Новенький

      Джингл беллс, джингл беллс, джингл олл зе вэй… — приставучий мотивчик крутится в голове по кругу, бубенчики звенят, снег искрится. Под ногами разъезжается снежная каша — к Новому году точно все растает сплошным болотом.       Я спотыкаюсь, ругаюсь, никак не могу найти свое такси. Вереница смешных узкоглазых машинок теснится во дворе так плотно, что не пройти. Ляйджанг? Байджанг? Хайлонг? Как там она называется? И где это должно быть на такси написано — спереди или сзади — и на каком языке? В имени водителя, по-моему, вообще только согласные буквы… Приложение в смартфоне кажется мне запутанным и непонятным. Я, наверное, старею, но думать об этом сейчас некогда.       Телефон я прижимаю плечом к уху, сумка так и норовит свалится на землю. Я оступаюсь, роняю перчатки в лужу.       — Ай-яй-яй, — со смехом причитает вслед кавказский акцент.       В другой раз я бы ответила, за мной бы не заржавело. В другой раз я бы за словом в карман не полезла, но сейчас мне не до гордости.       — Ты где? — кричу я в трубку, когда на том конце отвечает веселое и явно пьяное «Ало».       — Я тут! — хихикает трубка.       Нужная машина наконец находится, я сажусь на заднее сиденье. Чернобородый водитель с круглым, веселым лицом вопросительно поднимает брови. Гомон вечеринки в телефоне то и дело прорывается сквозь шумоподавление, и мне слышно смех за заднем плане, музыку, крикливое пение.       — Артем! — злюсь я. — Соберись! Откуда тебя забирать?       — Отсюда! — веселится трубка.       — Откуда «отсюда»? Где ты?       — Мы колядуем!       — Артем! — злюсь я. — Хватит дурачиться!       — Ну что? Да мы тут. В коридорчике…       Я догадываюсь, где это «тут» и спрашиваю водителя:       — Общагу на улице Мира знаете? Где университет?       По глазам вижу, что не знает.       — Общежитие? — я показываю руками домик над головой, а потом кручу у виска пальцем: — студенческое?       Тот улыбается, кивает. Вводит в навигатор нужный адрес. Мы едем.       Украшенный разноцветными огоньками город сверкает за окнами и переливается. Ну и что, что слякоть — подумаешь. Все равно красиво. В другой раз я бы оценила, но не сегодня. Сейчас я думаю лишь о том, как найти своего любимого мерзавца и доставить в целости и сохранности домой.       — Ну, погоди, — ворчу я, убирая телефон в сумку, — я доберусь до твоей задницы!       Выходит слишком громко, и водитель вздрагивает и бросает в зеркало заднего вида удивленный взгляд.       — Это я не вам, — успокаиваю я. — К главному входу, пожалуйста. Это вон там, где стеклянные двери.       Знала я, что эта вечеринка добром не кончится. Слишком уж парень компанейский, слишком яркий, слишком любит фейерверки! Но его же не удержишь! Куда мне.       — Артем? — снова набираю я номер. — Я жду тебя в машине.       — Наши люди в булочную на такси не ездят! — хохмит он заплетающимся языком.       — Значит так, золотко, — начинаю я заводиться. — Если ты прямо сейчас пулей не спустишься вниз, я зайду в общагу сама, поднимусь, найду вашу вечеринку и устрою тебе при всех такой бенефис, что мало не покажется! И пусть все про нас узнают, наплевать!       — Соблазнительно, — цокает языком золотко. — Проверим?       Вот эти провокационные нотки появились недавно. Освоился. Манипулирует. Игривый тон, кокетство… Нарывается!       — Ладно, выхожу, — сдается он, прежде чем я успеваю среагировать на наглость.       Через пять минут появляется. Растрепанный, красный, счастливый и пьяный. Яркий, как скоморох. Шнурок на кроссовке развязан, коленки на штанах мокрые — где-то падал. Оранжевые лохмы рассыпались во все стороны — с челки он их откидывает нетерпеливым и резким жестом, но они все равно закрывают пол-лица. Взгляд хитрый.       В машине он садится рядом и тут же кладет голову мне на плечо:       — Мы пели рождественские песни!       — И много вы их знаете? — спрашиваю я.       — Одну! Джингл беллс, джингл беллс, джингл олл зе вэй…       — Молодец, молодец, — хвалю я и хлопаю по плечу. — Приедем домой, получишь награду!       От него пахнет дешевым шампанским, апельсинами, чьим-то резким парфюмом, чипсами. Студенческой тусой. Я уже не сержусь, что он разгулялся, я — завидую.       Артем открывает окно и высовывает в него голову. Ветер треплет его волосы, и они смешно хлопают, как уши у спаниеля.       — Ну что ты творишь! — одергиваю я. — Разыгрался, дурачок. Заболеешь еще!       — Не заболею!       — Перестань. Выдеру!       Он закрывает окно и кладет голову мне на колени. Мне дико хочется забраться рукой ему под кофту, а то и уложить кверху попой и шлепнуть, но я держусь — водитель не поймет.       У дома, пока я расплачиваюсь, Артем напяливает на голову обруч с оленьими рожками. Балаган продолжается. Раздражение в моем сердце сменяется умилением. Пусть бегает, пусть прыгает, пусть трясет как конь своей оранжевой гривой, пусть валяется на диване, задрав ноги на стену, пусть доводит меня до белого каления — лишь бы оставался собой. Чем бы дитя не тешилось, лишь бы было мое!       — Не ругайте сыночка, — улыбается на прощанье таксист.       В другой раз я бы ответила. Я бы ух ответила. В другой раз, в другой раз. Сейчас я спешу затащить «сыночка» домой, пока он не обломал обо что-нибудь рожки.       В ду́ше он проводит минут сорок. Вода то льется, то нет. Горло полощет. Поет «В лесу родилась елочка» и тот же «Джингл беллс». Фальшивит. Наконец, когда я уже готова войти и проверить, не запутался ли он в душевой шторке, выбегает — и сразу тенью в спальню.       На кухне появляется через минуту. На мокрых волосах — дурацкие рожки. На плечах растянутая футболка до середины бедер, ниже футболки ничего нет. В руках ремень — тот самый, любимый, папин. Старенький, широкий. В глазах светится озорство. Румяный и совершенно трезвый.       — Вообще-то я тебя кормить собиралась, — я вынимаю из духовки противень с имбирным печеньем. Обычно выпечка мне не удается, вечно все подгорает, но эти крендельки выглядят неплохо и пахнут душисто.       — Давай потом, — просит он. — Сперва награда!       — Ладно, — соглашаюсь я. Снимаю с рук прихватки, беру ремень. Командую: — животом на стол. Футболку задрать.       Как же я соскучилась по этой попке! Ремень складываю привычной петлей, мягкой изнанкой наружу. Бью сперва несильно, прицельно поперек ягодиц, не торопясь — чтобы рука привыкла.       После двадцати, когда место внушения от копчика до бедер уже розовеет, меняю тактику: теперь ремень бьет по телу гладкой стороной, сильнее, чаще. Слева. Справа. Сверху вниз.       После сорока Артем начинает ерзать, хватается пальцами за край стола. Я жалею, что натерла в печенье весь имбирь, сейчас он был бы кстати. Нужно всегда иметь запас — делаю я себе мысленную пометку.       Пятьдесят. Первые синяки. Поскуливает. У меня устает рука, и я бью теперь сплеча — так куда сильнее.       Шестьдесят. Следы на попе — пунцовые мазки — сливаются в одно темно-красное пятно. Пурпурное сердце — так я называю эту стадию.       Семьдесят. Хлопки звонкие до неприличия, и Артем уже ойкает в голос. Пора заканчивать. Я кладу ладонь на горячее тело, и чувствую, как тепло плавно перетекает прямо мне в душу. Как же хорошо!       — Больно, золотко?       — Нормально, — шмыгает носом Артем.       — Еще десяточку?       — Если хочешь…       Хочу. На последних ударах он вздрагивает так, что скрипит кухонный стол. Приподнимается на цыпочках. Стонет сквозь сжатые зубы.       Я откладываю ремень, и Артем встает, тычется носом мне в грудь.       — Ну все, все, — успокаиваю я. Снимаю с его волос дурацкие рожки. Глажу по спине. — Кушать будешь?       — Угу.       Он выше меня на целую голову, но терпит. Так и стоит, скрючившись, пока я обнимаю.       — Я пирсинг хочу, — бубнит он, не отрывая лица от моей кофты.       — Еще чего! У нас был договор — никакого членовредительства! — Я уточняю: — только то, что проходит, а не остается навсегда.       — Ну пожалуйста! — тянет он капризно. — Маленькое колечко! Мне очень хочется!       — Где?       — В соске. Или в пупке.       — Ладно. Посмотрим, как будешь себя вести.