подбираясь по чуть-чуть, потому что теперь я не готова продолжать, дав самой себе прямой ответ: боюсь, что он откажется.       — От чего откажется? — тут же следует второй вопрос.       — От всего, — огрызаюсь я себе.       Первая волна влюбленности, похоти и желания обладать человеком, как вещью, уже прошла, та волна, после которой становится стыдно за себя, за свои чувства и желания, и теперь накатила вторая: он точно должен быть мой, абсолютно точно и без возражений! И что делать, если он откажется? Не то чтобы я собиралась предоставлять ему какой-то выбор, в наших будущих отношениях (как я их вижу) условия ставлю я, и они не обсуждаются, но выбор у него всё равно будет. Выбор в главном — подчиняться или нет. И он запросто может ответить «нет». И что тогда делать?       Нет, я, конечно, переживу. Мне не впервой говорить себе: «Соберись, тряпка» — я два раза замужем была, я кандидат наук, я знаю, что жизнь полна огорчений и разочарований, но как же хочется… как же его хочется!       Я иду в ванную и проверяю макияж и прическу. Что бы там ни было, я должна выглядеть хорошо. Ванная сверкает чистотой — вдруг он захочет помыть руки или высморкаться, или… принять душ, чем черт не шутит. Я сверкаю красотой — даже если будет однозначное «нет», я не должна ударить в грязь лицом, неудачи следует переносить стойко, гордость — моя последняя радость.       Чтобы успокоиться, я начинаю говорить вслух:       — Он просто придет на дополнительные занятия, ничего такого. Все будет, как на кафедре, где он хлопал глазами на бесконечных пересдачах, а потом ходил на бесконечные консультации, не понимая, в чем перед тобой провинился. Что это ты раздухарилась? Всё пройдет спокойно и естественно. Ты сделаешь шаг, если он будет готов. Ты умная, ты поймешь, когда можно начать и стоит ли вообще начинать. А если он придет просто заниматься, вы будете просто заниматься. Это скучно, но лучше, чем рыпнуться и остаться дурой. И ладно бы просто дурой, ты рискуешь оказаться чертовой извращенкой, с такой славой, что по гроб жизни не отмоешься…       Нет, монологи не помогают. Я начинаю дергаться сильней.       — Ну, и что ты, дура, теперь мечешься, как коза на веревке? Если так страшно, не звала бы его вообще. Поглядела бы издалека на красоту, порадовалась бы и жила дальше в своей скорлупе. Придумала тоже, мальчик ей симпатичный понравился! Дура, дура…       Мандраж начинается по новому кругу, и всё это кончилось бы черт знаем чем, но меня отвлекает звонок в дверь. Для Артема рановато, я сказала к пяти, а не к без пятнадцати пять.       Я недовольно распахиваю дверь, готовая обматерить любого продавца «таможенного конфиската», который сунулся не вовремя, и упираюсь носом в букетик вялых хризантем в целлофановой обёртке. Цветочки настолько убогонькие, что даже трогательные — как плешивый беспородный котенок с повязанным на тощей шейке бантиком. Я млею и готова пищать от восторга, но напускаю строгий вид:       — Ты рано. А это что? — сердито спрашиваю про цветы.       Артем краснеет. Он это делает тоже ужасно мило — не всем лицом, заливаясь сливовой юшкой, а только щёчки румянятся.       — Я подумал… Решил вот…       — Что? — хмурюсь я.       — Цветы. Мне показалось… Неудобно в гости без цветов. Всё-таки вы… — бормочет он смущённо.       — Ты что же, на свидание пришел? — спрашиваю я. На него уже больно смотреть, до того мальчишка засмущался, но мне не остановиться.       — Я? — вздрагивает моя прелесть и даже испуганно оглядывается, как будто я могу обращаться к кому-то другому. — Нет, почему. На свидание? Нет, я просто слышал, что лучше с цветами, что так не принято. И я решил, что всё-таки в гости…       — Ладно, заходи, — смягчаюсь я, наигравшись.       Меня так и подмывает сказать, что он здесь не в гостях, а по делу, но у меня-то к нему дело сугубо личного характера, так что лучше не настраивать его сразу на официальный лад. Как пойдет. Может, он тут и в гостях. Может, и свидание.       Букетик я беру небрежно, в прихожей строгим жестом показываю на вешалку и тапки. Артем сегодня в черной куртке, но под курткой всё опять пестрое до невозможности — от кофты до полосатых носков он весь разноцветный. Видимо, тусклой одежды у него просто нет.       От него приторно-сладко пахнет мятными конфетами — это жижа для вэйпа, которую он парит. Мне не нравится этот запах. Потом он бросит, и не будет никакого вейпа, а не бросит — будет наказан. Но это потом. Потом. Я сдерживаю свои разбушевавшиеся фантазии.       Веду его на кухню. Не самое подходящее место для занятий — слишком неформально, но здесь приличней всего. В моей холостяцкой берлоге не так-то просто навести порядок, а кухня маленькая. Усаживаю его на стул спиной в угол — пусть ему будет неудобно. Какая же я дрянь!       — Красиво, — робко оглядывается он по сторонам.       Что он мог увидеть красивого на моей кухне, непонятно.       — Ты что, в общаге живешь? — спрашиваю я.       — Нет, что вы! — тут же оправдывается мой пупсик. — С родителями. На Загребской.       — Вот как. — Ничего не значащая фраза у меня выходит ехидной, будто там бог знает сколько смыслов.       — Но в общаге я тоже бывал! — улыбается Артем не без гордости.       — Вот как. Плавал, значит, за край земли? — Он меня не понимает. — Ходил в пещеру к Минотавру? Пересек Рубикон?       Хлопает глазками. Черт с тобой! До чего же ограниченное поколение, совсем не умеют в метафоры.       — Ну, что же… — начинаю я и шлепаю ладонью по столу. Сильнее, чем хотелось. — Приступим?       Артем вздрагивает и странно мнется в углу. На коленях у него рюкзак, и тот он обхватил руками, как спасательный круг.       Я заправляю волосы за ухо — без всяких намеков. Просто поправляю.       — Давай ты уберешь свой рюкзак? Ты же не на вокзале.       — Нет я… Ладно, — соглашается он и скидывает его на пол.       Я помню, как он обычно сидит в аудитории — растопырив ноги чуть ли не на сто восемьдесят градусов — по-пацански. За моим столом он сидит сейчас иначе: коленки вместе, руками обнимает себя за плечи, весь сжавшийся, как будто голый. Неужели я так его пугаю? Уже?       — Полина Андреевна, простите, я пришел не заниматься, — признается он.       — Вот как? — удивляюсь я. — А зачем?       — Попрощаться, — пожимает он плечами и встает. — Меня все равно отчислят.       Я тоже встаю. Вот это поворот.       — Это что еще за новости? — спрашиваю я строго, когда он, кажется, первый раз смотрит мне прямо в глаза.       — Так ведь я не только ваш зачет не сдал, — улыбается он грустно. — Еще два. По английскому и по культурологии. А без трех зачетов меня до экзаменов не допустят.       Голос у него низкий, но, как все подростки, басит он немного в нос. По-детски. Брови он изогнул домиком, и на лбу вертикальная черточка — тонкая, как ниточка. Над верхней губой редкая щетина. А во взгляде что-то непонятное.       — Спасибо Вам большое, что вы со мной возились! Я не заслужил. Правда, спасибо…       Артем наклоняется за рюкзаком, как будто кланяется мне, и я вижу его бритый затылок и тонкую шею с бугорками позвонков. По этим бугоркам, как по лесенке, взгляд идет вперед под ворот кофты туда, где ярлычок футболки щекочет его голую спинку между лопатками. Длинные желтые пряди с макушки свешиваются вниз, как лианы.       Я пропала. Твою же мать.       — Зачетка с собой? — спрашиваю я хрипло и хватаюсь руками за стол.       — С собой, — отвечает он грустно и догадывается, зачем я спрашиваю, — только это не надо! Я же не сдал. Все равно вылечу!       — Родители в курсе?       — Нет, конечно.       — Мерзавец, — качаю я головой, как вредная бабка. — Пороть тебя надо!       Артем грустно улыбается.       — Зачетку на стол! — командую.       Он послушно роется в рюкзаке, достает зачетку. Я дрожащей рукой рисую ему «зачет» и расписываюсь.       — Попробуй только сессию не закрыть. Попробуй только завалить, — ворчу я. — Сама тебя выдеру.       Последнее вырывается неожиданно, и я, кажется, краснею.       Артем сует зачетку в рюкзак, говорит совсем смущенное, тихое «спасибо» и вдруг берет меня за локоть и целует в губы — неуклюже, по-детски, громко чмокая.       — Никогда так больше не делай! — отстраняюсь я обалдело.       — Простите!       Вот теперь он краснеет густо — и лицом, и шеей, и даже ушами. Или очень хороший актер. Блестящий. Или мне несказанно повезло. Мерзавец!