Новенький

      «Мужика себе завела, точно. Ты погляди, как светится» — слова, непонятно кем сказанные за спиной, сперва ударили, вызвав гадкую брезгливость, а потом вдруг стало ужасно приятно. Завидуют! Завидуют, черт возьми, как же это круто!       Чувство опасное, особенно в нашем женском коллективе — читай: гадюжнике, — могут и пакость какую-нибудь сделать, чтобы не радовалась слишком, не смущала остальных своим счастьем, но я была на подъеме. Весна. Любовь. Артёмка.       И я распоясалась. Начала демонстративно опаздывать, перестала скрывать засосы на шее, а ещё стала светиться — что бы это не значило. Стала ярче краситься, моднее одеваться, купила себе «вульгарные» духи.       Мы с Артёмом провели вместе уже шесть месяцев, и это были весьма изматывающие полгода. Я то дергалась, что нас спалят, то переживала, что он уйдет, то кидалась с головой в такую страсть, что самой за себя было неловко — будто я последний день на этом свете, и надо брать от жизни всё и сразу. То наваливались сомнения — правильно ли я поступаю с этим мальчишкой? Смею ли я? Достойна ли? Не обманывается ли он со мной? Не занимаюсь ли я самообманом? Но потом он приходил в своей яркой курточке и смешной шапочке, здоровался смущённо, глядел своими детскими глазами из-под длинных ресниц, и весь тот кавардак из моральных дилемм, что я себе наворотила, рушился к чертовой матери, и мы проваливались друг в друга как в… не знаю, в общем, во что, но проваливались — он в меня, я в него, потом наоборот.       — Поля? И когда же ты нас с ним познакомишь? — спросила как-то Васнецова таким слащавым голосом, что я невольно поморщилась.       «Никогда» — хотелось ответить мне.       — Не знаю, девочки, он у меня стеснительный, — соврала я.       — А у вас всё серьезно или так?       «Или так» — это значит трахаетесь, живете вместе, лю́бите друг друга, понимаете с полуслова, поддерживаете и что угодно ещё, но про свадьбу не думаете. Скучные, с точки зрения общества отношения. А вот «Серьезно» — это уже не хухры-мухры, это потенциальный брак, пошлые кольца, платье и фата, пьяные гости на свадьбе, крики «Горько!», дети, ипотека, ревность, скандалы, побои — полноценная взрослая жизнь, словом. Тут уже надо сделать счастливое и глупое лицо и принимать фальшивые поздравления: «Ой, Полиночка, ну наконец-то! Мы так за тебя рады».       — Мы пока не решили, — отвечаю я.       Катька с Вероникой разочарованно шушукаются за моей спиной, пока я воюю с принтером. Тот поставил мои документы в очередь, а сам по второму кругу чистит сопла, юстирует головки, в общем — увлеченно занимается своими делами.       Я жду минуту, две, а потом во мне просыпается та самая Полина Андреевна, при виде которой робеет мой Артем. Я хватаю принтер за сетевой шнур, натягиваю и спокойным, властным голосом ставлю его перед фактом:       — Либо ты сейчас же, гаденыш, печатаешь мои сорок листов, либо я возьмусь за тебя всерьез! Выбирай.       Принтер замолкает на секунду и тут же послушно выплёвывает мои листочки с графиками и схемами для коллоквиума.       — Молодец, — хвалю я, — хороший мальчик.       Дома я готовлюсь к приходу Артема. Я хорошая хозяйка — пылесошу, меняю простыни, креплю к изголовью кровати наручники, мою ванну, готовлю игрушки — флоггер, пробки, прищепки, свечи… Наша романтика начинается сразу в постели, а не за обеденным столом.       Он приходит точно ко времени, без цветов, но с бутылкой вина — умница, научился. Однажды я порвала об его задницу ремень от своей любимой сумочки за букет пунцовых первомайских гвоздик — больше цветов он не носит. Правда, на восьмое марта была ветка мимозы в шуршащем пакете, но я уверена, что это было специально. Он тот ещё провокатор.       Приветствия, неловкое молчание, смешки и шепотки в прихожей нам уже ни к чему — мы взрослые люди (по крайней мере, я) и сразу переходим к главному.       Одежда летит на пол, и в постели мы тут же сплетаемся руками и ногами — я соскучилась, он тоже. На выходные он уезжал со своим строгим папой на рыбалку, строгий папа хотел провести с сыном время, но теперь мой черед, теперь он мой, мой, мой.       — Подушку под живот, — командую я, вдоволь натискавшись, — ноги врозь!       Как же я рада видеть эту белую круглую попку, отдохнувшую с папой на рыбалке.       Флоггер пора менять, половина хвостов уже отвалилась, так бы оно и ничего — больнее даже, — но баланс не тот, кисть устает.       Разогревочную порку он терпит молча, только иногда подергивается, когда удар приходится между разведенных бедер. Я не слишком усердствую.       Дальше по программе щётка. Я выбрала для него самую жёсткую с плотным ворсом, круглую. Но сперва пробка. Ему не нравится, я знаю. Он морщится, когда я беру ее с прикроватной тумбочки, где я демонстративно всё разложила, скулит, когда я наношу смазку, — не так, как от порки, та боль ему нравится, а этот дискомфорт — нет. Он вообще не любит, когда я в него что-нибудь вставляю. Не любит, но терпит. Хороший мой. Послушный мой.       А мне нравится делать так, как ему не нравится. Мне приятно доводить его края, когда кажется, что вот сейчас он скажет «нет», но держится, терпит. Ничего не могу с собой поделать. Что же я за дрянь такая?       Палец входит легко. Два уже туже. Я наклоняюсь к его голове, прижимаюсь грудью к его спине. Целую в шею, не вынимая пальцев. У него внутри горячо и тесно.       «Сущность мужчины в том, что он проникает» — приходят на память слова какого-то философа. Моя сущность в том, что я проникаю в своего мужчину.       — Расслабься, — шепчу я на ухо. — Легче войдет. Слово помнишь?       — Помню, — бурчит мой Артем, — только давай… помедленнее?       Пробка небольшая. Ее подвох не в размере, а в том, что она надолго. Входит она легко, но я чувствую — с этой секунды начался отсчет, пошло напряжение.       Щетка бьет глухо и тихо — совсем неубедительно. Даже на разогретой флоггером коже следов не остается. Фигня какая-то. Тогда я начинаю не шлепать, а тереть жестким ворсом розовую попу. Вот это уже ощутимо — Артем напрягается и начинает пыхтеть. Я вхожу во вкус — шлепаю ладонью и разглаживаю, тру горячее уже тело, представляя, как впиваются тысячи мелких ворсинок.       — Желтый! — стонет он.       — Терпи, — командую я, но сбавляю обороты. — Толком и не покраснело.       Он постанывает, но терпит. Кожа под щеткой становится матовой и фактурной, как шкура грейпфрута, вся покрытая сотнями крошечных царапин. Горячая, будто нагревшаяся на солнце. Вот теперь можно и прерваться.       — Повернись…       Я кусаю его в шею — несильно, для разминки, ловлю зубами маленький темный сосок, целую в живот, в ухо. Он рывком скидывает меня, оказывается сверху, ухмыляется, но я тут же шлепаю его по попе:       — Не спеши, а то будешь наказан.       — Оставишь без ремня?       Мерзавец. Дерзит. Наши отношения стали сложнее, Артем уже не так передо мной робеет. Сначала меня это пугало, казалось вот-вот и он потеряет к нашим играм интерес — ему станет скучно, и он уйдет, вильнув на прощание своим разноцветным хвостом. Но нет, он стал раскованней, смелее и спокойнее, тут-то я и поняла, что ему это действительно нравится, что он от моей строгости действительно тащится.       Его голова между моих бедер, смешные мальчишечьи усики щекочут там. Надо будет заставить их сбрить. Или не надо?       — Не спеши. Только не спе-ши… — Я выгибаюсь дугой, верчусь как змея, хотя давно не ожидала от себя такой гибкости. Семь из десяти.       — Давай, — хриплю я, — теперь сам.       Он входит и тут же заводится, даже рычит яростно. Буйный зверь! Неистовый самец! Мальчишка…       Восемь из десяти. Однажды эта чертова кровать под нами сломается.       Меня кидает в жар, внутри всё завязывается в узел, тянет, тянет…       — Давай, зайчик. Работай!       Он старается. Держит ритм, хотя я вижу по глазам, как ему хочется поскорее. Как же я люблю такое — сжимать в руках его холку, контролировать всё, даже оргазм.       — Давай, — разрешаю я, когда становится горячо. — Теперь можно.       Он прикусывает губу, краснеет. Я обвиваю его руками и ногами, мне хочется, чтобы он вошел в меня весь, целиком, растворился во мне. Он скулит как щенок.       Мне жарко. Внизу будто судорога, потом электрический разряд, и из живота вырывается рой диких пчел. В глазах темнеет. Я словно проваливаюсь в котел с кипятком и тут же выныриваю обратно — новая, помолодевшая, здоровая, как в сказке про Золотого Петушка.       Девять из десяти.       Он зажат между моих бедер, как кролик в капкане. Кролик и есть. В капкане и есть. Дышит мне в плечо. От пестрых волос снова пахнет электронной сигаретой. Я глажу его по спине, иногда царапая кожу ногтями. Нащупываю между ягодиц колечко пробки, начинаю её медленно крутить, слегка вытягивая — совсем чуть-чуть.       — Можно ее вынуть? — просит он. Его член упирается мне в бедро, и я чувствую, как он снова оживает.       — Пока рано. Ночевать останешься? — спрашиваю я, когда ко мне возвращается способность говорить.       — Да, — хрипит он.       Я обнимаю его за шею, целую в ухо, в щеку, в лоб.       — Тогда сегодня будет больно, — шепчу я ласково.       И он снова готов.