Пожалуйста, спой.

      Всё начало проступать как-то незаметно. Изначально Сеченов даже не заметил полных изменений.       Нечаев после Болгарии был скрытным. Всё держал в себе. И это прекрасно понимали окружающие его люди, сам академик и врачи, которые обнаруживали по львиной доле свинца во время медосмотров, но одно он не смог сдержать в себе. Та самая песня крутилась и крутилась в голове - какое название? Почему он тогда, три дня назад, захотел оставить на припеве? На языке во время песни был странный вкус, непохожий на вкус Беломора - явно другой табак, не такой тяжёлый, но и не лёгкий. Пришлось на последнее денежное вознаграждение купить несколько пачек самых употребляемых сигарет, чтобы наконец понять - Ява. Ебучие пироги, это была Ява.       Нечаев впервые выкурил её на балконе, но чего-то не хватало, жёстко не хватало.       – Да чтоб тебя в жопу, а, – агент П-3 рычит себе под нос, смотря на закат. Белыми уходящими перьевыми облаками сигаретный дым возвышается над балконом и рассеивается в воздухе, пока нейронные клетки оставшегося мозга Сергея думают, а чего всё-таки не хватает? Чего не хватает ему, чтобы вспомнить? Что-то под видом личинки майского жука изрядно копошит и ест мозги Нечаева, стараясь обратить на себя внимание, мол, вот, я здесь, блять, я здесь, вспомни меня, вспомни!       Но не получается.       Вечер того дня прошёл в муках. Мотив, такой странный, несуразный, но приедающийся, играл в голове, заставляя его попросту свихнуться, наверное, потому что ну по-другому он и подумать не мог! Он вдруг подумал: а что, если спросить у самого Дим Сергеича? Что, если просто подойти и спросить? Да нет, как-то странно будет просто спрашивать, потому что это было уже не просто мыслью, а наваждением, да и мало ли, он испугает Сеченова? Но вдовесок ему не давала покоя реакция академика и начальника:       Незачем, сынок.       Нет, он не просто так песню включил - Сеченов всегда говорил причины для чего-то, даже если просто включал Радио Будущего. А что за песня-то?!       Нечаев ночью разорвал подушку.

***

      – Сынок, как ты поживаешь?       Ласковый голос Сеченова невольно заставляет улыбнуться. Совсем легко, это даже не улыбка - всего лишь пародия на неё. Он видит портрет Сеченова - взгляд мечтательный и устремлён к звёздам, туда, вверх, ввысь, туда, где всегда мечтал быть Сеченов. Когда-то в больнице разговоры учёного по поводу звёзд, чудовищ и света с тьмой успокаивали его, заставляли расслабиться под этот вкрадчивый голос. Однажды он не спал три дня, но одно появление Сеченова - и он уснул. Тоже на дня три. От усталости.       – Нормально, Дим Сергеич, всё путём.       Ложь. Впервые из уст Сергея слышится ложь. Естественно, академик это слышит.       – Сергей, не обманывай меня, прошу. Если тебя изволило что-то гложить - выкладывай напрямую, – тон, от которого агент национальной безопасности П-3, Сергей Алексеевич Нечаев чувствует себя попросту провинившимся псом, щенком, который написал на ковёр и ждёт наказания хозяина, а хозяин просто терпеливо вздыхает, говорит, что так "нельзя", журит указательным пальцем да идёт убирать всё это безобразие, даже не ворча себе под нос.       – Песня.       Тишина - ровно пятнадцать секунд, пауза большая, почти театральная.       – Извини, сынок?       – Да песня! Эта... – блядская! – песня! Которую Вы тогда включали по радио! Кажется знакомой, и всё тут!       Снова пауза. Уже больше. Сергею кажется, что Сеченов просто отключился и к агенту уже приедут санитары скорой помощи, скажут, мол, "небольшой укольчик, всё нормально", но наконец слышится снова тот извечный тёплый голос.       – Я сейчас приеду. Поговорим.       Отключение звонка. Нечаев только моргает пару раз удивлённо, вытирает себе пот с шеи - жарко, как в бане, этим летом - и понимает, что Сеченов явно собирается ему что-то раскрыть. А что? Нет, если раскрыть - значит, песня была важная. Он хмурится, отводит взгляд, смотрит на чайник - и решительно ставит его кипятиться, чтобы к приходу академика, что торжественно ознаменовался звонком, стояли две кружки чая. Почему-то на автомате Нечаев не положил сахара в кружку Сеченова (какая же эта кружка глупая - красная в горошек), а в свою зато бухнул три чайные ложки с горкой. Ну, что поделаешь, сладкоежка он.       Нечаев открывает дверь. Молча отходит, а Сеченов также молча проходит в квартиру, снимая деловые ботинки и оставаясь в чёрных носках. В руках у того Радио и Сергей слегка хмурится - неужели он будет слушать эту песню до дыр, чтобы что-то вспомнить?       – Спасибо за чай, сынок, – в обращении столько горечи и непонятно откуда взявшейся надежды, что Нечаев сам последней преисполняется. Вдруг Сеченов лезет в карман и достаёт оттуда новую пачку Явы. Она явно лежала долго и основательно, и Сергей приподнимает брови в удивлении и настороженности, но принимает её, открывая.       – Пойдём на балкон, – Сеченов улыбается уголками губ и в них собираются морщинки. Они не такие заметные, как морщины на лбу - академик часто хмурится - но вызывают ответную лёгкую улыбку.       Балкон - они оба поджигают сигареты. Мгновение - включается радио.       Они садятся на бетонный пол. Куплет... Припев. Нечаев закрывает глаза, а Сеченов просто смотрит в пустоту, сидит рядом своими красивыми серыми брюками на бетонном холодном полу балкона, и курит свои дорогие Парламент, прежде чем едва слышно улавливает, казалось бы, как в голове и голосе Нечаева начинает проявляться понимание и узнавание, такое долгожданное, что сводит скулы и виски в сладостной боли:       – Давай вечером с тобой встретимся...       И задерживает дыхание. Точнее, его перехватывает. Он поворачивает голову на Серёжу, слегка наклоняет голову на бок, и видит невообразимое после злосчастной Болгарии зрелище - тот улыбается и поёт. Поёт! Наконец-то поёт!       – Будем опиум курить-рить-рить... – Сергей понимает - они также сидели когда-то на балконе. И был моложе. И был веселее. Это было до войны, до Болгарии, это было до всего, что приключилось после, это было. Между ними. Как секрет.       У Сеченова появляются непрошенные слёзы. Он улыбается, прикрывает глаза и начинает подпевать, чуть слышно, чтобы не прерывать хриплый голос Сергея, который так безбожно теребил душу, но так сладко задевал её струны.       – Давай вечером с тобой встретимся, по-китайски говорить...       Нечаев невольно укладывает голову на плечо Сеченова, а академик только прижимается крепко виском к чужим волосам, осознавая - вспомнил. Всё вспомнил. Поёт. Поёт ему, поёт, иногда прерываясь на курение, на балконе, на закате... Одно воспоминание вернулось. После песни наступает тишина - минута, так считает Нечаев.       – Дим Сергеич...       – Да, сынок?       – Оставайтесь на ночь, а? Иначе точно по-китайски заговорю, не отвертитесь.       И они смеются. Сергей смеётся громогласно, кажется, так, что сотрясаются железные перила балкона, Сеченов смеётся более мягко, но животрепещуще, и академик соглашается, лишь бы больше слышать голос Серёжи, его смех. Да, пока что они просто как друзья. Но оба понимают -       Дальше - больше.