Mascara

Они не знали, что такое любовь. Её мягкий вкус не ощущался на языке, чуткое звучание не улавливалось слухом, а пряный запах не витал в воздухе. Здесь была только кровь. Возможно, дело в том, что само понятие любви уже давным-давно было исчерпано для них. Кажется, ещё до встречи друг с другом, потому что стоило им пересечься взглядами на мгновение лишь однажды, как всё внутри в ту же секунду скрутило в ужасающем чувстве отвращения. Это был самый обычный вечер, самый обычный бал, но их встреча, словно удар роковой молнии, перевернула всё, что было до, и превратила в чрезвычайный сумбур всё, что было после. Зала дворца превратилась в пустырь, на котором стояли лишь они двое, расстреливая друг друга хищными взглядами. В головах взрывались целые вселенные, по телам ходила немыслимая дрожь от ощущения гибели и зарождения новых клеток мозга, пытающегося осмыслить происходящее, на мгновение даже показалось, что неживые, остановившиеся несколько столетий назад сердца заклокотали в бешенстве, с остервенением разгоняя стоящую в венах, внезапно вдруг бурлящую кровь. Глаза и пульсирующие зрачки окутал алый туман, протыкающий глазницы булавками насквозь, и клыки обнажились наизготове. Да, им было прекрасно знакомо совершенно иное чувство. У них не было абсолютно никакой причины для столь сильной неприязни к друг другу, но вопреки всему она поселилась в их ледяных сердцах, наполняя их густой нетленной жижей цвета самой чёрной и не счищаемой сажи и фантомной болью, сравнимой с незнакомой им стенокардией. Именно в этот и никакой другой момент они стали неделимым целым. Все ощущения закрутились в общую петлю смерча, сметая предрассудки и правила приличия прочь. Вампирский голод с сопутствующей ему неконтролируемой яростью начинал казаться сущим пустяком в сравнении с этим чудовищным в своём естестве чувством, его нельзя было проигнорировать, оно пробивалось мигренью, кроша мозги в пыль, оно взывало ко всем сокровенным порокам и тёмным желаниям. Оно отнимало последнюю щепотку разлагающегося разума. Одного пересечения взглядов хватило, чтобы каждому из них захотелось незамедлительно подорваться навстречу друг другу, вырвать трахею, сломать позвоночник, вспороть живот, выпотрошить кишки, снести голову, поотрывать конечности, привязать к столбу на городской площади в самый солнечный из всех возможных дней. И, о, они делали всё это друг с другом бесчисленное количество раз, только со временем им это ужасно осточертело. Вампирская регенерация была, конечно, не всемогущей, но один, думая, что покончил со вторым теперь уж точно раз и навсегда, встречал его через несколько лет снова совершенно целёхеньким и невредименьким. И каждая из их встреч была будто самим воплощением неизбежности, неумолимого судьбоносного течения чуждой для них жизни, лезвием гильотины, неподчинным в своём стремлении упасть вниз. Ежегодный вампирский бал, очередная суперважная встреча кланов, кровепитие при королевском дворе — в совершенстве никакой разницы, они встретятся, и кто-то из них двоих точно окажется распятым на любой удобной поверхности, да так, чтобы рано или поздно толпа других вампиров увидела эту жестокую сцену прибитого, словно тот самый небесный житель, сородича. Однако никому другому не было дозволено причинять вред кому-то из них, помимо друг друга. Это было делом принципа, бессмысленной для вампиров чести. Они были врагами, и никто на всей бренной Земле больше не имел права вмешиваться в их разборки. Если кто-то посмеет тронуть одного из них, ему точно не поздоровится от рук второго. И за это не нужно было благодарить, потому что это — безмолвное правило. Но наказывая других за посягательство на чужого врага, они и в полмеры не творили того, что делали друг с другом. Это тоже было объективным — только твой враг должен по-настоящему ощутить, какие чувства у тебя есть на его счёт, только он их заслуживает. Хёнджину очень нравилось заколачивать гвозди в запястья Феликса. Они были столь изящны и визуально хрупки, словно их отливали из старинного китайского фарфора, белоснежная кожа была столь тонка и нежна, словно сплетена из паучьего шёлка, а тонкие, светящиеся на свету вены — крошка из драгоценных сапфиров. И эти маленькие ладошки с невозможными милыми пальчиками, дёргающимися в агонии, — просто прелесть. Кровь, самое дорогое вино Каберне-совиньон, стекала по этому шедевру упоительно плавно, как движения балерин в темпе адажио. От одного её вида ноги врастали в пол, горло схватывало спазмом из цепкого колючего плюща и во рту неумолимо сохло. Вся жизнь казалась не чем иным, как пустой тратой времени по сравнению с представлением в виде корчащегося от боли Феликса, висящего на гвоздях и пытающегося освободиться, но как будто осознающего свою роль и вследствие этого не очень старающегося. Однажды Хёнджин даже принёс холст и краски, и в тот раз Феликс замер с самодовольной ухмылкой, как бы обозначая: «Давай, увековечь мою красоту, ничтожество. Преклонись предо мной и запомни меня навсегда, пусть лик мой отпечатается у тебя на сетчатке, а имя внутри черепной коробки. Признай, что я лучше, чем ты». Во время написания этой картины Хёнджин отчётливо слышал дьявольский шёпот, зазывающий его опуститься на колени. Охристые глаза Феликса на этом холсте до сих пор сияют особенно ярко даже спустя почти двести лет, и каждый раз, проходя мимо неё в их особняке, Хван чувствует на себе этот взгляд как живой. Если бы ему сказали, что сам Люцифер беззаветно влюблён в Феликса Ли, он бы поверил. Поверил и сжёг бы того на солнце в тот же миг. Возвращаясь к извращениям, должно сообщить, что Феликс, в свою очередь, больше был одержим хрустом костей Хёнджина и острыми предметами, особенно теми, которые могли раскрыть ему все тайны внутреннего мира под кожей ненавистного ему создания. Бархатные кости Хёнджина всегда ломались, создавая умопомрачительную, доводящую до исступления симфонию. Хруст их был сладок, как вкус спелых яблок, звонок, как весенняя капель, и преисполнен искусством, как одна из сонат Моцарта. Лучшая австрийская сталь вспарывала сверкающее тысячью лун полотно кожи безотказно и чётко, и Феликсу хотелось снимать её кусками, соткать из неё себе полупрозрачный платок на шею, но регенерация работала для этого слишком хорошо, да и Хёнджин для этого сопротивлялся тоже слишком ощутимо. Однако только лишь взгляд на неё, отслаивающуюся от мышц, заставлял желудок содрогаться в агонии и безостановочно кусать собственные губы. Ничто и никто (даже проклятие) никогда не пробуждал в нём настолько невозможное безумие, настолько смертельное помешательство, настолько сокрушительное безрассудство, неосмотрительность и несдержанность. Ненависть к Хёнджину пронзала всю его душу и бросала в отравляющее беспамятство, Феликс готов был поспорить с самим Дьяволом, ни одна гнусная ведьма не сварит столь мощный яд. Однако в какой-то момент они оба просто осознали, что пытаться убить мёртвого — абсурд. В какой-то момент их взаимная ненависть перешла все грани не только самой ненависти, но и все грани безумства. Они осознали, что могут не просто с жадностью облизываться, смотря на кровь друг друга, но и пить её. И ощущение чужой, но такой же безжизненной крови во рту, и запах её подобный эфиру, лёгкий и почти неуловимый, и вкус опьяняющий даже больше, чем у человеческой, одурманивали сознание целиком и полностью. Они знали, что изначально эта кровь не принадлежала им, но пребывая некоторое время в теле вампира она претерпевала изменения. Она не утоляла голод, но она утоляла эту бурю из гнева и горечи, плотоядно выжирающую всё изнутри. Однако и на простом распитии крови друг друга больше пары десятилетий они не стояли. С каждой каплей этого казалось мало и мало всё сильнее. Нужно было стать ещё ближе. Длинные, густо накрашенные тушью ресницы Феликса дрожали будто крылья пойманных бабочек в припадке, а горящие розами губы его раскрылись, испуская жаркий стон, сжигающий дотла весь воздух в сумрачной комнате. Хёнджин, впившись своими длинными музыкальными пальцами в его статные и филигранные бёдра до синих пятен, снова толкнулся внутрь по самое основание, заставляя рёбра под чужой кожей вонзиться в неё. Резкое движение, и ещё одно, Феликса метало по кровати. Довольные и пошлые стоны его переплетались с темнотой, оседая в их волосах, руки его беспорядочно дёргались в надежде освободиться, но только не от гвоздей, а от верёвки, стирающей в мясо его молочные запястья. Хёнджин знал, этот плут с лёгкостью мог разорвать их в любой момент, верёвки для него что тонкая нить, но, кажется, ему нравилось быть связанным. Они оба это знали. Когда мы ненавидим кого-то, мы чёрно завидуем чему-то, раздражаемся из-за этого чего-то, тягостно признавая, что эта личность, что столь омерзительна нам, в чём-то действительно лучше, чем мы. Мы до онемения челюсти желаем что-то, чем не обладаем сами, желаем отобрать это у объекта ненависти во что бы то ни стало. Либо хотим разрушить это, растоптать и уничтожить, чтобы увидеть на чужом лице боль и слёзы. Это что-то пугает, но тупая злость перебивает страх. Ужас застилает постель, приглашая прилечь рядом, когда приходит осознание, что всё то, из-за чего ты эту дрянь так ненавидишь, тебе на самом деле нравится, и ты, степень стараний же очевидно неважна, никогда не сможешь, как бы ни хотелось, заполучить это всё себе. Тогда ты решаешь, что раз уж судьба распорядилась так жестоко, ты всенепременно будешь держать этого гнусного самозванца, испортившего своим незваным появлением твоё существование, в зоне досягаемости, желательно физической. Вся эта красота, которая заставляла содрогаться изнутри и вселяла ужас, оставалась на пальцах после касаний. Так хотя бы казалось, что ты можешь этим обладать. Все эти черты поведения, характера, речи, которые подсознательно так притягивали, были на расстоянии вытянутой руки. По итогу они просто признали своё низменное поражение в этой борьбе с лучшими версиями своих достатков и достоинств, одним лишь своим наличием омрачняющих всё их вечное бытие. Торжество превосходства ослепляло, но отпускать его из своих цепей было бы ещё большей и напрасной потерей, словно выброшенный бриллиант. Им оставалось лишь безвылазно утопать друг в друге, необратимо проваливаясь сквозь солнечное сплетение и рёбра, сливаясь в единую аморфную массу со стоящей в венах кровью. Любовь была чужда для них, а ненависть так близка, как переплетённые в замок пальцы и вжатые друг в друга бёдра. Хёнджин без продыху, потому что они не люди, в конце концов, трахал разрывающегося от диких стонов Феликса, притягивая его за бёдра к себе, заставляя ещё сильнее прогнуться в пояснице и натянуться скрипичной струной. Лёгкая боль от натяжения прошивала его позвоночник стальной нитью, и Ли откровенно наслаждался ею. Озорные колючие мурашки кружили асимметричный вальс по всему его телу, светлые практически белые волосы растрепались по подушке в вульгарном бардаке, и только хмельные, будто утонувшие в вине глаза никак не могли найти себе покой, то закатываясь, то бегая по потолку. Хван бы хотел съесть его живьём и даже не сомневался, что такая идея пришлась бы гнилой душе его ненавистного по нраву. Хёнджин с остервенением прокусил его плечо чуть выше ключицы, с нечеловеческой жадностью высасывая кровь. Феликса подбросило на кровати, а его руки всё-таки разорвали жалкие верёвки, он взвыл в удовольствии, изламывая собственные брови, и запустил пальцы в угольно-чёрные волосы Хвана, прижимая того ещё ближе к жиле. Лицо блондина выражало высшую степень блаженства. Оторвавшись от сахарной кожи и не переставая с неистовством двигаться внутри, Хёнджин вонзил клыки в место неподалеку от предыдущего и сильнее стиснул чужое тело в своих руках. Феликса от такого всего затрясло как от лихорадки, он железной хваткой обхватил нависающего над ним вампира ногами и с ломающимся вскриком излился на свой живот. Продолжая пить густую, своей терпкостью действительно напоминающую сухое красное вино кровь, Хёнджин подводил самого себя к краю, пока Ли под ним безжалостно царапал ему шею своими острыми, точно лезвия, ногтями. Толкнувшись в последний раз и со всей возможной страстью вжавшись в чужие бёдра, Хван укусил его за губы. Они почти никогда нормально не целовались, это всегда было больше похоже на самое настоящее пожирание друг друга. Широкие мазки языками, нарочно задетые клыками губы, плотно стиснутые друг с другом. Это было мокро, горячо, эротично и преисполнено абсолютной неприязнью. — Луна сегодня просто омерзительна, - нарочито приторно проговорил Феликс. Несколько капель крови стекло с его плеча на простыню, но ранки от укусов быстро затянулись. Ли медленно перебирал пальцами тёмные волосы своего ненавистного и упивался его алыми от распития крови глазами, которые со временем тускнели, принимая более естественный для людских каштановый оттенок. — Не омерзительнее тебя, любовь моя, - практически выплёвывая последние слова, процедил Хёнджин со всхмуренными бровями. — Любовь моя? - пораженный до глубины души Феликс громко рассмеялся своим крепким, как коньяк, голосом, заставляя Хвана наконец подняться с него и метнуть острие раздраженного взгляда прямо в переносицу. Это хохочущее лицо с насмешливым выражением на нём так и хотелось задушить хотя бы подушкой. - Не думал, что бездушный невежа вроде тебя знает что-то такое. Новое выражение в твоём лексиконе? — Сука, ты опять испортил всю романтику, - закатив глаза и рухнув рядом на кровать, Хёнджин специально звонко и с усилием шлёпнул Ли по бедру, но тот только отвратительно с издёвкой похихикал, закидывая на вампира свою ногу. — Знаешь, к любимым обычно обращаются с обожанием в глазах, а не с желанием выебать всю душу и разодрать глотку, - низким и сладким голосом шептал Феликс, облизывая остроконечное ушко Хёнджина. Второй немедля отреагировал на это и, взяв светлую голову за подбородок, раздвинул пальцами челюсти, надавливая подушечками на очаровательные в своей способности вселять страх клыки. — На тебя посмотришь — ничего другого не захочешь. И вообще у меня своё понятие любви, не моя вина, что ты, не ценишь и не понимаешь моих чувств, - почти обиженно проворчал Хван. Феликсу очень нравилось это выражение его лица с надутыми, пухлыми, как перезрелая вишня, губами и оскорблёнными несчастными глазами. — У тебя их нет, паскуда, - прокусывая тонкую полупрозрачную кожу на его пальцах, напомнил Феликс. — Чёрт, сто лет миновало, а я так и не запомнил, что ты всегда прав, - Хёнджин выдернул свои пальцы прежде, чем хотя бы капля попала в рот к этому змею. — Идиот, сто лет в последнюю пятницу следующего месяца, - Феликс ловко перемахнул через бёдра своего ненавистного, раздражённо усаживаясь сверху и вдавливая его своими руками в постель до хруста в красивых плечах. — Вот опять. — Что ты подаришь мне на наши сто лет? - гнев резко сменился на милость, если в их отношениях она вообще была, и с очарованием оленёнка Ли приблизился к будто бы скучающе гробовому лицу Хёнджина, широко распахнув свои собственные кукольные глаза и проникновенно всматриваясь в его. Этот якобы невинный взгляд через колючки и тернистые дорожки напролом залезал в самую душу, раздирал там всё на кусочки и хозяином закрывал дверь, чтобы его оттуда никто точно не выгнал. — Хочешь вырву тебе сердце? - сдувая с собственного лица чёрные локоны, Хван наслаждался наблюдением за быстро сменяющимися эмоциями на выточенным из белого золота лице Феликса. — Слишком слащаво, к тому же, ты уже делал это на пятидесятилетие, - одна из рук не спеша перебиралась с плеча на изящную, оплетённую лианами вен шею, яростно сжимая её в желании раздавить словно спелые хрустящие груши. Хёнджин, к Феликсовому сожалению, не мог задохнуться, воздух ему был не нужен уже несколько сотен лет к ряду, как и самому Ли. Однако ощущение, будто его вот-вот задушат, будоражило их обоих. Когда живешь настолько долго и большинство орудий и методов убийств тебе нипочем, ценность жизни стирается напрочь, а если учесть, что ты в принципе уже мёртв, все эти проверки на убьет аль нет превращаются в самые настоящие азартные игры. — Тебе, блять, никогда ничего не нравится, - кажется, Хван с каждым сказанным словом раздражался лишь сильнее, его руки уже властно лежали на чужих крепких бёдрах, нарочно, но пока без особого усилия раздирая когтями кожу. - Заколотить тебя в осиновый гроб, залить формалином, раздробить мозги? — Было. Джинни, не знаю, что меня разочаровывает больше твоя фантазия или твоя память. Лучше свози меня в Румынию, - шёпотом опустился Феликс на чужие губы, с упоением продолжая ломать богоподобному парню под ним шею. Сам дьявол сложил его тело, это точно, элегантно стройный, с аристократичной ровностью во всём своём существе, длинными крепкими ногами, со слегка вьющимися на концах чёрными, как смоль, волосами и персиковыми синяками под острыми, что бритва, глазами. Феликс хотел оторвать ему голову, переломать все кости, сжечь его дотла, развеять жалким пеплом по ветру, а потом сделать ненужный вампирскому телу вдох и никогда больше не выдыхать. Ли знал, его собственное сердце давно заросло шипами боярышника и зарослями карлины, заволокло туманом английских кладбищ и осело в непроходимых болотах. Там он бы бережно и хранил прах Хёнджина со всей своей бесконечной ненавистью к нему. — Серьёзно? А этого не было ещё, или те сотни раз не считаются? У тебя весь Бухарест ещё не отпечатался на сетчатке? Очень оригинально, Ликси, нет слов, - брови Хвана изогнулись в недоумении. — Хочу плюнуть дяде в лицо, - физиономия Феликса растянулась в ослепительной улыбке, показывая всю красоту его аккуратных и безумно острых клыков. Хёнджин действительно ненавидел в нём всё. Это «всё» было прекрасно, и он хотел запереть это в самом тёмном чулане. — Давай не будем вспоминать твоих родственников в нашей постели. Отводя уморенный взгляд куда угодно, лишь бы не лишиться зрения, Хёнджин с рвением притянул белобрысую бестию к себе за волосы на макушке и вгрызся в атласные губы, напоминающие лепестки пышноцветных пионов, замоченных в сырой человеческой плоти. Касанием кончиков пальцев вдоль ягодиц Хван вызывал у сидящего на нём мурашки, но ласка продлилась недолго, потому что в следующее мгновение он замахнулся и отвесил шлепок по одной из половинок, после с силой сжимая уже обе и проталкивая пальцы в проход, заставляя семя мелкими каплями вытекать наружу, а Феликса замычать в их агрессивный поцелуй. Но Ли уже в следующую секунду вынудил Хёнджина самого заскулить в их губы, одной рукой сжав локоны его волос, а второй лежащий на бедре член, и наконец-таки он добрался до его крови, прокусив нахальный язык и начав посасывать его. Почувствовав терпкий вкус крови, вампир стал ощущать, как возбуждение снова набатом забило в его голове и полоснуло жаром по низу живота. Ничья кровь в мире больше не сотворяла с ним подобного, он был зависим от неё, как люди от наркотиков, кажется, даже конечности начинали его содрогаться стоило хотя бы капле попасть в рот. Рука Феликса уже самовольно скользила по чужому члену, то еле прикасаясь к нему, то с оттяжкой надрачивая. Разорвав поцелуй, он безжалостно вонзил клыки в шею Хёнджина, и тому не нужно было много времени после подобных махинаций, чтобы снова затвердеть. Его, как и Феликса, безмерно возбуждало ощущение разрывающих кожу клыков. Раздражённый стон сорвался с живописных губ Хвана. — Как же так, сука, вышло, что я раб твоих желаний. Будет тебе Румыния, - с недовольным лицом отрывая блондина от своей шеи, прошипел Хёнджин. — Ты просто больше ни на что и не годишься, - слизывая со своих губ вкуснейшую кровь, Феликс смотрел на него свысока с ухмылкой. — Просто заткнись и возьми в рот. Хёнджин одним движением скинул его со своих бёдер, Ли сделал вид, что поражен такой наглостью, однако постарался втянуть клыки и опустился лицом к чужому паху. Феликс обожал жеманничать и злить Хвана больше всего на свете, но сейчас ему было совершенно неохота этим заниматься, когда он сам был уже порядком возбуждён, поэтому он сразу пропустил головку за щеку, сжимая твердый ствол меж пальцев. Хёнджин тихо промычал, устроил пальцы на светлых волосах и натянул их, чтобы парень перед ним не забывал, что он под его контролем. Однако Феликс считал ровно наоборот, но выказывать непокорство он не спешил, в отличие от того, что делал дальше. Рассудив долго не церемониться, он протолкнул член почти целиком в горло. Вампир над ним, закусив собственные губы, потерянно заскулил. Глотка Феликса была мертвецки холодной, но от этого не менее приятной, это напоминало Хёнджину все их нагие купания в ледяной воде перед рассветом. Ли сделал несколько резких движений головой с втянутыми щеками, и изо рта ненавистного вылетел довольный стон, разбивающийся о стены, а, возможно, и сами стены. Хватка на волосах Феликса усилилась, и чужие бёдра стали толкаться навстречу его движениям. Вскоре Хёнджин и вовсе стал просто сам насаживать его рот на свой член, параллельно подаваясь тазом вперёд и запрокинув голову назад в наслаждении. Ли хотел бы съязвить о нелогичности Хвана, который сначала бросил приказ отсосать ему, а теперь самостоятельно трахал его в рот, но по понятным причинам не мог этого сделать. Твёрдый член решительно раздирал глотку, и с чуть закатывающимися глазами Феликс сам начинал мычать от удовольствия, чувствуя как он разогревал её и причинял как для нечеловека приятную боль. Хёнджин уже проскальзывал между стенок до самого упора, утопая в возбуждённом рычании. Периодически ударяясь носом об его напряженный живот, Феликс сам не заметил, как потянулся рукой к собственной плоти, однако Хван видел всё. Не позволяя своему ненавистному заполучить желаемое трение, он внезапно вышел из плена полного слюны рта и опрокинул вампира белокурой головой на простыни. Феликс в недоумении и с претензией хотел приподняться, но его быстро придавили обратно к кровати, без мешканья снова входя и наполняя уже его задницу. Вскрик сорвался с его губ синим пламенем, тело нещадно выгнуло свирепой истомой, наблюдающая из окна луна контрастно одарила кожу призрачным сиянием. Хёнджин неистово вколачивал его в кровать, и Феликс от переизбытка стимуляции даже на каком-то инстинктивном уровне быстро и рвано задышал, с остервенением хватаясь за плечи вампира и матеря его на чём свет стоит. С такой жестокой силой, что густая мёртвая кровь даже заструилась мимо рта, окрашивая и так уже видавшие виды простыни в багровый цвет, Хёнджин вонзил клыки прямо в сонную артерию. Ловко закинув ноги Феликса себе на плечи, он вжался в него ещё сильнее и, соприкасаясь своей влажной грудью с его, бесконтрольно опустошал рубиновую жилу. Ли под ним развезло конкретно — ощущения клыков под кожей, покидающей тело крови и быстро двигающегося члена внутри подкидывали его зашедшееся в дрожи тело и вынуждали поддаться эйфории, как под чистым кайфом. Мерцающие глаза Феликса метались по всей комнате, периодически вылетая за пределы видимой вселенной с тем, как Хёнджин сжимал его в своих руках всё сильней, сдавливая рёбра внутрь и почти ломая их. Он хотел бы попросить сдавить его ещё больше, но не мог даже слова сказать. Поэтому вместо этого Феликс самостоятельно попытался обхватить Хвана как можно крепче, но трясущиеся руки по итогу всё равно постепенно сползли с плечей на шею, а потом и вовсе вплелись в мягкие тёмные волосы, не имея сил даже на то, чтобы оставить этому монстру парочку глубоких царапин. Ох, Феликс обязательно отплатит ему за такое божественное наслаждение. В их следующий раз он ткнёт его лицом в подушку и выебет так, что никакая регенерация не поможет. Широко облизывая свои пухлые губы и не останавливая рваные движения бёдрами ни на секунду, Хёнджин приподнялся над Феликсом и заскользил по нему хищным взглядом. Как же ему хотелось содрать каждую веснушку на его лице и теле, что рассыпались по ним словно мириады назойливых звёзд на ночном небосклоне, и собрать их все в одну банку, как беспризорных могильных светлячков. Тушь на глазах Феликса растеклась, делая его больше похожим на тех вампиров, которых людишки описывали в своих россказнях. Его живот был напряжен, и Хван провёл пальцами по крепкому прессу, изнывая от желания разорвать его зубами. Размазанная по коже на шее кровь доходила аж до плечей, так ювелирно ровно оседая на лепестках чёрных гвоздик, расцветших на груди Феликса, и летающие между ними слащаво-невинные ангелочки беспечно резвились в этом кровавом поле цветов. — Я так ненавижу твои татуировки, - скорчив свою самую недовольную физиономию, Хёнджин выжигал ещё один рисунок в виде лоз плюща, обвивающих кости от бедра до груди с правого бока, своими убийственными глазами, - но даже если я сдеру с тебя кожу, ты, скотина такая, набьёшь новые. С этими словами, не дожидаясь ответа, Хван жестоко прокусил голову одному из ангелов на груди Феликса, заставляя того заговорить на змеином. Безбожно и размашисто трахая его с присущими к этому звуками в виде шлепков тел друг о друга и скрипов кровати, Хёнджин ускорился до предела, надрачивая чужой член. Феликс снова погрузился в пучину беспамятства с протяжным громким стоном, если бы у него билось сердце, оно бы точно остановилось в этот самый момент от зашкаливающего значения пульса. Вбиваясь в Ли уже точно в последний раз, Хёнджин простонал куда-то ему в плечо, практически полностью наваливаясь сверху и придавливая к кровати. Пересёкшись расплывчатыми взглядами в следующий миг, они впали в окончательное безумие, без разбору впиваясь клыками в части тела друг друга. Воздух в комнате завертелся в буйный ураган, пахло голодом и бессонной ночью, засохшей кровью и сыростью кладбища, копошение на кровати превратилось в безудержную картину кинематографа. Со стороны любому наблюдающему показалось бы, что это самая наижесточайшая борьба за право существования, но для них двоих это было даже более важным и будоражащим, чем секс. Прерываясь на абсолютно сумасшедшие поцелуи время от времени, они перемешивали кровь друг друга в танце своих языков. Только когда тела их почувствовали немощность, а в голове неоновым высветился инстинкт «охота», они нехотя оторвались друг от друга. Кровь одного для другого была самым изысканным деликатесом для них. Однако только её для насыщения им было недостаточно, потому что это походило на переливание жидкости из одного сосуда в другой, где что-то в процессе обязательно прольется мимо. Была необходима дополнительная кормёжка, нужна была «живая» кровь. Поднявшись с развороченной постели, Хёнджин ушёл в другую комнату и, чуть погодя, вернулся с двумя пакетами крови. Он поднялся прямо над Феликсом и раскрыл один: — Открывай пасть, исчадье ада, время полуночного перекуса, - и прямо с высоты начал заливать алый водопад ему в рот, при этом иногда, конечно же, специально промазывая. Кровь растекалась вокруг раскрытого нуждающегося рта, собиралась в углублениях сиреневых глазниц, опоясывая прикрытые глаза по кромке ресниц и смешиваясь с размазанной тушью, и заливалась в нос. Кончики светлых волос окрашивались в маковый цвет вместе с простынями и ландышевыми острыми ушками, малиновые губы натягивались на длиннющие из-за голода клыки, и их обладатель, кажется, даже начал тихо урчать. Феликс был слишком увлечён облизыванием своих аппетитных губ, поэтому кормёжку самого себя Хёнджин доверил собственному я. Их постель, как и всегда, была похоже на место преступления. Пятна крови различных размеров и форм украшали белую простынь, под Феликсом же вообще после кормления и нарочно пролитой из пакета первой отрицательной, был огромный насыщенный след, что делало его, недышащего, распластанного на кровати с окрашенной в багряный цвет кожей, полуприкрытыми глазами, взъерошенными во все стороны волосами и вальяжно приоткрытыми губами, похожим на, хах, «настоящий» труп. Такой вид доставлял Хёнджину истинно настоящее удовольствие, и маниакальная улыбка захватила его губы. — Отвратительно, - прошептал он, укладываясь рядом с ненавистью всей своей жизни. - Как же отвратительно. Они не знали, что такое любовь. Само существование любви казалось им чем-то чересчур человеческим, пережитком прошлого, отзывающимся назойливо как детский лепет над ухом. Любовь была бредом, всего лишь средством к выживанию и попытками избавиться от тоски одиночества, попытками почувствовать себя хотя бы кому-то в этом мире нужным, будто ты не рождаешься и не умираешь, заключенный в собственном теле один. Исключения всегда были, но таких людской род считал ненормальными. Люди вообще думали, что могут решать и считать что угодно с набитой кучей бестолковых идей головой, будто им кто-то сверху дал право. Только такое жалкое и никчёмное создание как человек могло выдумать такой откровенный бред про нежность, обходительность и мягкосердечность, а после самостоятельно день за днём разрушать свой жалкий театр в угоду собственному эго, но продолжать с гордостью носить маску лицемерия. Феликс и Хёнджин же были честны и прямы друг с другом в своих намерениях. Любовь увядает, как и всё живое, как самые красивые цветы. Любовь слаба и мимолетна. Ненависть куда более сильное чувство. Настолько сильное, что оно сияло золотыми кольцами на их обручальных пальцах. Они ненавидели друг друга до сломанных от объятий костей, до стекающий по окоченевшей коже крови от поцелуев с клыками. Они совершенно не могли находиться в обществе друг друга, не сыпав при этом скверными словами и желчью, не желая при этом стереть чужое лицо в пыль. Они ненавидели настолько сильно, что могли без слов понимать друг друга, знали все привычки и повадки, грехи и пороки друг друга. Но годы в разлуке были куда болезненнее, спокойное существование для них было ещё более отравляющим. Выплёскивать весь свой яд друга на друга было их отдушиной, могилы друг друга — пристанищем. Они ненавидели друг друга слишком сильно, но они не могли уйти ни к кому другому, потому что они не хотели ненавидеть никого другого так, как ненавидели друг друга. Нет, они не могли ненавидеть никого другого так, как ненавидели друг друга. Их связь была особенной. Именно поэтому они самовольно подписали себе приговор до конца своего вечного бытия. Брак. Тоже слишком по-человечески и формата отголосков прошлого, но чёрное венчание дело другое. Они вышли друг за друга. Очень, действительно очень давно. За эти сто лет люди успели переубивать сотни тысяч своих сородичей, построить тысячи городов и сделать миллионы идиотских вещей, они же помнили день своей свадьбы как вчера. Поход до алтаря был подобен прогулке до эшафота. В тот день они толком смотреть друг на друга не могли, чтобы не захлебнуться от злости, хотя делали это всё по собственной воле. Возможно, они просто свихнулись, выжили из ума и окончательно чокнулись, но прожить больше пяти веков и не сойти с ума было бы ещё страннее. Они знали, что сковать себя узами брака будет лучше для них самих. Если один из них взаправду окончательно сгинет, то другой покончит со своим существованием незамедлительно, потому что делать в этом мире будет больше нечего.

***

— Мне казалось сто лет годовщины должны проходить более празднично и феерично, - недовольно процедил Хёнджин, наблюдая за уходящей с горизонта мертвенной ночью с бокалом крови в руке. С балкона замка открывался вид на туманный лес и одинокую долину, и Хван толком не мог понять, чем он, собственно говоря, пытался любоваться, потому что видел это всё столько раз, что мог нарисовать по памяти даже через пару веков с выколотыми глазами. Феликс, всё это время развязно валяющийся в кресле, беззвучной поступью подкрался к нему, обвивая руками сзади. Неожиданно даже для самого себя Хёнджин пошатнулся и чуть не оступился, чем вызвал гаденький смех над своим ухом. — В чём дело, Джинни? Ты до сих пор не можешь стоять после того, как я выебал из тебя всю дурь? - улыбаясь одной из своих самых коварных улыбок, Феликс прижался ближе и поставил свой подбородок на плечо своего супруга. — Дури во мне очень много, не зазнавайся. — Да? Мне, кажется, причудилось, как ты отчаянно кричал: «Ёб твою мать, Феликс, помедленнее!», - своим глубоким голосом Ли шёпотом буквально щекотал внутренности, и Хван едва сдерживался, чтоб не оттолкнуть его. — Милый, - приторно мерзко протянул Хёнджин, - у тебя галлюцинации, к старости бывает такое. Хихикая Феликс провёл носом вдоль шеи своего ненавистного, втягивая его запах сырой земляники, дико растущей у заброшенного лесного дома, и чистый аромат рубашки, однако этот изыск перебивался тяжелыми и смрадными испарениями крови, исходящими от бокала. — Гадость какая, ты где это нашел? Пахнет отвратительно. — Я давно привязался ко всему отвратному, знаешь ли. Это очередная бутылка крови высшего качества совершенно невероятных и точно не выдуманных годов выдержки от твоего дяди, - пробормотал вампир, осушая бокал до дна. - На вкус не так плохо. — Говоришь, столетие нашей свадьбы тебе не нравится… - но Феликс уже не слушал, его нос настырно утыкался во впадинку между ухом и головой парня, а угольные волосы лежали на его глазах, закрывая любой обзор, но он продолжал исследовать вычурно идеальную кожу Хвана. — Абсолютно. Да что ты там делаешь? - хотел было раздражённо подорваться Хёнджин, когда уже вместо носа язык вампира стал гулять по ушной раковине его уха, но его развернули к себе, перед этим закружив за руку как в танце. Настолько игривое настроение Феликса настораживало его. Да, Феликс часто бывал весел и смешлив, и чаще всего это означало только две вещи. Он либо задумал шалость, либо снова впал в помешательство, иногда эти пункты совмещались в один. Хёнджин знал, что когда-то, в счастливые времена, когда они ещё даже знакомы не были, Феликса за его кошмарные и невыносимые развлечения прокляла ведьма, с тех пор он мог впадать в разные психозы, в результате которых намерения его становились совершенно непредсказуемы, а поведение не всегда, но отлично от обыденного. Не то чтобы он до этого был сильно нормальным и предвидимым, конечно. Разница была лишь в том, что в моменты умопомешательства он себя точно не контролировал. Хёнджин был, пожалуй, единственным представителем их вида, который был способен улавливать эту разницу. — Давай танцевать пока не умрём, - оседая предутренним паром на губах Хвана, предложил Ли. Его шелковистые светлые волосы развевались на лёгком ветру, делая его до ночных кошмаров совершенно обаятельным, а каре-жёлтые глаза настойчиво заманивали в свой омут, утягивая глубже и глубже. — Я не смогу вынести беспрерывное любование твоей красотой в течение веков, тогда я точно прикончу тебя. — Зачем же, рассвет скоро, мы можем просто сгореть, - кажется, вся эта тема смерти забавляла Феликса до ужаса, либо это Румыния делала его таким. Не желая передавать инициативу даже в танце, Ли повел Хёнджина в неторопливом и даже скорее ленивом темпе, одной рукой обвивая его талию и делая миниатюрные шаги по кругу. Не открывая рта, Феликс гортанно напевал какую-то мелодию, — Хвану было слишком безразлично, чтобы попытаться разобрать её и вспомнить, он просто послушно передвигался в такт с мужем и даже не сопротивлялся, когда тот начинал вращать его вокруг оси, словно на балу. Глаза Феликса сияли ярче вампирской кожи под лучами солнечного убийцы, источая чистое безумие. Мягко обвив Хёнджина руками, он прижал их тела настолько плотно друг к другу, что если бы они были живы, они бы почувствовали сердцебиения друг друга. Ли тихо гладил Хвана по спине, мурлыкая что-то себе под нос и продолжая заторможенно вальсировать. И если праздность Феликса настораживала, то нежность с его стороны вселяла самый настоящий неподдельный страх, в такие моменты он особенно был готов на настоящую жестокость. Хёнджин, конечно, был бессмертным уже слишком долгое время, чтобы сохранить хотя бы какие-то крупицы инстинкта самосохранения и что-то предпринять сейчас. Ко всему прочему, он был слишком спокоен сегодня, и, к собственному изумлению, даже почти не злился на Феликса. Но такое состояние у него продлилось недолго. Ли обнимал его и прижимал к себе так нежно и бережно уже несколько минут, и Хёнджин оказался полностью потерян в этом. Это было чересчур странно, он даже не знал, что этот плут так умеет. Феликс был настолько умиротворён и безмятежен, что казалось, будто он летает в облаках или спит на ходу. Хёнджину очень хотелось спросить о происходящем, но он молчал, потому что непонятное волнение сковывало его горло, будто предчувствие чего-то плохого. Такой Феликс был ему особо непривычен. Несмотря на относительное спокойствие Хвана, напряжённые мурашки не могли не поползти по его спине в момент, когда Ли стал мягко целовать его шею, вырисовывая кончиком носа узоры на бледной коже. Невозмутимость улетучилась в момент, Хёнджин не мог даже пошевелиться. Однако эта нежность была мимолетна по сравнению с веками грубости, и Феликс ещё раз доказал это, внезапно вонзив острие кинжала своему ненавистному в шею. Хёнджин сразу расслабился, тревога отступила, а в теле почувствовалась неземная лёгкость. Это было то, к чему он абсолютно привык. Это было тем, чего стоило ожидать. Вынув лезвие, Феликс приник к изящной шее и начал пить с громким причмокиванием. Улыбка расцвела на красивом лице Хвана, он запустил руку в волосы своего сужденного, притягивая его ближе. Оторвавшись от вкусной жилы, Ли облизывал пунцовые губы с лицом блаженного, его глаза были полуприкрыты от дрожащего наслаждения. Хёнджин не удержался от того, чтобы поцеловать его сейчас. Привкус собственной крови обжигал язык, но он не обращал на это внимания, губы Феликса были медово-пьяными априори. Но углубив поцелуй, Хван почувствовал странную боль. Он отстранился, с его языка медленно упало пару капель крови. Чёртов психопат напротив него радостно рассмеялся, показывая скрытое до этого миниатюрное, но жутко острое лезвие под своим языком. Хёнджин заинтересованно усмехнулся, ну, конечно, разве мог его избранник быть так прост. С улыбкой обнажая голодные клыки, Хван вцепился ими в мягкие, бархатные, словно персик, губы, с дикостью разрывая на них кожу. Заглушая стон Феликса, он пролез своим языком ему в рот, поддевая лезвие кончиком. Перекатывая острие между борющимися языками, они отчаянно резали им друг друга, перемешивая во ртах пенящуюся кровь. В какой-то момент кровавая слюна начала плавно стекать по их подбородкам, пачкая атласные, нежные, словно крылья ангелов, рубашки, пороча их мёртвой кровью. — Такая ты мразь, конечно, - процедил Хван, по рысьи улыбаясь глазами. Лезвие звонко грякнулось о каменный пол балкона, когда Феликс выпустил его из окровавленного рта. Горящие тысячью грехами глаза его были пьяные-пьяные и чумные. Сейчас Хёнджин за редким исключением не мог точно сказать в рассудке его вампир или нет, но, кажется, он просто упивался кровью и собственной выходкой. Феликс был настолько удовлетворён, что Хван ощутил, как тот еле стоит на ногах. Сжав в руках его выразительно и элегантно сложенную талию, Хёнджин держал его, не разрывая притяжения их тел. — Хочешь вырезать какую-нибудь деревушку? - перебирая пальцами по плечам мужа, Феликс прошептал своё предложение ему прямиком в губы, ткнувшись своим носом в его. - Или, может, убить моего дядю? Право, он мне так надоел… — Хочешь нарушить парочку договоров и правил и попасть в немилость семьи? Хотя я бы больше удивился, если бы ты не хотел. Рассвет уже начинал разгораться на горизонте, и первые пока что безвредные лучи солнца упали на слившиеся силуэты, подсвечивая их в тени балкона мягким сиянием. — Достаточно феерично для столетия свадьбы, а? - отвечая вопросом на вопрос, прожурчал Феликс, в его голосе струилось желание безобразий и шалостей, но в следующий миг его тон внезапно сменился на более серьёзный. - Джинни, я так больше не могу. Наши драгоценные сородичи абсолютно потеряли вкус своей истинной натуры и чувство такта, они оподобились никчёмной людской аристократии, забывая, что они совсем не люди. Клянусь, я хочу разбить им всем головы, когда вижу, как они целыми днями разъезжают на приёмы к друг другу, мирно играют в гольф и катаются на лошадях, притворяясь райскими птичками. А эти их выходы в люди, словно они помазанники божие, и ведь одного из них человечишки застрелили серебряной пулей, и правильно сделали. Я вампир и хочу чтобы меня принимали за вампира. Вселять ужас и заставлять кровь стыть в жилах — моё предназначение, и я не хочу от него отказываться. Я знаю, что тебе по большому счёту равнодушно, как себя вести и как тебя воспринимают, но также я знаю, что ты меня полностью понимаешь, ведь внутри мы едины, - ни разу не моргнув и не оторвав глаз от Хёнджина, Феликс закончил свой проникновенный монолог. Взгляд его приковывал к себе как магнит, как бесконечная бездна, и Хёнджин загипнотизировано смотрел и слушал. Феликс ненавидел людей всей своей чёрствой душой, всем своим существом и всем своим явством. Он видел в них бесполезных жалких мошек, видел лишь инструмент к существованию вампирского рода, и только посему ещё бесконтрольно не убивал их всех. Он готов был плеваться от одной только мысли о них, он отказывался пить кровь, если она не из пакета, и не прикасался к людям во время вынужденных обстоятельств без перчаток. Иногда Хёнджин даже ревновал. И пока Феликс говорил это всё, в этот момент он выглядел очень серьёзным, и в этой серьёзности ощущалась опасность. Однако Феликс не был бы собой, если бы быстро не вернулся к своему привычно насмешливому состоянию. — В общем, если по нраву вариант с людишками, можем ещё облиться бензином и поджечь друг друга. Представь, как они испугаются, когда на них накинуться горящие вампиры, особенно ночью. Подумают, что новый вид или тварь какая-то, - натянув на лицо широкий оскал, он заговорщически хихикал. Феликс не знал границ в своей жестокости, и почему-то именно это завораживало Хёнджина. Ли был прав, когда говорил, что Хёнджину в общей сути всё равно на то, хороший он вампир или плохой, но глубоко внутри он правда понимал Феликса как никто другой. К тому же, все желания этого парня каким-то замысловатым образом действительно имели власть над ним, так что он не мог, да и не хотел ему отказывать. — Я сломаю тебе хребет в луже их крови после всего, - неспешно изящные руки Хвана сползли с талии мужа на его стиснутые в тёмно-синих твидовых брюках с высокой посадкой, упругие ягодицы, сжимая их в ладонях. Хёнджин уткнулся носом в его плечо. Феликс пах самыми разными цветами настолько сильно, словно этой ночью принял решение заночевать в саду у замка прямо на клумбе. Хёнджин искренне всей окоченевшей душой ненавидел этот запах, поэтому вдыхал его с каждой секундой всё глубже и упивался им, погружая лёгкие в удушающий цветочный смог. Алиссумы, лилии, сальвии — Хёнджин ждал, когда они разорвут ему грудную клетку взрывом мёда и сладкого сахара, оставляя после себя послевкусие мяты. — Ты доставишь мне огромное удовольствие, Джинни, - ядовитым, перемешанным с довольным мычанием голосом слетело с губ Феликса его имя, но они оба знали, насколько по-родному это звучало для них обоих. — Я не понимаю тех людишек, которые завидев нас, бояться меня больше, чем тебя, словно ты ангел какой-то. Солнечные волосы, кошачьи глаза, милый, худой, красивый, такой лицемерно обходительный и воспитанный… Они даже представить не могут, какая ты неприрученная и жестокая зверюга, - Хван показательно откинул ногой валяющееся на полу кровавое лезвие в сторону. — Хёнджинни, умоляю, не строй из себя святого, - рука Феликса легла на гладкую щёку Хёнджина, вынуждая его снова посмотреть ему в глаза. - Хочешь меня приручить? Недостаточно стараешься. — Ликси, детка, как я могу приручить того, кто приручил меня первым? Ты забыл, как нагло и без приглашения ворвался в мой фамильный особняк и предложил женитьбу? - Хван со слабым отвращением наблюдал за тем, как лицо его ненавистного расползалось в самодовольной улыбке от воспоминаний, что он ему только что преподнёс. Феликс притянул голову Хёнджина ближе к своим губам так, словно их мог кто-то услышать в то время, как они затевали правительственный переворот или чего похуже, и полушёпотом заговорил: — Так для тебя это было приручением? Ты так прелестен, когда так никчёмен. Знаешь, я позволю тебе съесть моё сердце и даже не часть, а целиком, но тебе придётся меня попросить, очень хорошо попросить, милый. Хёнджин прекрасно знал, что это значило. Если он съест сердце Феликса, тот будет с ним, куда бы он ни пошёл. Может, они и не настолько сильно ненавидели друг друга, но признать это было выше их сил.