Mascara

В прошлом году было двести чудесных лет со дня их свадьбы. Двести умопомрачительных лет с коронации алчной жадности и пиршества мёртвой крови. Двести убийственных лет с возведения их взаимной ненависти в абсолют. Удивительно, но на этот раз Феликс не стал строить грандиозных и с размахом жестоких планов, чтобы бездушно окропить что-нибудь живое кровью в знак их годовщины, как это было с нападением на деревушку, а после по итогу и на богатое людское поместье, в предыдущие сто лет. Они просто объездили итальянские владения своих кланов и по желанию Феликса устроили красивый бал. Всё было тихо и спокойно. Так Хёнджину, по крайней мере, казалось поначалу, потому что потом его мужу, привыкшему быть посланником Сатаны, эта чудовищная гармония очевидно надоела. Бал играл пастельными миролюбивыми красками, и, сидя во главе стола, Феликс с каждым мгновением всё больше и совершенно неприкрыто выражал скуку и уныние, минутами ранее без всяких любезностей разогнав всех лезших к нему родственничков. Хёнджин честно был удивлён в принципе тем фактом, что сам Феликс Ли вдруг решил закатить один из тех типичных балов, которые он так ненавидел, но тогда ничего говорить ему не стал. Видеть же его теперь таким скучающим и раздражённым не было чем-то неожиданным, хотя всё ещё было непонятно, зачем тогда вообще это было нужно устраивать. Ладно, сами балы Феликс, может, и не ненавидел, но лицемерие, фальшивую доброжелательность и всю эту светскую атмосферу он терпеть не мог. Вопрос, почему было не устроить что-то в собственном стиле с главными приглашенными гостями в лице безумия и бесчестия, оставался загадкой. Его жажда крови была размером с мир, и скрывать этот общеизвестный факт было довольно трудно, как и удивление в её отсутствии. Оставшись наедине с самим собой, Феликс без напускного приличия безотрывно глазел на Хёнджина, и тот это чувствовал каждым сантиметром своего атласного костюма, каждой клеточкой своей неприкрытой кожи. Пока окружившие Хвана члены семейства и некоторые из клана пытались вовлечь его в деловую дискуссию, тема которой им даже не была уловлена, он ответно без всякой робости смотрел на Феликса. Расположившись в этом узорчатом мягком кресле, Ли был похож на сочный кусок плетёного черешневого пирога, пропитанного настойкой из её ароматных косточек. Протяни руку и коснись мягкого бисквита, откуси мягкий и тающий во рту кусочек и подавись, понимая, что был отравлен. Роскошный и красивый кусок черешневого пирога, как с рекламной брошюры, скрывающий множество тайн и манящий вкусить его, он находился за натёртой до блеска витриной, как огромный сияющий бриллиант, несомненно знающий себе цену с этим поднятым вверх подбородком и вальяжной самоуверенной позой. В его не моргающих, застывших льдом глазах, в его пристальном, как прицел снайперской винтовки, взоре Хёнджин был изящной ланью, дикой сибирской косулей, картинно прыгающей меж тонкоствольных лиственниц и сосен и привлекающей к себе неподдельный интерес любого охотника. Феликс бы вонзил свои острые клыки в его сочное, такое сильное и до ужаса аппетитное бедро, перед этим раздирая и вскрывая его кровожадными руками. От одной мысли об этом просыпался внутренний голод и собирались слюни во рту. Хёнджин чувствовал это, он отчётливо мог отследить все желания своего ненавистного по тому, как взгляд его иссохших глаз блуждал и останавливался на различных частях его тела, и как он при этом непроизвольно облизывался. Хёнджин знал это настроение наизусть — Феликсу нужны были шалости и кровь, как людям воздух. Они оба с радостью бы накинулись друг на друга в тот момент, но это было бы слишком обыденно, никто бы попросту не удивился, если бы они попытались убить друг друга на глазах у всех даже спустя двести лет брака. Их личности давным-давно сплелись в единую нездоровую натуру, и так их и воспринимали и будут воспринимать до скончания веков. В тот день Хёнджин был как никогда уверен в том, что если Феликсу скучно, он во что бы то ни стало что-то обязательно придумает. И когда через пару минут его супруг покинул залу, Хван понял — придумал. При возвращении Ли с каким-то людским отродьем на привязи Хёнджин не мог сдержать улыбки и перестать следить за ним взглядом. Удача явно отвернулась от этого человечишки сегодня. Хёнджин считал, что каждый представитель людской расы должен был рождаться со страхом когда-либо услышать имя Феликса на чужих устах. Он был беспощаден и убийственно бездушен, как сама жизнь, неподвластная ничьим мольбам и прошениям. Абсолютная жестокость во всём её мнимом очаровании текла в его жилах и была бесценна, чужая кровь окропляла его белоснежные перчатки. Все человеческие деспоты и тираны были жалким подобием его воплощения. Как же сильно Хёнджина грело, хотя нет, его полностью сжигало знание того, что весь Феликс без остатка принадлежал ему, и даже бесчувственное сердце его он хранил внутри себя. Это было сродни поглощению самого запретного, самого роскошного плода. И как же сильно всё-таки он ревновал его ненависть к этим убогим людишкам. На вампирских балах всегда подавалась разлитая по бокалам кровь, но представление публичного вскрытия человека и льющаяся фонтаном из него горячая кровь свели с ума тогда почти всех вампиров в зале. Феликсу лично была противна тёплая, свежая кровь, в которой была куча примесей из продуктов человеческой жизнедеятельности, но его сородичи с безумием в глазах срывались с ментальных цепей, чуя лишь один её запах. Ох, он специально выбрал такого, что аромат из воздуха будет выветриваться ещё несколько дней. Вся их напускная манерность и приближённость к людям крушились в пух и прах. Разведя хаос, Феликс с ликом Асмодея наблюдал за ним со стороны и безумно упивался им с довольным, сравнимым с раскатами грома смехом, прижимаясь к притягивающему его к себе Хёнджину. После такого Феликса не то что на общие вампирские балы звать перестали, его даже в фамильном доме видеть не хотели. Нельзя сказать, что это было не то, чего он добивался. Глупым было то, что эти неженки не ожидали от него чего-то подобного на его же собственном балу. Как-то раз Хёнджину показалось, что с каждым годом их совместного существования Феликс становился всё спокойнее, да и он сам тоже, особенно после того, как съел его сердце. Однако тот случай на балу в честь двухсотлетия их свадьбы заставил его подумать о торопливости своего суждения. Но, если всё же не учитывать тот балаган, они действительно стали более мирными, хотя бы по отношению друг к другу. Но этим днём Хван снова, как когда-то однажды, убедился, что Феликс любил вводить его в заблуждение. Не могла же вся энергия их отношений просто испариться, это было сродни невозможному, как если бы они не ненавидели друг друга с самой первой встречи. Так в один вечер Феликсу стало скучно, и он предложил поохотиться. Друг на друга. Что ж, по мнению Хёнджина, это было довольно романтично, особенно для них, уже устраивавших такую игру в прошлых столетиях, и он был откровенно рад, что они полностью не потеряли страсть к мучениям друг друга. Игра была очень простой. Выгнать всех слуг из дома. Запереться в случайных комнатах, кроме оружейной. Найти себе что-то, что можно использовать в качестве оружия, а это могло быть что угодно. Выйти искать друг друга через пятнадцать минут. Ограничений, кроме первого, — никаких. Хотя и оно было спорным, потому что по дому случайным образом у них были распиханы револьверы и мечи. Однако такая игра, конечно, была немного нечестной потому, что Феликс так или иначе знал местонахождение Хёнджина, ведь в том было его сердце. Но Хёнджин готов был простить ему такое преимущество, он даже догадывался, что, скорее всего, его ненавистный не будет долго тянуть и прибежит по его душу как можно быстрее. Это было всё ещё легче, чем простить ему само его существование. Беззвучной поступью сонной мыши Хёнджин передвигался по коридорам собственного дома, с предвкушением ожидая, когда в него любезно выстрелят или вонзят что-нибудь безумно острое. В их особняке было оглушительно тихо, если бы внутри него бились сердца, он бы услышал их прямо сейчас в своих фарфоровых ушах. Однако он ходил уже минут пять, а Феликс и его следы ему так и не встретились. Хёнджин понял, что ошибся касательно того, как скоро Ли прибежит к нему, и даже начал подозревать, что у этого психопата внезапно зародилось желание поменять игру на прятки. Хван всеми своими чувствами вслушивался, пытаясь уловить малейший шорох, и вылавливал зрением любое движение каждой пылинки в воздухе, но время как будто замерло в вакууме безмолвия, ничто не шумело, ничто не двигалось. Это могло значить лишь то, что Феликс уже знал, где он, и шёл по его стопам либо устроил засаду. Хёнджин развернулся и направился в обратную сторону, проводя пальцем по рукоятке железного лома в своей руке. Однако не успел он сделать и шага, как почувствовал острую боль в собственной шее, стекающую к трахее и обволакивающую горло шипами барбариса. — Табе стоило только завернуть за угол, и вот он я — весь твой, Джинни, встреча лоб в лоб. У тебя засохли мозги без моих прекрасных живительных речей? Или ты решил заведомо сдаться, признавая мое безусловное превосходство? - чертовски’м голосом прожурчал Феликс, выдёргивая из шеи Хёнджина топор и чуть не вырывая вместе с ним один из шейных позвонков, который уже через несколько мгновений с тихим хрустом встал обратно. — Напыщенный подлец, - усмехаясь, прошипел Хёнджин, ощущая ледяной привкус собственной крови во рту и затягивающуюся на шее рану. - Не буду таить, от твоих речей мои мозги скоро сгниют. Он молниеносно развернулся и с замахом вонзил зубцы лома Феликсу в висок прямик рядом с глазом, оставляя рваную рану, которая практически сразу затянулась, стоило Феликсу сделать оборот вокруг себя, занести ногу для удара с разворота и оглушить Хвана на мгновение для своего побега. Врываясь свирепыми тиграми в один из залов, они почти снесли двери с петель, которые были явно не предназначены для приёма таких разгорячённых гостей. Выхватив из-за пазухи пистолет, Ли стрелял назад не глядя. Пули, пролетавшие сквозь плечи, даже особо не ощущались Хёнджином, бегущим за своим ненавистным, спасибо которому за то, что он ещё не додумался начинить их серебром. Перепрыгивая через мешающуюся мебель и снося всё на своем пути, Хван переметнулся над диваном и сбил супруга с ног, с силой придавливая его к полу. Одна сильная рука душила Феликса, который не мог задохнуться, а другая пыталась выдавить ему высокомерные глаза, которые были всевидящи. Не растерявшись, Ли ловко схваченной по пути саблей одним взмахом руки отсёк Хёнджину голову. Та с глухим стуком упала на пол, прокатившись несколько дюймов вправо. Феликс равнодушно оттолкнул от себя обезглавленное тело в сторону и, поднявшись и проморгавшись, подобрал свой трофей в виде этой красивой головы с мрачным, жутко недовольным выражением лица на ней. Отдаляясь вместе с ней от тела и страстно, с желанием поглотить полностью целуя, буквально жуя её сладко кровавые губы, как самую карамельную конфету в мире, Ли почти урчал от удовольствия. Однако тело Хёнджина было решительно не согласно с подобным поворотом событий и отношением к себе, оно поднялось, зацепило рукой отброшенную за ненадобностью саблю и в мгновение ока преодолело расстояние между собой и Феликсом, протыкая его сзади лезвием насквозь. Ли расплылся в блаженной гримасе из боли и чувства разрушения, цеплявшихся за его одежду словно назойливые мухи. С пылким хрипом и сахарным сиропом на языке он выронил голову из рук. — Джин-ни… - смерть говорила его бледными губами. Не особо заботясь о том, куда там с грохотом и шёпотом на устах упал его супруг, Хёнджин поднял собственную голову, приделывая её к шее, чтобы та приросла обратно. Ему очень хотелось пошутить над Феликсом про какой-нибудь имеющийся у того сексуальный фетиш на его голову, но вместо этого он выхватил висящий над камином дробовик и прострелил ему из него живот, наблюдая за расползающимся по полу тошнотворным для обывателей, но таким прекрасно очаровательным лично для него месивом. Ли зашипел от боли, но по большому счету он особо её даже не чувствовал, потому что живые то люди могут почти сразу умереть от болевого шока такой степени, так что ему, мёртвому, всего лишь на мгновение показалось, что он потерял сознание. Хёнджин, налюбовавшись своей работой в виде этой живописно кровавой картины, которая словно живая начала изменяться в реальном времени, развернулся, чтобы уйти, но на самом деле это всего лишь был призыв Феликса к действию. Дать ему спокойно подняться было бы немного, ну, всего лишь капельку, лицемерно, но Хван всё равно сделал вид, будто он абсолютно не знал, что произойдёт дальше. Не имея терпения дожидаться, когда пробоина в животе зарастет до конца, Феликс, подорвавшись и резким движением выхватив дробовик, выстрелил ему в голову. Хёнджин пластом упал лицом в пол, обмякнув и не шевелясь. Поглаживая ствол дробовика и напевая спокойную, но весёлую мелодию, Ли с маниакальными искрами на губах отнёс его назад на законное место, по-дружески обводя дуло кончиками пальцев. Вернувшись к Хёнджину уже в следующее мгновение, он присел рядом на корточки. Заливаясь собственным хихиканьем, Феликс с упоением и наслаждением наблюдал, как мозги его мужа снова собирались в единое целое. Он удивительно осторожно заправил за острое ушко прядь тёмных волос, Хёнджин следил за ним без единой эмоции на своём лице. Глаза его были горячи, как лёд, как бескрайняя пустыня Антарктики с её нескончаемым обжигающим холодом. Феликс облизал свои почему-то вдруг пересохшие губы. Ему было мало. Ему, конечно же, всегда было мало. Но он помог подняться Хёнджину, мгновенно попадая в капкан его цепких рук. Впившись одной рукой в подбородок Феликса, Хван пристально смотрел в его багряные, залитые до краёв истомой кровопийцы глаза, выжигая дыры сквозь его зрачки и добираясь до самой лобной коры. Феликс ласково улыбнулся ему, ощущая на своей челюсти длинные красивые пальцы, постепенно ломающие её. Через силу удерживающую его на месте, вампир дотянулся до своего ненавистного и с шалостью на уме чмокнул его в вишнёвые губы, чтобы внести окончательную долю романтики в их сегодняшнюю игру. Хван разжал пальцы и Ли почти упал на него. — Что насчёт того, чтобы выпить чай с кровью и мелиссой? - спросил Феликс, невинно хлопая своими длинными накрашенными ресницами, которые превращали его глаза в две ненасытные чёрные дыры. — Только если мы будем заваривать его в твоём рту, и я выжгу тебе глотку кипятком, - прошептал Хёнджин в его губы, со всем презрением вжимаясь своим лбом в его. — Я обижусь на тебя, если ты этого не сделаешь, - схватив Хвана за руку, Феликс потащил их, в рваной одежде и в крови, из этой напрочь раздолбанной и перевёрнутой вихрем их горячей ненависти комнаты.

***

Он неуклюже ступал по снегу босыми окоченелыми ногами. С каждым шагом он всё больше терял волю и уже пошатнувшийся рассудок, переставая осознавать, куда идёт, но он шёл и шёл, словно ведомый чем-то иным, неподвластным его пониманию. Он давно упал бы и замёрз бы до смерти, он давно знал — ему суждено умереть, но какие-то невидимые силы подхватывали его тело и вели, как кукловод — марионетку. Кристальный снег скрипел, как сотня мелких стёклышек под ступнями, изрезая их в кровь. Холод безжалостно вгрызался в кости зубами, как голодный волк, оседая даже на кончиках ресниц и волос. Он действительно уже даже не мог дать себе ясный ответ, куда и зачем он шёл. Всё вокруг казалось не больше, чем материей нерушимого сна. Глаза застилала безграничная ослепительная пелена, и голые стволы деревьев терялись на её убийственном фоне, отчего он то и дело врезался то в одно, то в другое. Казалось, вот-вот зазвучит песня мёртвых соловьёв, и он уснёт в обнимку с этим беспощадным снегом как одна из этих прекрасных снежинок, желающих похоронить его под собой. По большому счёту, ему было уже совершенно всё равно, дойдет ли он до туда, куда его сознание без его ведома собиралось дойти, или нет. Он был словно в бреду. Его жизнь потеряла всякий смысл в один миг, всего лишь в один момент. Так забавно, человек — венец творения, но взмах меча и его нет. Наверное, именно в тот день он впервые полностью и чётко осознал, насколько человеческая жизнь никчёмна, насколько она хрупка и бессмысленна, ничтожна в масштабах всей бренной земли и неумолимого хода времени, её можно сломать, просто сдавив в кулак. И сам человек маленькое, глупое, убогое создание с бесконечно иррациональным складом ума, возомнившее себя богом, но чуть что бесцельно молящееся на коленях и надеющееся на самостоятельное разрешение проблемы, которую он сам же к себе приманил. Всю свою жизнь он толком не знал счастья, живя в средневековых нищете и голоде, но в тот день он познал всю сущность разрушения и горя, человеческой жестокости и беспощадности. На его глазах убили всю его семью: мать, отца, сестёр, — он слышал крики отчаяния и других жителей деревни, слышал отовсюду скрипящий огонь, но картинка размылась, наверное, к счастью, перед его глазами, потому что он уже не владел самим собой. Люди, как рой насекомых, уничтожающих всё, к чему прикасаются, стёрли его дом с лица земли, и почему-то только он смог убежать. Это было странно и непонятно. Неправильно. Почему он не умер вместе с остальными? Однако ни одна из подобных мыслей не могла сбить его с пути. Он брёл по наитию, не останавливаясь и не имея сил даже подумать о том, куда идёт. Когда он наконец дошёл, перед его глазами раскинулось богатое поместье дяди. Он опустил взгляд на себя: его голые ноги были мертвенно сине-чёрными, одежда рваная, шрамы на теле и гангрена на одной из рук. Что он тут забыл? Возможно, дядя был последним человеком, который мог помочь ему. Но зачем ему нужна была эта помощь? Он не знал, он готов был поклясться, что пришёл сюда не сам. Ледяная дрожь пробивала его всего насквозь, практически сбивая с ног, но он продолжал подниматься по лестницам, будто не имеющим конца, всё выше и выше. Все двери почему-то без вопросов самостоятельно открывались перед ним, словно он желанный гость. Даже когда он вошёл в широкую залу, где сидел дядя, тот не был удивлён его визитом. Дядя что-то сказал ему, кажется, поприветствовал. Он ничего не слышал, звуки были мутные как под толщей воды. А потом, не успел он рассмотреть и трети убранств и золотых диковин, помутнело и в глазах. — Наконец-то ты пришёл ко мне, агнец, - последнее, что услышал он прежде, чем провалиться в небытие. Он очнулся уже связанным, и только тогда он вспомнил, что его матушка говорила ему, что его дядя — ужасный человек и лучше бы ему с ним никогда не встречаться, что он — само воплощение Антихриста. Он помнил, как вокруг него столпилось несколько фигур в балахонах, как он сам весь трясся от первобытного страха и как дядя, стоящий на возвышении поодаль, с порождением самого лукавства в улыбке смотрел на него сверху вниз. — Я очень рад видеть тебя, племянничек. В эту лунную ночь ты будешь благословлён мёртвой кровью. Дальше только укол нескончаемой пронзающей боли. Кровь, его собственное тело, покрывающееся чёрным дымом и боль. Бледнеющая кожа, душащий голод и боль. Много боли. В какой-то момент он сам стал болью. Его дядя не был вампиром, но он превратил Феликса в него. Чисто ради собственной выгоды, эксперимента, интереса. Его дядя был человеком, но человеком, обманом заполучившим силу нескольких ведьм, покровительство двух других и проклятие бессмертия. Он экспериментировал над своим племянником десяток лет, изучая природу вампиров, а потом захотел продать его одному из своих заказчиков, чтобы тот служил ему около сотни лет и таким образом отплатил дяде за спасение жизни. Однако сам Феликс не считал это ни спасением, ни даром, ни тем, за что можно было благодарить и за что нужно было отплачивать. Если бы дядя заранее рассказал ему обо всём и спросил бы самого Феликса, хочет ли он отдавать свою душу тьме, только лишь бы выжить, возможно, ничего бы не изменилось, потому что тогда Феликс ничего не знал про вампиров, да и не понял бы он, разбитый и потерянный, ни слова. Но, размышляя об этом сейчас, прожив шестьсот лет в нечистой плоти, Феликс иногда думал, что зная все нюансы, он бы отказался. Несомненно, быть вампиром лучше, чем человеком, а умирающим человеком тем более, но у всего есть свои занозы и торчащие гвозди. Он бы не страдал сейчас проклятием бессмертия, не страдал бы от проклятия ведьмы, не был бы так умён, чтобы видеть вещи насквозь и бесконечно разочаровываться в них, не придумывал бы, как избавиться от необъятной скуки. Он бы не пережил всех тех ужасов. Ему суждено было умереть, как и всем в его деревне в тот злополучный день. Превращаться в монстра не входило в его планы, но он стал самым ужасным из них. А уж пытаться вклиниться обратно в ряды людского рода и жить среди них под прикрытием он никогда не собирался точно. Ещё и дядя продолжал наседать на него со своими сомнительными предложениями и помыслами даже после того, как Феликс чуть не убил его и сбежал. Это лукавое выражение лица, сморщенная блестящая кожа, гадкий смех и беспредельное чувство собственного превосходства. Дядя был человеком, но людские качества были ему чужды до глубины всей его гнилой натуры. Он убивал, воровал, экспериментировал над теми слабыми и несчастными, которым не посчастливилось встретиться на его пути, и продолжал строить из себя совершенно приличного человека. Феликс действительно хотел бы убить его, несмотря на то, сколько лет прошло или ещё пройдёт. Его останавливало только то, что придётся иметь дело с ведьмами. А он ещё не разобрался даже с той, которая когда-то в начале его вампирского существования прокляла его. У него, конечно, было несколько хороших знакомых среди ведьм и магов, но втягивать в свои дела кого-либо было бы исключительным эгоцентризмом в его понимании. Не то чтобы он часто вспоминал всю эту историю, но просто в книге, которую он сейчас читал, прикончили собаку и отправили её на эксперименты, и воспоминания сами собой прорвались в его голову, диким ручьём. Внезапно Хёнджин прокусил его стеклянное ушко, нахально крадя из цепких лап тяжёлых мыслей. Он выжидающе смотрел на Феликса, кажется, он что-то говорил до этого, и, скорее всего, он сидел и наблюдал за своим задумавшимся супругом уже довольно долго. Хёнджин. Ах, Хёнджин. Не став вампиром, он никогда не встретил бы Хёнджина. И лучше бы так оно и было, потому что, возможно, Хёнджин — единственная причина, по которой Феликс всё ещё по-настоящему не убил себя. Хёнджин мнимо приближал его к смерти, но одновременно с тем давал ощутить давно позабытое дыхание жизни с её болью, чувствами и эмоциями, он надоедал ему, но он разбавлял приевшуюся пыль скуки. Он был невиданным романтиком на словах и бесчувственной тварью в душе. В нём каким-то удивительным образом сохранилась ментальная жизнь, возможно, оказавшись среди людей, он был бы тем, кому удалось бы без проблем вклиниться в их ритм жизни, в отличие от самого Ли. Он не был похож на тех вампиров, которых Феликс знал до этого. Он въедался ему своей красотой в глаза, своим запахом лесной земляники в нос, своими нарочито вычурными словами в мозг, и Феликс ненавидел его за это, ненавидел за всё. Однако была ещё одна причина, по которой они ненавидели друг друга сильнее, и это то, что они всё-таки были в чём-то похожи. Они были как зеркальные отражения друг друга, но зеркало было странным, может, заколдованным, а, может, сотворенным из совершенно иной материи. Оно показывало тебя, но с ужасными искажениями, тут что-то выбьется, там что-то оттопырится, ещё и лицо другое высунется, другим голосом заговорит, дикими глазами посмотрит, а потом вдобавок нападёт. Но всё равно чем-то на тебя самого похожее. Хёнджин сам не помнил, как он стал вампиром. С тех пор, как он помнил себя, он уже им являлся, и с тех пор, он помнил, что не был свободным. Феликс знал эту историю от и до. Несколько лет после перевоплощения люди держали Хёнджина взаперти, используя в личных целях, заставляя делать какую-нибудь неподъёмную для них работу, издеваясь над ним и наблюдая, как за дикой зверушкой. Хёнджин не помнил, кто эти люди, где он находился, почему с ним так обращались и сколько он подневольно провёл в этом месте. В один день его просто нашли другие вампиры и приютили в своём семействе. Судьба деревни, в которой его держали, ему была неизвестна. Он был красив, как первый снег, изящен, словно лебедь, со взглядом, будто готовым к подчинению и негласному покорству, но он никогда не подчинялся и не покорялся, не лебезил ни перед кем, не стремился удовлетворять чьи-либо ожидания и не боялся показать свой нрав даже на официальных встречах, когда все только и сыпали лестью. Глупые крестьяне, мучившие его, не были способны понимать красоту, поэтому из раза в раз пытались стереть её с его лица, но у них ничего не вышло, потому что он был изваян из мрамора и поцелован двуликой луной. Люди были подобны рою насекомых, уничтожающих всё, к чему прикасаются. Было бы куда лучше если бы всё человечество просто вымерло, будто и не было его. Однако сейчас всё-таки куда важнее было то, что Хёнджин с ещё большим усилием, чем в предыдущий раз, укусил его за ушко. — Да твою мать, ты мне ухо откусить хочешь что ли? - с некой долей раздражения рявкнул Феликс, отталкивая его лицо от себя рукой. — Был бы не прочь. Ты почил и познал мир иной или что? - ответом со стороны Хёнджина стало недовольно обиженное бормотание. — Отстань, я читаю, - отмахнулся от него Ли, не желая впадать в объяснения. — Ты гипнотизируешь одну страницу уже минут сорок. Мне казалось, только идиот не знает, что неживые предметы не способны поддаваться гипнозу, - пальцы Хёнджина потянулись к книге в попытках посмотреть обложку. — А ты не следи за мной. Скучно — иди домой или поплавай с русалками, - Феликс, растеряв всю свою привычную игривость в собственных мыслях, шлёпнул его по руке. - Если бы они сожрали тебя, было бы славно. — Ненавижу, когда ты такой душный. Я всего лишь хотел объятий твоих губ. Феликс, приподняв брови в неком удивлении, посмотрел на него. Ему всегда было забавно это скуксившееся выражение на лице Хёнджина с надутыми губами и вздернутыми вверх бровями. — Серьезно? Ты меня пугаешь… - Ли очень хотелось бы подразнить его, но не сейчас, когда не было настроения, поэтому вместо этого он умело притянул его к себе. Не отпуская из второй руки книги, он нарочно медленно провёл языком по нижней губе Хёнджина, заставляя его сгорать от нетерпения, а потом все-таки нырнул внутрь его рта, клыками цепляясь за тонкую кожу губ и переодически посасывая такую аппетитную и полную нижнюю. Только стоило Хвану начать довольно мычать в поцелуй, Феликс, удовлетворенный своей работой, отстранился и с самым невозмутимым видом на всём белом и чёрном свете продолжил читать книгу. Если он начинал поцелуй, он всегда целовался так, будто был из тех, кто раздаёт другим советы, как жить их собственную жизнь. Хёнджин раздражённо закатил глаза. Ему действительно было скучно, и Феликс мало того, что отказавший рассказывать, что у него там произошло на уме, но ещё и поглощенный какой-то дурацкой книженцией, заставлял его испытывать лёгкие, но всё же ощутимые уколы гнева. О, как бы он хотел закопать его прямо тут в лесу. Хёнджин уверен, всевозможной красоты бабочки с крыльями, обвеянными загадочной пыльцой, будут слетаться сюда, на его могилу, чтобы станцевать буйным вихрем в цветущем смраде проросших на этом месте цветов, дикие лисицы, измотанные охотой и пригретые солнцем, будут приходить и засыпать, ложась сверху, а вездесущие жуки и черви поселятся в его вкусных костях, ощущая фантомное присутствие его души в них. Мысль об этом заметно поубавила гнев внутри Хёнджина, и он расслабился так, будто сам уже жил в костях Феликса. Внимательные глаза его заскользили по телу напротив. Сейчас они оба сидели на траве в тени дремучих деревьев и были совершенно обнажены, потому что несколько часов назад купались в ночной глади реки неподалеку. Ничто не могло помешать Хёнджину созерцать того, чьим сердцем он владел. Перекинув одну ногу через другую и согнув их в коленях, Феликс упирался спиной в толстый ствол дуба, вальяжно покачивая носком закинутой ноги. Его скрещенные, искусно выточенные бёдра, ровно как и икры, обладали какой-то способностью к магнетизму и демонической красотой, словно на картинах художников, пишущих маслом. Хотелось прикоснуться к ним рукой, огладить и сжать до тех пор, пока они не раскрошатся, как будто были всего лишь творением божественного скульптора, испорченным уверенным в собственном таланте вандалом. Татуировки на теле Феликса несомненно выглядели бесподобно и завораживающе, они были выполнены по истине выдающимся татуировщиком времён их молодости, но у Хёнджина абсолютно всегда чесались руки выдрать каждый сантиметр чернил из-под бархатной кожи, как будто они претендовали на тело его ненавистного или что-то в этом роде. Живот Феликса был расслаблен и из-за этого был сравним с мягкостью шелковых простыней и зефиром, в отличие от тех моментов, когда он был напряжён, но в таком милом виде его хотелось разорвать зубами только сильнее. Хёнджин, вспоминая, как недавно прострелил ему кишки дробовиком, ещё больше захотел прикоснуться к его животу, но он знал, что в таком случае действительно отправится плавать с русалками, и, скорее всего, на самое дно. Ладно, он обязательно сделает это позже. На груди он не мог долго останавливаться, а на шее уж тем более, потому что клыки при виде этих частей тела выпускались чисто рефлекторно. Здесь не было никакого другого желания, кроме как кусать, раздирая вены в кровь, и наполняться чужой ненавистью, и противостоять ему было достаточно сложно. Тут Хвану не могли помочь никакие самоконтроль и сила воли. От одного взгляда на острые молочные рёбра, на похожие на две ягодки малины соски, на эту длинную изящную шею с её отчаянно ландышевой просвечивающей вены кожей бросало в голодную дрожь. Хёнджин не раз замечал, что это вселяло в него дикость, поэтому он сразу перескочил на лицо, как будто, если бы он не отвёл взгляда от этого опиумного плода из плоти и крови, неминуемо случилось бы что-то плохое. И оно, скорее всего, правда случилось бы. Лицо Феликса не выражало больше никаких эмоций, в отличие от того, как оно сгустком тучи хмурилось минутами ранее. А ведь своими тягостными размышления этот прохвост так и не поделился. Хёнджин это запомнил и собирался припомнить при удобном случае. Он несколько минут гипнотизировал практически неморгающие глаза Феликса, пока не заметил, что в светлых волосах того копошилась парочка пушистых пухленьких шмелей, словно в широком цветочном поле, пока он продолжал читать книгу, не обращая на них внимания. Неудивительно, что они слетелись на него, ведь Ли как обычно благоухал всеми возможными созданиями Флоры. Хёнджин начистоту не мог вспомнить, был ли это у его ненавистного парфюм или просто его запах сам по себе. Феликс был воплощением смерти и жестокости, но пах он чистой невинностью и прохладным летом. И сейчас он совершенно не был похож на кровожадного вампира, скорее на прекрасную, манящую пойти за собой в глубь леса фею или нимфу. — Не боишься, что лесные нимфы примут тебя за своего? - по-светски, как бы между делом, пока сравнение ещё не ускользнуло от него, пролепетал Хёнджин, аккуратно прогоняя шмелей с блондинистых волос и заправляя прядку за покусанное им ранее ушко. — А что же мне их бояться? Уйду от тебя жить с ними, и будет мне счастье. Подожди… я что слышу комплимент? Что за внезапные нежности? - брови Феликса самопроизвольно изогнулись дугой. Нежность со стороны Хёнджина не особо вселяла в него ужас, он знал, что Хёнджин может прибегать к такому, когда ему что-то нужно или когда ему особенно скучно, ведь обольщение было одним из лучших его талантов. Однако каждый раз, когда Хван начинал сыпать своими притворными ласками, а не разного рода оскорблениями, это действительно заставляло Феликса обратить внимание. Игнорируя вопрос супруга, Хёнджин молчаливо уставился в зелёную даль, подражая его отстранённому поведению. Мол, сам разбирайся, что со мной, своего я уже добился. Феликс закатил глаза, ему хотелось бы бросить какую-нибудь колкую фразочку, но вместо этого он поднялся с травяного покрывала и ловким движением подобрал с него свою блузку, начиная одеваться. Хван снова уставился на него, въедаясь взглядом в каждую клеточку холодной кожи. На сказочном лице Феликса расцвела хитрая ухмылка, и, облачаясь в брюки, он специально развернулся к нему задом, медленно натягивая ткань на бёдра. Когда он развернулся обратно, Хёнджин уже поправлял на себе одежду и почти что уходил. Ли еле сдерживался, чтобы не рассмеяться. Это обиженное поведение его ненавистного всегда было в высшей степени забавным и носило для него развлекательный характер. Догнав его, Феликс раскрыл над ним и собой широкий зонт, потому что вероятность быть пойманными солнцем по пути домой была высока, ведь после ночного купания они засиделись в тени деревьев аж на несколько часов.

***

— Ты долго тянуть будешь? - зайдя в спальню, Феликс кокетливо вытянулся руками к потолку, через плечо с прищуром заглядывая на Хёнджина. - Я думал, ты ещё на пороге на меня накинешься. Или ты опять обиделся? — Чего? - с вопросом на лице Хван уставился на него, якобы не понимая, о чём речь. — Не прикидывайся идиотом. Мне казалось, ты хочешь меня трахнуть, - плавными движениями приблизившись к нему, Феликс склонил голову в бок, сверля своего несчастного глазами, блестящими сотней острых мечей. — Хах, мало ли что тебе там показалось, - прислонившись к стене позади себя, Хёнджин пытался с насмешкой наигранно отмахнуться от своего мужа, который явно был в хорошем расположении духа в отличие от той задумчивости в лесу. — Ладно ты хоть прикидываешься, меня то за идиота не держи, - однако Феликс всегда был очень настырной личностью, и потому уже в следующий миг он прижимал Хвана к стене, обрывая ему все пути к отступлению, кроме пути с применением грубой силы. — Ликси, ты так хочешь, чтобы я тебя взял? Мне кажется, ты совершенно не знаешь, как нужно просить, - Хёнджин почти смеялся Феликсу в лицо, он резко развернул его и теперь уже сам грубо вжимал его в стену перед собой. — Ох, вот как, значит, хорошо, я понял тебя, - он сделал вид познавшего всю суть жизни. - Трахни меня, Джинни. Что ещё? Сказать «пожалуйста»? - с каждым словом его и так глубокий голос становился лишь глубже, как морская вода, и тише, как шёпот травы, а пышные цветочные губы — всё ближе и ближе к Хёнджинову ушку. - А достоин ли ты, чтобы я тебя просил, м? Своими фарфоровыми пальцами Феликс перебирал его чёрные волосы на затылке, удерживая их обладателя на месте. Он вжимался бёдрами в чужие, пока без особых намёков на возбуждение, но он знал, что ждать этого долго не придётся, стоит лишь начать действовать. Хёнджин же, как будто оторопевший от того, что этот хитрец несвойственно для самого себя действительно начал просить его, стоял и не спешил что-либо предпринимать. Язык Феликса шаловливо скользил по его ушной раковине, исследуя завитки и сменяясь зубами на кончике ушка. Острые ногти его насмешливо царапали Хёнджину шею, а сладкий аромат лилий и жасмина вгрызался в переносицу, без раздумий выжигая её, словно дорожки кокаина. Он не должен был чувствовать холод, но тот, как будто неугомонный хищник, хватал его за загривок. Хёнджин ощущал себя в руках смерти. — Ну, же, Джинни, чего ты встал как вкопанный? Тебя слух подводит? - специально обдав его кожу своим ледяным вздохом, Феликс нечеловеческой хваткой вцепился в его плечи, прижимаясь теснее. - Похоть, дымящаяся в твоих глазах, такая липкая, приторно и до безобразия сладкая, словно испорченный мёд, ты покрыл меня ей полностью, - Феликс просто шептал, пытаясь слить, как расплавленный металл, их тела воедино, а у Хёнджина уже закатывались глаза и подкашивались ноги. Наваждение — хотелось отмахнуться от него, как от тумана, летящего в лицо, но он не мог. - Пока мы сидели в чаще, твои грязные мысли оскверняли всё живое вокруг нас. Я же вижу, чего ты хочешь. Возьми меня. Выеби меня, как эти мерзкие мохнатые псины своих самок, когда те текут, у них так сносит крышу, - стоило Феликсу только заглянуть в глаза Хёнджина, как это стало последней каплей, отправной точкой перед полётом в безвольное рандеву. - Просто трахни меня как хочешь. Или ты ждёшь разрешения? - пальчиками Феликс заскользил под рубашкой своего ненавистного, обводя его ключицы по контуру и невесомо расстёгивая верхнюю пуговицу. - Как на тебя не похоже. И всё-таки ты так слаб и никчёмен предо мной, даже слова сказать не можешь. Ты ничтожество. Грязь на моих туфлях. Червяк, букашка, пылинка. Самая ненавистная мною амёба. С каждым словом его Хёнджин начинал опускаться всё ниже, вставая на колени. Вампирский гипноз не мог действовать на вампиров, но как ещё описать свои ощущения, Хван просто не знал. Голос Феликса будто звучал везде и нигде одновременно, Хёнджин слышал его даже в поджилках, и всё его существо не имело иного выхода, кроме как обратиться самим слухом, внимая каждому вульгарному слову, слетающему с губ его мужа. Мурашки заставляли верхний слой кожи подпрыгивать в онемении будто от холода. Отупление слоями стекало с тёмной макушки Хёнджина по его плечам, его тело будто не принадлежало ему больше, он готов был сделать всё, о чём Феликс только попросит, но от осознания этого не бросало в злость, а почему-то становилось лишь более крышесносяще. — Да, вот так, - Ли огладил его подбородок своей мягкой рукой, заглядывая своими безумными глазами в другие, ненавистно одержимые. Обе руки Феликса держали его за лицо, чтобы Хван смотрел только вверх на него. Хёнджину больше не нужны были слова, он абсолютно точно знал, что делать. Он хотел это сделать. Пуговица на штанах Феликса отлетела в сторону, когда Хван попытался остервенело дёрнуть их вниз. — Фу, как грубо… - с бесконечной гадостью хихикал Ли, наблюдая за ним. Справедливости ради стоит сказать, что он тоже был уже чересчур взбудоражен. Хёнджин одним движением стянул с него брюки. Неожиданно лёгкий, словно фальшивый, сотворённый эфирной пустотой поцелуй опустился на шёлковую кожу Феликса над тазобедренной косточкой с левой стороны бедра. Хёнджин очертил кость языком и чувственно вцепился другим уже непомерно страстным поцелуем в низ живота, и его супруг довольно замычал. Обведя руками напряжённые бёдра, Хван яростно сжал их на упругих ягодицах, и пальцы Феликса ощутимо сильнее заёрзали в его тёмных волосах. Хёнджин самозабвенно кусал и посасывал атлас его кожи, словно зачарованный, молящийся перед святыней. Феликс облокотился спиной на холодную стену, с искушением облизывая губы. То, как Хёнджин, стоя на коленях, всецело уповал на него, возбуждало в Ли все его властные стороны. Он ощущал, как в груди его бурлило пузырящееся нечто, пожирая сахарные рёбра и пустую без мёртвого сердца полость внутри. Мозги его начинали плавиться, полыхая мрачным огнём. Хотелось ругаться неимоверно, но вместо этого Феликс, одной рукой удерживая голову Хёнджина на месте, другой взял собственный уже возбуждённый член и направил его ему в рот. Хёнджин без сопротивления принял плоть, скользящую вдоль его языка, и с силой вцепился пальцами в чужие бёдра, проталкивая ствол до упора в собственное горло. Феликс сладко замычал, выгибаясь в пояснице и толкаясь тазом вперёд. Прикрыв глаза, Хёнджин с каким-то забвением в своей голове двигал ею в ритм безумной симфонии их с Феликсом ненависти друг к другу, которой был пропитан воздух в их комнате от и до. Ровные брови Ли изламывались от удовольствия, он крепко зажмуривал глаза, кусая свои губы до крови. Хёнджин двигал головой не очень быстро, но так, что было очень хорошо, и Феликс не мог противостоять желанию толкаться ему навстречу. Хван под действием до сих пор непонятных ему чар позволял своему ненавистному впиваться в себя острыми ногтями и почти что вырывать волосы на своей голове. Ли, кажется, тоже ощущал что-то, что сводило его с ума не как обычно, он всегда был эмоциональным во время секса, но сейчас он выглядел так, будто ему всё это снится чудесным эротическим сном, а не происходит наяву. И Хёнджину было бы интересно посмотреть, как это закончится, однако чем больше Феликс кусал свои губы, тем сильнее Хван улавливал опьяняющий аромат его крови, и тем быстрее иссякало его терпение. Подхватывая Феликса и не давая ему и секунды опомниться, Хёнджин донёс и опрокинул его на кровать. — Хочешь поиграть со мной? - вальяжно вытягиваясь на постели, Ли соблазнительно улыбнулся ему. — Нет, Ликси, никаких игр сегодня, - смазывая пальцы и собственную плоть в эфирном масле, Хван склонился над ним с равнодушным лицом, проталкивая пальцы внутрь, чтобы смазать и там тоже. — Что, правда? Как жаль. Твоё умение портить мне настроение как всегда на высоте, поздравляю, - ожидая своей участи, о которой он так просил, Феликс был очень весел, хоть и играл несчастный вид. - С таким лицом, как у тебя, только могилы копать, знаешь. Ли не мог сдерживать себя от того, чтобы всячески не мешать своему супругу, пока тот совершал все свои приготовления и даже после их окончания. Он закидывал ему на плечи ноги, сжимая между них темноволосую голову, тыкал игривыми пальцами в плечи и грудь, и хихикал, чем бесконечно раздражал Хвана, с которого уже спало наваждение поклонения из-за всепоглощающей жажды крови. — Значит, не смотри на моё лицо, - и с этими словами и ухмылкой Хёнджин просто резко развернул его в покрывало. Не тратя больше время, Хван без особых усилий вошел в Феликса, притягивая его за бёдра повыше к себе и с ощутимой силой обхватывая их ладонями. Казалось бы, они трахались уже несколько столетий подряд, и их бессмертным телам должно было приесться такое развлечение, но это до сих пор оставалось лучшим способом выплеска своей ненависти друг на друга для них. Ли судорожно промычал, прогибаясь спиной и упираясь грудью в кровать. Хёнджин сначала плавно покачивал бёдрами, но спустя пару мгновений довольно сильно толкнулся. Концентрируясь на ощущениях каждой крупицей своего тела, Феликс покрывался лёгкими мурашками, подаваясь своей задницей ему навстречу. Позвонки на его молочной, сравнимой с заварным кремом коже топорщились, как бесполезные созвездия, выжженные на ночном полотне, и Хёнджину очень хотелось вырвать ему позвоночник прямо в эту же секунду, пока он двигался внутри. Из шейных позвонков он бы сделал себе простой незамысловатый браслет, окропленный предрассветной кровью и зачарованный на какое-нибудь лёгкое колдовство, из грудных — сварил бы суп, не сдирая с них мяса, поясничные он отдал бы ювелиру, чтобы тот сделал из них несколько перстней с драгоценными камнями, крестец бы сошёл для изготовления какой-нибудь фигурки прекрасной феи. А копчик, с копчиком он бы ничего не сделал, единственно только его оставив в первоначальном состоянии. Иногда брать его в руки, перекрывать меж пальцев, подносить к губам, целовать и вдыхать въевшийся даже в кости, до отвращения надоевший аромат цветов было бы замечательно. Но вместо этого всего, Хёнджин грубо касается кончиками пальцев самого первого выпирающего позвонка и с нажимом ведёт вдоль хребта вниз, заканчивая широким замахом руки и шлепком по упругой ягодице. Феликс скулит и жмурится, облизывая собственные губы. Жар и холод одновременно устраивают гонки на мётлах вдоль поверхности его кожи, бросая в дрожь и сталкиваясь друг с другом где-то во впадинке ключиц. Хёнджин пока что двигается не очень быстро, но каждый толчок практически подкидывает тело Ли на месте, отчего ему приходится цепляться за простыни, которые, не выдерживая напора его когтей, рвутся. Феликсу кажется, что и его кожа точно так же сейчас начнёт расходиться по швам от удовольствия, которое расходится по его телу дикими волнами, и тонущим в них голосом он просит: — Ещё глубже… — Без тебя разберусь, - но, судя по всему, Хёнджин не был настроен даже на самый короткий разговор. Грубо и нескромно заламывая его руку за спину, Хван почти что услышал её хруст. Честно, Феликсу нравилась эта жестокость до боли в груди, разрастающейся букетом метели и будоражащей ярости внутри. Она всегда была в их отношениях и была главной подружкой обоих женихов на их свадьбе. Ему было даже жаль, что Хёнджин до конца не сломал ему руку. Сам Хёнджин прекрасно знал об этом, но он не хотел давать ему всё, чего тому только захочется, балуя его такой щедростью, однако он всё равно стал входить до упора глубже, кусая бархатные пальцы на заломанной руке Феликса. На вкус они были как лесная трава со льдом. Пронзая указательный и безымянный клыками насквозь, Хван почувствовал дрожь расходящуюся по телу своего ненавистного и услышал его вымученный стон. Обручальное кольцо, залитое кровью, выглядело на руке Феликса так обыденно и очаровательно. Хёнджин не удержался и, пройдясь по всей длине пальца, собирая рубиновый нектар, провернул кольцо по кругу кончиком своего языка, натягивая руку на себя и изгибая её ещё сильнее, отчего со стороны Ли послышался скулёж. Не видя его лица перед собой, Хван мог лишь фантазировать, какое выражение оно принимало сейчас. Но он предпочитал не сбегать из реального мира, в котором стоны Феликса были подобны цветущей груше и осе, преследующей тебя в жару. Хёнджин точно знал, что брови его были устремлены ввысь, под глазами мраком их чувств растекалась из самых дорогих восков тушь, а губы были то широко распахнуты, то жестоко закусаны до ужаса жаждущими клыками. Лицо Феликса, получающего наслаждение, было давно уже высечено в его сознании. От этого тошнило. Феликс был всем для него, и это было настолько же отвратительно, насколько удивительно. Его до судороги в запястьях хотелось разбить, разрушить на кусочки, но Феликса было не сломить. Никогда. Он делал, что хотел. Он думал, что хотел. Он хотел то, что хотел. Хёнджин делал то, что Феликс хотел. Возможно, действительно всё, для чего он был рождён тьмой, это неизбежно стать исполнителем его желаний. И Хёнджин ненавидел его за это. Возможно, если бы Феликса не существовало в этом мире, ему бы так и не нашлось призвания. Он мог, конечно, стать художником, который рисует бесконечность, но какой от этого был бы толк, если самым живым на его картинах, каждую из которых не тая хотелось сжечь, выходил только его мёртвый муж. Без преувеличений они были созданы, чтобы ненавидеть друг друга целую вечность. Ускоряя темп собственных бёдер, Хёнджин склонился к плечам Феликса и безжалостно вонзил в одно из них свои иссохшие от жажды клыки, вдавливая его грудью в кровать. Ли оглушительно вскрикнул, разбивая на миллиард осколков пространство их комнаты. Теперь об воздух можно было порезаться, но к чему это, если у него уже есть тот, кто нанесёт ему пару увечий. Феликс был на грани от того, чтобы окунуться в своё проклятие с головой, но уже давно обезумевший Хёнджин потянул его на себя, заставив принять вертикальное положение и отпустив почти сломанную онемевшую руку, которую Ли сразу же запустил назад в его густые тёмные волосы, игнорируя быстро затихающую боль. Скользя руками по его напряжённому животу и груди, Хван оставлял кровавые полосы ногтями, и Феликсу ничего не оставалось, кроме как ловить приход с закатывающимися глазами и стонами, непроизвольно слетающими с его пионовых губ. Скрытая от солнечных лучей комната, задымляясь, полыхала каким-то почти ритуальным костром. И действительно чувствуя тот жар, который они сами сотворили, Феликс и Хёнджин ощущали, как сгорают заживо. По мере того, как Феликс сжимался всё сильнее и сильнее, Хван понимал, что тому осталось не очень долго. Он обхватил его возбужденный до предела член и почувствовал, как того без остатка сожрали мурашки. Стиснув зубы и обхватив руки Хёнджина своими, как последнее своё спасение, хотя это и было его гибелью, Феликс запрокинул голову на его плечо, прерывисто мыча. Упускать возможность в виде такой открытой и соблазнительный сейчас шеи было бы самым настоящим кощунством, поэтому Хван не долго думая с остервенением вгрызься в неё. С громким стоном Феликс превратился в землетрясение, и Хёнджину пришлось сжать его в своих руках с невозможной силой, чтобы удержать эту дрожь в пределах их кровати. — Блять, бля-ять, - кончая, он изодрал Хвану все руки, за которые держался. - Сволочь ты последняя, Джинни. — Ну-ну, только после тебя, - слизывая со своих губ его морфическую кровь, Хёнджин сделал несколько мощных последних толчков прежде, чем излиться тоже. Рухнув на кровать, Феликс блаженно прикрыл глаза от послеоргазменных приливов удовольствия, смешанных с чувством голода. Он действительно давно не ел, а Хёнджин только что безбожно покусал его и не один раз. Просьба принести крови почти слетела с его губ в тот момент, когда в одну из его ягодиц впились острющие клыки. — Блять, Хёнджин! - с силой лягнув его ногой, Феликс перевернулся, грозно выстреливая взглядом. А Хван, сытый и довольный, нахально засмеялся во весь голос на зло удивлённому супругу, обнажая свою окровавленную пасть. Не выдержав, Ли пнул его в грудь, но тот не пошатнулся и продолжил хохотать. - Ты идиот? Однако вместо ответа неожиданно заведённый Хёнджин схватил его за щиколотку, с некой дикой хищностью притягивая ближе к себе и кусая уже за ногу. В мычании Феликса перемешалось удовольствие с раздражением. Ему нравилось, когда Хёнджин кусал его, но такое весёлое его поведение было беспощадно и откровенно жестоко, когда он просто оставлял своего мужа голодать в то время, как сам только и делал, что без конца пил его. Но, кажется, самому Хёнджину так не казалось, потому что, уверенно придавив Ли к кровати, он вцепился клыками уже в его бедро. Глаза его явственно светились полем опиумного мака, отравляя и одурманивая, несмотря на то что в комнате было не так уж темно. Феликс тихо застонал, пытаясь отодвинуть от себя его назойливую голову, но Хёнджин перемётывался с одного места на другое, судя по всему, войдя в экстаз. — Да твою мать, ты что, совсем из ума выжил? Ты меня сейчас оставишь совсем обескровленным, - отпихиваясь уже всеми ногами и руками, Ли откровенно начинал злиться, хоть укусы в области бёдер и были чересчур приятными. — А мне казалось, ты всегда хотел, чтобы я съел тебя живьём, - передразнивая его манеру, с которой Феликс говорил до всего того балагана, что они учудили на кровати, пролепетал Хёнджин, показательно несчастно заламывая свои брови. — Хёнджин, ты просто высасываешь из меня всю кровь, а не ешь меня, прекрати страдать ерундой. Лучше, принеси мне пакет, - возражал Феликс, хоть уже и не особо сильно сопротивлялся. Однако Хван, овладев в совершенстве навыком актёрского мастерства, делал вид, что не слышит его больше. Не жалея своего ненавистного ни секунды, он вонзил клыки в его левый бок, терзая кожу такого всегда манящего к себе живота. — Ай! Блять, Хёнджин, ну, ты ёбнутый, нет? Отвали! - брыкаясь, вопил Феликс, абсолютно придавленный к кровати. — Ликси, ты мазохист до мозга костей, признай, что тебе нравится, когда я издеваюсь над тобой, - довольно облизываясь, Хёнджин растёр кровь с пока не затянувшегося укуса по крепкому животу. — Как же я тебя ненавижу, - последнее слово потонуло в соприкосновении их губ. Придавив руки Феликса к кровати по обе стороны от него, Хёнджин, нависая над ним, кусал и облизывал его кошмарно вкусные, как сырое мясо, губы. На половину обессиленный Феликс мычал в поцелуй, в котором чужие клыки снова раздирали ему кожу. У него ещё оставались силы на сопротивление, но он не делал этого, просто потому что на самом деле действительно не хотел. Хёнджин был прав. И то, как он сжимал сейчас его запястья до онемения в них, Феликсу было по нраву. — Отпусти меня, я сам схожу, раз ты такой невозможный, - приподнимаясь на локтях, Ли пытался спихнуть с себя Хвана, чтобы подняться, но тот в ту же секунду ловко встал и вышел из комнаты. Наконец-то добившись своего, Феликс улыбнулся сам себе. Конечно, кто Хёнджин такой, чтобы противостоять ему слишком долго. Ему просто повезло, что такой бриллиант, как сам Феликс Ли, позволил ему находиться поблизости, говорить с ним и делать все те вещи, которые они делали. Хван был одурманен им, Феликс уверен. Только такой безнадёжный экземпляр, как он, мог с радостью принять предложение о питье крови друг друга, предложение о свадьбе и предложение о съедении Феликсова чёрствого сердца. Феликс вил из него верёвочки, и даже сам Хван не мог этому противостоять. — Ой, кажется, пролилось… - сбивая с него спесь тщеславия, Хёнджин привлёк его внимание тем, что нарочно пролил на себя пакет с кровью и продолжал проливать остатки. Рубиновое золото плавно стекало по его красивому обнажённому телу, как мокрые мазки на холсте, огибая бесподобно сложенные мышцы на груди и животе и багровея на сильных, таких аппетитных бёдрах. — Какая же ты скотина… - смотря на него снизу вверх всего окропленного кровью, Феликс понимал, что давно не испытывал такого сильного голода, нещадно разворачивающегося в глотке с душащей её силой. Кажется, Хёнджин просто испытывал его терпение, иначе как было объяснить его притворно виноватое лицо и ухмылку, пронзающую его после. Ли неумолимо хотел стереть её в порошок, желательно раз и навсегда, желательно собственными зубами. — Что такое? Уже не голоден? - обмакивая собственные пальцы в оставшуюся в пакете кровь, Хван поднес их к губам Феликса и, размазывая вокруг, раздвинул их, забираясь ему в рот. - А мне казалось так вкусно, жаль, пропадёт зря. — Да иди сюда уже, - смотря на него глазами, почти вслух говорящими «как же ты мне надоел», Ли потянул его за руку к себе на кровать, чтобы слизать всю пролитую кровь.

***

С первого холста на него, развернувшись в пол-оборота, смотрел юноша, принявший облик самого змея-искусителя. Небольшие руки его со скульптурными пальцами и синими омертвевшими ногтями отрешённо держали надкусанное яблоко, блестящее багряным цветом и излучающее таинственный свет, означающий его особенность. Это точно было не обычное яблоко, но прожигающий насквозь взгляд юноши отражал абсолютно апатичное отношение к этому плоду в своей руке и полную заинтересованность в смотрящем на него. Широко распахнутые глаза с длинными накрашенными ресницами обжигали своим холодом и одновременно с тем разводили пожар в душе. Светлые, как сливочная глазурь, волосы лежали на его плечах, одетых в накрахмаленную белую рубашку с чёрным пышным бантом на воротнике. Вид его был подобен тем хищникам, которые не выглядят пугающе, но ты не можешь их не бояться. Вторая картина пронзала до дрожи даже самого мёртвого из мёртвых. Прибитая к стене гвоздями величественность, ни капли ими не сдерживаемая, растягивалась в безумной улыбке, убивающей своей красотой и высокомерием, а горящие охотничьей охрой глаза отпечатывались в сознании до скрежета в онемевших извилинах. Острый, как жало скорпиона, на вид и на вкус прищур этих глаз обещал — от него нигде не скрыться. Разбитые в мясо запястья, разжёванные агонией, были словно веточками отцветающей сливы с опадающими с неё кровавыми лепестками. Роскошная сорочка, усеянная рюшами, была зверски изорвана, как и струящиеся по худым ногам брюки, в нескольких местах, практически не скрывая стройного тела. Кровь багровыми пятнами была произведением искусства на ней, и завязанная вокруг тонкой шеи чёрная атласная лента шептала о том, что он себя сдерживает только ради того, чтобы его запечатлели красками на этом холсте, увековечив его непревзойденное величие. Последний, третий, портрет он писал уже по памяти. Энергия доминирования, заключённая в рамки холста, кажется, стремилась захватить его, пробиваясь даже сквозь них. Глядя на эту картину, нельзя было не почувствовать себя придавленным не только этим юношей, но и самим роком судьбы, повинующим исполнять его волю, словно слепо влюблённый раб. Сильные руки с ярко выраженным в них господством были словно устремлены на смотрящего, сжимая его за хрупкую шею, держа её в своей безграничной власти. Веснушки сверкали алмазной пылью на щеках этого хищника, ослепляя и не давая возможности сопротивляться ему. Язык его проходился по голодным, острым куда больше, чем острие кинжала, клыкам, и кровь, словно драгоценное украшение, растекалась вокруг ухмыляющегося рта. А глаза его без прикрас превратились в лучи закатного, но всё ещё такого смертельного солнца. Тут не то что двигаться не получалось, здесь оставалось только надеяться на то, чтобы остаться в своём уме. Сам же герой этих картин, свернувшись клубочком, якобы дремал на коленях своего художника, воображая себя маленькой капризной кошкой, которая ни за что не встанет и будет вести себя недовольно, если её ненароком разбудят. Иначе Хван это описать не мог, потому что он попытался уже один раз. Хёнджин сидел в своей мастерской, раздумывая над своими картинами и будущими планами, когда безбашенный вихрь в лице его ненавистного ворвался к нему и чуть не перевернул всё вверх дном. Хёнджин был точно уверен, что это психоз ведьминого проклятия, потому что Феликс носился как угорелый, что-то нашёптывая самому себе и с этого же смеясь, а потом и вовсе начал мяукать. Его, конечно, никогда нельзя было уличить в излишней адекватности, но даже для него это было чересчур. Поэтому, когда он успокоился, Хёнджин решил особо не прогонять его и ещё раз взглянуть на свои картины. Образ спящего на его коленях Феликса шёл в сильный разрез с ним же на этих холстах. Его глаза были умиротворенно закрыты, а янтарные губы в невинной манере приоткрыты, и даже привычно заострённые черты лица были всё равно, что мягкий зефир. Возможно, он действительно заснул. Хёнджин запустил пальцы в его переливающиеся от пламени горящих свечей светлые волосы, и те сразу шёлковым потоком утекли сквозь них. Сейчас Феликс был точно ангел, но это всегда было обманчивым впечатлением, ведь все эти кровавые и прекрасно безумные моменты, запечатлённые Хваном кистями и маслом, были точным повторением реальности. Его с первого взгляда мягкая и чарующая внешность была прикрытием для кровожадного монстра внутри. Хотя не стань Феликс вампиром, возможно, он действительно был бы внутри таким же, каким был снаружи. Хёнджин знал, что он не хотел становиться вампиром, но каким Ли был до своего рокового дня, тот сам совершенно не помнил. Однако в любом случае при ином раскладе Феликс был бы уже давно мёртв. Хёнджину было интересно, как сложилась бы его существование тогда и сложилось бы ли оно вообще. Ведя пальцем по остроконечному ушку, Хван неожиданно для себя разбудил своего супруга. Ли открыл глаза, осматриваясь насколько ему позволял круг обзора, и, судя по всему, не торопился ни вставать, ни как-либо двигаться. Подвисая взглядом на своём ненавистном, он с некой хитринкой улыбнулся, но в ответ получил лишь щелбан в лоб. — Зануда… — Пришёл в себя наконец? Ты мешаешь мне, если честно, - обводя взглядом потолок, Хёнджин сделал максимально отстранённый вид, показывая, что он только и ждёт, когда его муженёк, как минимум, соизволит слезть с его колен. — Мм, хочешь нарисовать очередной портрет меня, Хённи? - но Феликс совсем не собирался уходить, он только растянулся во весь рост на нём, свешивая ноги через подлокотник и устремляя взгляд на горы холстов, устремляющихся к потолку, на каждом из которых был он. Интересно, почему Хёнджин выбрал именно эти три. Картины, стоящие сейчас перед ними по временным меркам относились ближе к началу их «общения». - Старичок Джинни заскучал по прошлому? Феликс не спрашивал, как он тут оказался, что произошло и что он делал во время своего психоза. Хёнджин тоже ничего не говорил об этом. Такое было у них негласное правило. Всё было понятно и так, провалы в памяти Феликса говорили сами за себя. Поэтому он всегда интересовался чем-нибудь другим, и сейчас он, сделав наигранно печальное лицо, выжидающе смотрел на Хёнджина. Широко распахнутые глаза его не отличались от нарисованных, и, сравнивая их, Хван не мог не отметить свой талант. — Только если по прошлому, в котором я сжигал тебя на солнце. Довольно хихикая, Феликс по привычке уткнулся носом в его шею, вновь являя надоедливость и приставучесть, как одни из самых главных и преуспевающих своих качеств. В плане обращения Ли не был обычным вампиром, благодаря усилиям своего дяди, сжечь его на солнце было недостаточно, чтобы убить, но это могло стереть его в порошок лет на десять точно. Когда Хёнджин впервые сделал это, он был в восторге, но выражение, которое приняла его физиономия при случайной встрече с Феликсом через тринадцать лет, было бесценно. Такого крупного разочарования Ли, кажется, не видел ни разу за всё своё существование, и он с упоением питался этой эмоцией тогда, как самой вкусной кровью на свете. — Так приятно знать, что я до смерти осточертел тебе, когда ты сидишь в окружении сотни моих портретов, написанных твоей же собственной рукой. Ты так романтичен, - проходясь острыми ногтями по его шее, Феликс ехидно улыбался. Хёнджин не видел этого, но он был уверен. - Хочешь, я тебя нарисую? Со всем моим отвращением и неприязнью к тебе, мой безобразный. — Избавь меня от этого. Знаю я, как ты рисуешь… — Тогда напиши наш общий портрет, ты ещё никогда такого не делал, - с какой-то почти живой беззаботностью болтая ногами рассуждал Ли. - Точно! Я придумал, пусть это будет картина, на которой я держу твою отрубленную голову. — Знаешь, когда к тебе приходят идеи, лучше держи рот на замке, - обречённо закатывая измученные глаза, Хёнджин стерпел очередное хихиканье и даже то, что его грубо притянули и с жаждой и остервенением поцеловали в вишнёвые губы. Скрывать было нечего, они действительно стали мягче по отношению друг к другу, но это всё ещё была не любовь. Нет, они не верили в любовь, её существование было большой ложью для них обоих. Любовь всегда имеет свойство заканчиваться, как бы люди ни пытались придать ей образ чего-то святого и нерушимого. Люди сначала клянутся в вечной верности, а потом они всегда расстаются либо просто перестают любить друг друга, никуда не уходя и продолжая отравлять друг другу воздух. Но ненависть, связывающая их, была самым глубоким и искренним чувством, пожалуй, за всё их существование в нечистых телах. Они могут поймать самих себя ещё на самых разных ощущениях касательно друг друга, но то, с чего всё началось, будет с ними вечно и уйдёт вместе с ними, когда вечность кончится. — Феликс, что это было? - внезапно подал голос Хёнджин спустя несколько минут рваных поцелуев, разрезав тем самым тишину, от которой даже картины вот-вот готовы были начать говорить. — Когда? - самого Ли, кажется, это не особо волновало, если судить по тому, как безучастно он перебирал пальцами воротник чужой рубашки. — Когда ты унижал меня, а я, как зачарованный, опускался перед тобой на колени. — Недели две прошло, настолько понравилось, что до сих пор не отпускает? Джинни, просто признай, тебе нравится унижаться предо мной, - переместив аккуратные пальцы с воротника на подбородок Хёнджина, Феликс повёл ими по контуру его челюсти, с самодовольной улыбкой смотря в глаза. — Отвечай нормально, - но Хвану нужен был ответ, он давно заподозрил что-то, за сто лет сложно было не заметить изменений в собственном восприятии и иногда изменяющемся состоянии. Он не спрашивал ничего раньше, но сейчас ему хотелось знать точно. Схватив Феликса за запястье руки, которой тот уже нарочно надоедливо теребил Хёнджина за нос, он потянул его на себя, оказываясь с ним лицом к лицу. — Джинни, Джинни, глупый малыш Джинни, - с каждой секундой искрящаяся лукавством улыбка расползалась по лицу Феликса и в глазах его всё явственнее. - Как думаешь, когда моё сердце внутри твоего тела, кому что принадлежит, моё сердце твоему телу или твоё тело моему сердцу? Конечно. Конечно, разве могло всё быть так просто. Разве Феликс мог не взять и не провести его по-крупному в который раз. Он всегда любил вводить его в заблуждение, устраивать подлянки и обводить вокруг собственных пальцев, и это предложение съесть его сердце было не чем иным, как очередной уловкой его гениального мозга. Феликс всегда знал, где Хёнджин находится, мог почувствовать то, что чувствовал он, и соответственно мог повлиять и на его ощущения тоже. Как можно было не догадаться об этом сразу. Он слепо поверил, что заполучит Феликса себе в собственность, и был бездумно рад, вырывая собственной рукой его ледяное сердце из его холодной груди и поглощая его с истинным наслаждением, не видя даже то, какой довольной была улыбка на лице этого плута в тот момент. И теперь, сидя в комнате, сверху донизу заполненной портретами Феликса, с его сердцем внутри себя и с ним на своих коленях, Хёнджин не чувствовал ни злости, ни стыда, ни жалости. Теперь он чётко понимал, что их борьба закончилась и победителем в ней далеко был не он сам. Что ж, он вполне мог смириться со своим поражением, а мог начать совершенно новую борьбу. В любом случае, в их вечности хватит времени и на то, и на это.