Mascara

Шаги, словно звон морозной капели, эхом раздавались по одинокому склепу, убивая тишину, с величием царствовавшую здесь пару десятков лет. Хёнджин не торопился, его шаг был спокойным и размеренным, лёгкий ветерок от его походки нежно трепетал лепестки коридора белоснежных цветов. Подойдя к закрытому крышкой гробу, одиноко стоящему прямо посреди просторного зала, он осторожно прикоснулся к золотым витиеватым узорам, ощущая их холод кончиками пальцев. Без особых усилий сдвинув препятствие, Хван опустился рядом, беспристрастно заглядывая в лицо мертвеца. Умиротворенное, холодное лицо, цветом практически арктический снег, скулы острые, словно сколотый лед, губы цвета фиалки. В нём не было ни единого признака жизни, ни кратчайшего её дыхания, никаких эмоций, никакого движения. Мраморная фигура, вечная статуя, с отпечатанной на ней тишиной. Прекрасное, неповторимое, никем и ни за что, лицо, наполняющее его грудную клетку привычной ненавистью — чем-то, что устраивало погром внутри при каждом косом взгляде, чем-то, что слепым зверем вставало на дыбы под сердцем. Не заметив, как сам застыл, рассматривая вампира напротив, Хёнджин протянул руку, осторожно касаясь идеально лежащих волос. Им не нужен был сон. Но это не отменяло того факта, что иногда они могли провалиться в него от смертельной жажды или обыкновенной скуки. Феликс любил прибегать ко второй причине. Однако это вряд ли было похоже на обычный сон. Он впадал в состояние комы на несколько лет, чаще на двадцать или чуть больше. И всё это, когда ему действительно становилось до смерти скучно, когда ему надоедал привычный уклад вещей и общество, либо же когда ведьмино проклятье слишком давило на разум, но в этом он не спешил признаваться. Ему хотелось посмотреть, как изменится мир спустя большое количество времени, но не хотелось ждать, хотелось узнать, что произойдет в его отсутствие, но не хотелось за этим наблюдать. Однако в этот раз он проспал уж слишком долго. Хёнджин никогда не будил его до этого, кто знает, чем это могло обернуться, но вот прошло уже около пятидесяти лет, а этот ублюдок так и не планировал просыпаться. Хёнджину становилось скучно без его надоедливого присутствия. Легкое прикосновение к виску, и мир схлопнулся, переродившись вновь. Его безумие очнулось. Его персональный ад, взмахнув черными как смоль ресницами, открыл свои янтарные, высасывающие душу глаза. Его кошмар и проклятие до скончания веков, до конца смерти. Его истерзанный в душе вестник апокалипсиса. Полные сил после сна, его глаза горели ярче, чем на солнечном свету, с неподдельным вниманием изучая лицо напротив. Спустя долю секунды они слегка, еле заметно изогнулись в озорстве. Спустя ещё мгновение его мертвенное, немое лицо наполнилось привычной хитростью, а губы чуть дрогнули в едва различимой улыбке. С нехарактерной нежностью, которую можно было бы оправдать затуманенным после столь долгого сна разумом, он прижался щекой к руке Хёнджина, застывшей у его лица, и зевнул, наконец совершая хоть какое-то движение конечностями и потягиваясь с молниеносным хрустом во всех частях своего тела. Взгляд Хвана выражал всё и сразу, отчего был дурацким и нечитаемым. Чтобы унять своё зарождающееся раздражение от этой поистине невыносимой физиономии, Ли схватился за воротник его одежды своими когтистыми руками и потянул к себе в гроб, припечатывая неозвученные мысли поцелуем ледяных губ. Хёнджин подался вперёд, перегибаясь через стенки гроба вслед за ощущением, не позабытым им за эти пятьдесят лет. Нет, такое нельзя позабыть даже через вечность. Упрямые и настойчивые губы Феликса сжимались от голода на его собственных губах, и ему пришлось вступить с ними в бой, чтобы не остаться просто добычей. На лице Феликса проскользнула тень улыбки, и его неуловимый язычок, словно лесной хищник, выбрался из своего темного логова, ныряя в чужой рот. Всё, Хёнджин был готов, ни сопротивления, ни контроля над ситуацией. И теперь, когда он был так уязвим и дезориентирован, пульсирующие от жажды клыки Феликса клацнулись на его нижней губе. Янтарные глаза самопроизвольно закатились назад, подергиваясь от удовольствия с каждой капелькой стекающей в глотку. Это определенно стоило его возвращения назад в этот бренный мир. В терпеливом ожидании и с принятой участью, Хёнджин замер на месте. Он ожидал этого. Это было ясно, как день. Однако, признаться честно, и у него от этого по позвоночнику поползли мурашки, столько лет прошло, но что-то никогда не меняется. Через долгих пару минут, Феликс оторвался с довольным урчанием и отпустил Хвана, словно использованную игрушку, вновь потягиваясь с ощущением сладкой жизни на языке и истомой в костях. — Какой век? - мягко пробормотал он, словно птенец в родительском гнезде, а не живой труп в гробу. — Двадцатый, - ответил Хёнджин, безотрывно наблюдая за ним. - Близится к концу. Удивление совершенно не тронуло Феликсова лица. Он заснул в этом же веке, поэтому, кажется, совсем не осознавал, сколько лет прошло. Хотя Хёнджин уверен, что для него все эти годы, проведенные в абсолютном небытие, ничего не стоят. Однако он даже не представляет, насколько сильно изменился мир. — Ну что там, мир уже готов открыть культ в мою честь? - закинув одну ногу на вторую, Ли принялся деловито покачивать ею в воздухе. — Все ненавидят тебя, Феликс… — Замечательно, значит, помнят. Приятно знать, что я всё ещё кошмар в чужом уме, - довольно ухмыльнувшись, Феликс провел кончиком пальца вдоль Хёнджинова носа. - Ах, представляешь, прямо перед пробуждением мне, кажется, снился сон. Я сижу за уродливо длинным столом с кучей кровососов-придурков по бокам, а напротив ты. И моё желание прикончить тебя так сильно, что обжигает сердце, а твой взгляд такой холодный, что аж тошнит. Почти эротика. Показательно облизнув губы, Феликс поманил его к себе указательным пальцем. Хёнджин мог бы повестись на эти милые разговоры об их прошлом, если бы не мысли, клубившиеся словно змеи, в его голове. Он не знает, как подобрать слова. По какой-то причине не может выпалить всё в лоб. Это слишком сложно, слишком много всего нужно рассказать, слишком долго объяснять. Видя безобразно скучное замешательство на лице Хёнджина, Феликс оскорблено выгнул бровь и закатил глаза. Он только проснулся от такого долгого вампирского сна, а эта скотина уже портит ему всё веселье, кто бы подумал… — Боже, что на тебе надето? - скользнув взглядом ниже, Феликс вдруг резко сел в своем гробу, пребывая в явном шоке от увиденного. На Хёнджине была какая-то рвань от крестьянской робы и жакет из кожи, а на ногах неизвестная ткань грязно-синего цвета, словно он валялся на дороге. - Что за безвкусные тряпки? Ты сидишь в тюрьме? Ты в рабстве? Кто тебе это дал? Кто заставил тебя это надеть? Мой муж не может ходить в этих ужасных лохмотьях! Сейчас же скажи мне имя портного, я..! — Феликс, нам нужно серьезно поговорить, - слегка отстраняя от себя схватившие его за купленную почти за тысячу евро кожаную куртку руки, чтобы они не начали сдирать с него одежду, Хёнджин сглотнул, готовясь к худшему. Это будет нелегко.

***

Он так и знал. Феликс так и знал, что этим всё закончится. Его межбровная складка превратилась в олицетворение непринятия этого нонсенса и абсурда, но он, к собственному несчастью, мог поверить в произошедшее. Что ещё можно было ожидать от его слабых, никчемных и убогих сородичей, от этих сраных соплежуев, трясущихся над чуждыми для всего их рода, выдуманными и вдолбленными в их слабые головы совершенно неизвестно кем благородством и высокой моралью, которые теперь же их и погубили. Да ещё как? Абсолютно добровольно! Это было просто немыслимо. Спустя века неоспоримого величия и практически безмятежного господства они просто передали власть, уступили человечеству, уничтожили собственное наследие, попрятавшись по углам, как жалкие крысы, или скрываясь среди людей, которые за такой широкий жест от своих благодетелей их же ещё и в опасных тварей записали, изгнав отовсюду. Тупые, наивные идиоты, вскидывавшие руками с речами о том, что «они ведь тоже разумные создания, они могут достигнуть многого». И этого они добивались? Таких достижений они от них ждали? Феликс не мог решить, хочет ли он истерично рассмеяться или разбить себе голову об борт этой штуки, названной Хёнджином «машиной». Со всем его жизненным и смертным опытом, вера была ему абсолютно не свойственна, но вопреки всему Феликс неосознанно всё-таки надеялся, что хотя бы в его клане осталась парочка здравых умов. Он не мог представить, что все они могли согласиться с таким порядком вещей. Должен же быть хоть кто-то, хоть что-то, какая-нибудь тайная община, закрытое общество, последний оплот нарциссического вампиризма. Нет, его сородичи, конечно, абсолютно справедливо получили по заслугам, но что ему-то теперь делать? Почему он должен быть частью этого, почему ему теперь тонуть в дерьме последствий и разгребать его? Феликс впервые корил себя за то, что поддался соблазну провалиться в такой долгий сладкий сон, потому что, если бы он был в сознании, ничего бы из этого ни за что не произошло. А произошло очень много всего, Хёнджин за каких-то полчаса не успел рассказать ему даже и половины. Люди действительно много всего изобрели, у них и раньше было оружие, но теперь оно было в разы мощнее, их города были куда больше и их самих было теперь несчетно много. В их руках сосредоточена теперь невероятная сила. Однако, назвав вампиров опасными тварями, они довольно сильно ошиблись. Опасная тварь среди них была всего одна. И ненависть её, и жажда крови её не уступали никому в своей силе и своём величии. Если другие вампиры были для них опасны, то, что ж, им стоит напомнить, кто такой Феликс Ли. — Отвези меня в фамильный замок Ли. Я не оставлю это просто так, - с каждым новым пояснением Хвана о том, как низко пал их вид, нога Феликса дергалась всё сильнее. — Его больше нет… - пытаясь ослабить последующий взрыв, как можно осторожнее ответил Хёнджин, но это естественно не помогло. — Что?! - прогремел на всю машину голос Феликса, после чего он вцепился руками в плечо своего мужа и начал от негодования трясти его. - Ты серьёзно сейчас? Куда он, блять, мог деться? Это сраный замок, Хёнджин! Самый большой в Европе! — Там теперь музей, - выравниваясь на дороге, Хван скинул с себя чужие руки. Ощущая, как внутри со скрежетом и запахом металла и крови зарождается клубок безудержной смерти, готовый вспыхнуть огненным заревом в любое следующее мгновение и уничтожить всё живое вокруг, Феликс трясся от первозданной злости. Это была не просто злость, это было живое, необузданное чувство чистой ярости, нечто, текущее по венам расплавленной черной магмой и обвивающее шею колючими, шипастыми лозами, впивающимися под кожу и пробуждающими в горле дикий рев. С силой и громким хлопком приложив ладонь ко лбу, Ли попытался по крупицам собрать собственное самообладание. — А поместье Хван? — Его тоже больше нет, не волнуйся, - усмехнулся Хёнджин, хоть и без веселья. — Ну хоть какая-то хорошая новость, - хрипло подал язвительный голос Феликс. - Тогда отвези меня в наш особняк. Хотя бы домой я могу попасть, а? Ответь на милость, дорогой супруг. — Боюсь, сейчас это невозможно, - физически ощущая претензию в голосе вампира рядом, Хёнджин тяжко вздохнул. Он совершенно ничего не мог поделать, правда была горькой и отвратительной, но и скрывать её не было никакого смысла. — И почему же? Что случилось, дорогой? - прозвище, произнесенное Феликсовым, наигранным, невинно-любопытным голосом, но вместе с тем словно выплюнутое изо рта, буквально вонзилось Хвану под ребра ледяным кинжалом. Именно так, как Феликс того и хотел. — Мне пришлось его оставить… - пытаясь подобрать слова так, чтобы Ли понял их суть, Хёнджин продолжал сохранять видимое спокойствие. - Знаешь, когда на тебя наставляют десятки дул, начиненных серебряными пулями, даже дома становится не очень уютно. — Предатель… Ты предал наш дом, ты предал меня, ты предал наше всё! Какая же ты гнида, Хёнджин, - с истеричной усмешкой, Феликс откинулся на своё сиденье и зарылся рукой в волосах, ощущая, как с каждой секундой его голова и конечности словно заполняются парами яда и становятся всё легче и легче от растущего разочарования. - Я не могу поверить, я не узнаю тебя. В кого ты вообще превратился? Нормально тебе живется? Хорошо себя чувствуешь среди них? Повернувшись в сторону Хёнджина, Феликс пронзил его недоверчивым жестким взглядом и внезапно надломленным голосом. В этот самый момент, его не поражал прогресс человека, новый мир, построенный им, или невероятные изобретения, о которых никто не мог и подумать пару десятков лет назад. Ему было абсолютно, до глубины его пустой грудной клетки равнодушно это всё. Он просто в один миг вновь ощутил себя тем осиротевшим, несчастным, немощным мальчиком, стирающим ноги в кровь об сугробы снега и задающимся лишь вопросом о том, почему он всё ещё жив. Было холодно. Морозно и ветрено. Неупокоенные кости дрожали от предсмертной лихорадки, сердце, разорванное мечами, окровавленными плотью его семьи, и пожаром, сожравшим его дом, застыло навеки, отмороженные уши были оглушены непробиваемой тишиной, схватившей в тиски белоснежный лес. Внутри было пусто. Пустота была настолько огромной, что разрывала собой изнутри. Хёнджин молчал. — Что, даже не возразишь мне? Не обзовешь, не поставишь на место? Неужели настолько жалким ты стал? - вопросы казались риторическими, словно заранее ощущалось, что Хёнджин не станет отвечать. - Ну и чем ты занимаешься теперь? — Живу среди людей, пишу картины, маюсь от скуки… — Отвратительно. Купаешься в лучах общественного одобрения тех, кто сгноил весь твой род? Молодец, браво, - яд плескался на языке Феликса, и он не собирался от него избавляться. Вся эта сдержанность Хвана, его спокойствие и бесстрастность разжигали желание повысить напряжение лишь сильнее. Ли хотелось задеть его, уколоть, увидеть в глазах прежнюю ненависть и скрытую насмешку, вытянуть из него хоть какую-то эмоцию, хоть что-то. - Новая личность, новая жизнь, новый дом. Может, у тебя ещё и муж новый есть? И это укололо. Действительно укололо там где-то, где, прижавшись друг к другу, словно на смертном одре, в его груди располагались их сердца. Это было неприятно. Обручальное кольцо на его пальце начало жечь. — Феликс, ты… Ты же прекрасно знаешь, что ты бы почувствовал своим сердцем, если бы это было так, - прогоняя внезапно набросившуюся головную боль, Хёнджин уперся лбом в одну из рук. — Но ты не говоришь мне прямо, что это не так, - раздражаясь от того, что Хван даже не бросил на него и взгляда, смотря только на дорогу, Феликс нахмурился ещё сильнее. - Столько лет прошло, откуда мне знать, верно ли всё ещё мое собственное сердце мне. — Ну а ты поверишь мне, если я начну сыпать отрицаниями? Это будет выглядеть как защита, хотя мне не от чего защищаться и не за что оправдываться. Мы были вместе больше двухсот лет и… Однако Феликс его уже не слушал. Ему было уже всё равно. На то, что было, на то, что есть или будет. Горькое мерзкое чувство, словно незванный гость, забралось в его голову и принялось переворачивать всё вверх дном. Хёнджин казался абсолютно чужим, незнакомым, каменным. Его такого даже ненавидеть было трудно, как и испытывать любые другие чувства в принципе, кроме недоверия и отторжения. Но не мог же он всего за каких-то полвека стать абсолютно другим. В тот же миг хватаясь за проскользнувшую в голове мысль, Ли невозмутимо вспорол клыками собственную руку и принялся медленно вести ими вдоль неё. Всё, что говорил Хёнджин мгновенно потонуло в тишине и напряжении, лопнувшем в машине как огромный пузырь. И, да, он наконец-то обратил на него свой взгляд. — Феликс, что ты делаешь? - его серьезный, но такой потерянный голос был до безобразия смешон. Жалкий, ничтожный, убогий. Отвыкший от родной жестокости. Мерзкий. Аромат увядших мертвых цветов разлился по машине, въелся в ноздри Хёнджина, впился ядовитыми иглами ему под кожу, застелил кровавыми пятнами глаза. За то время, что он жил среди людей, он привык постоянно дышать, и сейчас это играло с ним жестокую шутку, потому что от запаха крови Феликса он готов был начать задыхаться. Никакая другая кровь не могла и не может сотворить с ним подобное. Это было его личное безумие. Сердце Феликса в его груди, словно хищник в чужой норе, готово было разворотить всё в клочья. — Прекрати сейчас же! - рявкнул Хван, переставая дышать, но процесс пробуждения всех его темных глубинных желаний уже был запущен. — Давай, покажись, мой монстр, - игнорируя его просьбы, Феликс придвинулся ближе, поднося свою окровавленную руку к чужому лицу, словно дразня куском мяса голодную собаку. Ошеломленный одним только знанием того, что та самая кровь, что сводила его с ума на протяжении нескольких веков, прямо перед ним, готовая подарить ему наслаждение здесь и сейчас, Хёнджин чувствовал как осторожно сходит с ума. Но он не мог себе этого позволить. Точно не здесь и не сейчас. Это всё только испортит. Однако разве он мог остановить смертоносную бурю под именем Ли Феликс? Вопреки попыткам взять себя в руки Хёнджина ломало, как старого наркомана, и его пальцы с усилием сжались на коже руля. Ещё чуть-чуть и они в кого-нибудь врежутся. — Еб твою ж мать, да убери ты от меня свои руки! - с хлопком Хван оттолкнул от себя ладонь, уже практически прикоснувшуюся к его лицу, и отпихнул Феликса в плечо подальше на его место. - Подожди хотя бы, пока я не привезу тебя в свой дом. — Сколько выдержки, посмотрите на него! Что, жалеешь уже, что разбудил меня, да? - с язвительной интонацией продолжал подначивать Ли. — Да, - ровно ответил Хёнджин. — И я жалею, что меня разбудил такой жалкий недоумок, как ты, а не мой муж. — Феликс, я пытаюсь сделать как лучше! - прошипел Хван, снова скупясь даже на один взгляд. — Лучше для кого? Для этих сраных людишек? Для себя? Ох, спасибо тебе, что разбудил меня в мире, где у меня нет ни дома, ни моего мужа, ни свободы, ни достоинства, ни чести! Огромное спасибо, Хёнджин, в одном ты не уступаешь прошлому себе — срать мне в душу! — Ты не даешь мне ничего тебе объяснить. Ты можешь заткнуться хоть на минуту? — Да, пожалуйста! - истерично усмехнулся Феликс и, открыв дверь, просто выскочил наружу. Резко тормозя, Хёнджин вдавил педаль в пол со всей силы. Послышались гудки и рев не только его собственных колес, но ему было абсолютно всё равно на это сейчас. Едва остановившись на дороге, он выбежал и остановился у ограждения. — Феликс! - крикнул он вслед. Но перед ним был только немой лес, в котором Феликс уже затерялся. Аромат его крови растаял в воздухе, не оставив после себя даже тоненькой ниточки, за которую можно было бы ухватиться. — Эй, какого хера творится? Мужик, ты совсем ебанулся? - послышался недовольный голос одного из водителей. — Что это было… - перешептывались люди. - Человек находу выпрыгнул из машины..? — Здесь не на что смотреть, - резко обернулся Хёнджин, сверкая своими алыми глазами. Ведомые гипнозом люди беспрекословно вернулись в свои машины. Уперевшись руками в отбойник, Хван сгорбил спину, словно под гнетом тяжести всего мира. Он бы мог разнести сейчас всё вокруг, но лишь глухо прорычал себе под нос от нарастающей пульсации в голове и грудной боли. Феликс был прав. Абсолютно во всём прав. Их сородичи были ущербными и жалкими созданиями, погубившими самих себя. Хёнджин с этим даже спорить не собирался. Он не одобрял их решения, просто остался в стороне. Но он был не лучше. Не выступил против, не разбудил вовремя, сдался, размяк, потерял себя. Но разве не таким он и был без него всегда, раньше, до их встречи? Равнодушным, плывущим по течению, безучастным. Однако добровольно Хёнджин отдал их особняк, не потому что боялся смерти или боли, ему вообще-то тоже не особо хотелось покидать их дом, а потому что в нём было сердце Феликса. Кто Хёнджин, чёрт возьми, такой, чтобы решать за него, когда ему пора умереть? Да и мог ли он позволить каким-то людям убить его даже без его присутствия? Мог ли он позволить им убить Феликса, когда он всю свою вечность мечтал сделать это собственными руками? Мог ли он позволить им убить его самого, вместо Феликса, который тоже мечтал об этом? Только они были вправе распоряжаться жизнями друг друга. Только поэтому он предал их дом.

***

незапамятные времена пятисотлетней давности

У кого бы Вы ни спросили, любой, кто знал Феликса и имел честь говорить с ним хотя бы один раз, совершенно точно сказал бы, что у него самые красивые клыки, какие только могут быть у вампира на всём белом и черном свете. Он буквально впервые прославился как член семейства Ли благодаря им. Жемчужно-белые, переливающиеся на свету перламутром внутренней поверхности ракушек, чуть больше средней длины, но не слишком, такие ровные, напоминающие собой кончик мушкетерской шпаги, и по-настоящему, до жути острые и крепкие, способные разгрызать кости при достаточно сильном сдавливании челюстей. Идеальные. Они были действительно идеальными. Человек, который его создал, явно имел какую-то маниакальную повернутость на чем-то совершенно абсолютном и готов был переделывать неудачные экземпляры веками. И Феликс, судя по всему, был венцом его творений. Если бы людишки разбирались в этом, они бы мечтали, чтобы их укусили именно эти клыки. Такими клыками, как говорится, можно выполнять ювелирную работу. Кожа под ними поддается очень легко, они не рвут её или вены, словно это желе — они входят и выходят так плавно, что после остается только два идеально ровных отверстия. Однако, к всемирному людскому несчастью, им не суждено познать всё удовольствие быть укушенными этим невероятным творением темной магии. Этот павлин настолько брезглив и полон ненависти к теплу и всему живому, что ни за что и никогда не прикоснется к человеческой коже. А ещё он настолько самоуверен и горделив, что ему, кажется, вовсе и не нужно ни какое подтверждение его исключительной и неповторимой природы. Каждый год в Европе проводится всемирный конкурс на самые красивые клыки, но он, этот чертов ублюдок, который мог бы без всякого сомнения выигрывать хоть каждый раз, как будто специально полностью игнорировал данное мероприятие и отзывался о нём с чистейшим презрением. Ненавидел всех и не собирался в этом участвовать, сколько бы его ни звали. Ему не нужны были чужое внимание, признание и уважение. Сам хоть не боится разбиться с высоты собственного эго? С большой радостью, ох, с большим удовольствием Хёнджин раскрошил бы их в пыль, как нечто совершенно ничтожное. Хотя, нет, он бы лучше вырвал их с корнем и сделал бы себе две прекрасные сережки, чтобы каждый раз, когда это грязное создание было польщено его присутствием, оно бы видело свою потерянную красоту на нем, чтобы оно знало, каково это обладать тем, чего другие никогда не смогут иметь, чтобы оно было уничтожено фактом того, как высоко ценится подобный дар и что без него в нем нет, ну почти, совершенно ничего особенного. Пока другие мечтают о подобных клыках, он ими даже не пользуется по назначению. Лицемер. Ханжа. Сноб. И просто су… Внезапно, как раскат грома посреди неба, они встретились взглядами. Феликс с презрением выгнул бровь, сразу отставив свой бокал с кровью, чтобы показать, как он теряет аппетит от одного только вида вампира напротив. Хёнджин криво усмехнулся, не спеша отводить свой взгляд, кто угодно мог бы и не выдержать тяжелый взор этих янтарных оскалов, но он не собирался сдаваться. Однако, как бы Феликсу ни хотелось выжечь собственным взором чужие глаза, уже очень скоро ему надоело бессмысленно пялиться на него в ответ, и он отвел глаза сам, перед этим показательно вздернув бровями в раздражении. — Может, перестанете уже флиртовать друг с другом на глазах у всех? - зевнул Минхо, его наставник, его старший, приставленный к нему в первый день принятия в клан Ли. Его ментальный мучитель. — Я эту вилку тебе воткну сейчас прямо в ногу, - прошипел Феликс со светской улыбкой на губах, даже не повернув головы. — Очень благородно, но оставь свои нежности для кого-нибудь другого, спасибо, - лениво покачивая бокал в руке, отмахнулся Минхо. — Тогда, сделай одолжение, закрой рот. — Ох, моя куколка сегодня явно не в настроении… - с явной издевкой пролепетал тот. — Никогда не буду, пока эта дрянь ходит со мной по одной земле. Со стороны Минхо послышалась лишь довольная усмешка, и это заставило Феликса сморщиться. Это место действовало ему на нервы. Старые и чересчур любезные вампиры чуть ли не сворачивали себе головы, чтобы показать всем вокруг свою благородность и статность, зал наполнялся их светскими разговорами и смешками, от которых в бокале тухла кровь. Весь этот цирк был устроен исключительно ради того, чтобы верхушки кланов могли обсудить свои планы, якобы ничего не тая, пока остальные мелкие мошки должны были проявить инициативу и сами себя развлечь. Минхо много раз рассказывал ему о важности посещения подобных мероприятий, ведь только здесь можно найти такое обилие слухов, сплетен и новостей, однако Феликса это не впечатляло. Ему было абсолютно плевать на то, кто кому изменил после ста лет брака, у кого сколько любовников, кто где унизился и перед кем. В этом вампиры практически не уступали людям. Во всем это не было ни капли интересного, только ложь, лесть и прелюбодеяние, желание узнать что-то, что тебе не предназначено. Эти чванливые идиоты шептались ещё и о том, как это совершенно уникально и невероятно, быть искусственно созданным вампиром, каждый раз, когда смотрели на него. Они изучали его плохо прикрытыми взглядами, оценивали то, как был сложен каждый кусочек его тела, а потом улыбались в глаза. Феликс уже начинал привыкать к этому, с идеально выпрямленной спиной принимая на себя всё это внимание, он уже научился со светской улыбкой в лоб оповещать других об их пустоголовости, он практически смог понять, как раздражать всех вокруг, но… Бред, какой же бред, они должны ненавидеть его за это, а не восхищаться. И словно апогей всему этому гниющему торжеству и нарастающему раздражению Феликса был чертов Хван Хёнджин, имевший наглость ещё и опоздать на этот бал абсурда и сидеть теперь с довольной рожей, пока его бокал летал от одной стороны стола к другой. Его движения были подобны расфуфыренной экзотической птице, яркие, надоедающие, вырвиглазные. То, как легко он постукивал пальцами по ножке бокала, как неспешно и медлительно поворачивал голову в сторону, когда к нему обращались, как вяло опускались и поднимались его веки во время моргания… От всего этого Феликса почти трясло. Если бы он мог, если бы у него получилось тогда украсть у ведьмы книгу заклинаний, он одним бы взглядом расколол бокал на кусочки в чужой бледной руке, он бы одним взмахом пальца свернул бы ему эту безуважительную голову, он бы одним щелчком склеил ему веки, чтобы они больше никогда не являли миру взгляд, нагаданный на кофейной гуще. Нарочно опрокидывая свой бокал, Феликс поднялся из-за стола и направился к выходу. Кровь въелась в белые скатерти, словно вызов общественности, всё равно она была отвратительна на вкус и ко всему прочему теплая. Эти идиоты наверняка просто выжали какого-то убогого и сразу подали к столу. Мерзость. Ускользая по коридору, Феликс нарочно задевает всё, что, может, и не хочет, но оказывается у него на пути. Всплеск ярости, живого гнева в его мертвом сердце заставляет его ускорить шаг. Совсем скоро он бросается к окну и летит с высоты вниз в ожидании соприкосновения с землей. Ноги легко касаются травы, а прическа остается словно не тронутой ветром. Только раздражение, бьющее фантомным пульсом в голове. «Нехорошего тебе времени суток, Хван омерзительный Хёнджин. Со всей паршивой искренностью и честью спешу сообщить, что меня тошнит от тебя. Не передать словами, как я хочу, чтобы тебя стерло с лица земли. Твоя медленная важная походка, как будто весь мир обязан тебя ждать, раздражает меня до скрежета под клыками. Твои манерно вычурные жесты и движения заставляют меня хотеть ослепнуть. Каждый раз, когда я вижу тебя, мою глотку пронзают сотни и тысячи спиц, её сводит в агонии, как от противной лютиковой пыльцы. Я ненавижу тебя. Ненавижу так сильно, что позавидовали бы даже эти дрянные ведьмы. Ты…» Бумага с зудящим треском рвется и взмывает в воздух. Перо резко врезается в новый лист, выводя непримиримые строки. Неважно, если он истратит на это целую вечность, если в мире кончится вся бумага и чернила, если слова так и не смогут сложиться в нужное послание, он обязательно напишет его. А потом в полумраке свечей на вампирском балу он подкрадется к Хёнджину и, выпрыгнув из озорных теней, закружит его в безумном танце под всеобщие удивленные возгласы. Они будут крепко прижиматься друг к другу, озлобленно глядя в глаза, и, навеселившись, Феликс незаметно всунет ему письмецо внутрь пиджака.

***

Со стен срывались лучшие картины тысячелетия, со шкафов слетали самые гениальные книги в истории, из шифоньера на пол стремительно падала вся дорогая и красивая сервизная посуда. Хёнджин падал вместе с ними. Он сегодня явно был не на стороне победителей, хотя не то чтобы его это сильно расстраивало. Они были на той стадии отношений, когда собственный проигрыш начинал казаться запретным удовольствием. Пару столетий назад это чувство безнаказанности и вседозволенности со стороны другого вывело бы каждого из них из себя по щелчку пальцев, однако теперь такое чуткое внимание было даже в какой-то степени приятно, хотя всё ещё раздражало. Его с остервенением приложили к различным поверхностям уже раз десять, любезно протерев им и стол и полы, и даже заботливо ознакомили с последними произведениями искусств, надев или разбив их ему об голову. Феликс, как всегда, был внимателен и учтив и демонстрировал своё великолепное воспитание и манеры, метая в него ножами и острыми взглядами. Это было так мило с его стороны, он знал, что Хёнджину именно это нравится больше всего на свете. Впрочем, это не умаляло разрушительной мощи его любезности и заботы, кажется, он был правда зол. Возможно, Феликсу не понравилась поданная к столу кровь, а, возможно, ему не понравилось, когда Хван прилюдно сообщил ему, что у него сегодня как-то странно лежат волосы. Что ж, комплименты существуют как форма личного социального одобрения, они не обязаны нравиться всем, даже самому адресату. По крайней мере, такого мнения придерживался Хёнджин. Феликс же придерживался мнения о том, что припечатанный к полу, жалкий и не имеющий потенциала к сопротивлению, с разбитым виском и испорченной прической Хёнджин выглядел лучше всего. Жемчужные клыки, словно гильотина над казненным, опасно сверкнули над Хваном за секунду до того, как вонзиться в его шею. Он даже ничего не почувствовал сперва. Поцелуй клыков Феликса сладкий, как сахарный сироп, ядовитый до глубины всего своего существа, как первые, прорывающиеся из-под снега ландыши, тёплый и вязкий, как морфий внутривенно, пьянящий до того, что кровь начинает бродить вином по телу, красивый, словно распахнутый любопытному взору маковый цветок, кристально белый с сиреневыми чарующими полосками по шелковым лепесткам. Совершенно убийственный и не имеющий противоядия. Между ними было всё и ничего. Между ними была беспроглядная, беспроигрышная ненависть. Чувство, которое никто не сможет подвергнуть сомнениям или отрицать. Что-то, что не требует объяснений. Нечто совершенно простое и понятное, как жизнь или смерть. Прекрасное чувство, заставляющее даже мертвое сердце сходить с ума в агонии. Ненависть распластала Хёнджина по полу, заставила его принять удар своей небольшой убогости перед её напором и величием. В вечной, как смерть, жажде нависла над ним, придавив своим ненасытным телом. Сковала его руки в своих когтистых лапах, с неумолимой силой давя на запястья. Прижала сверху весом абсолютного отвращения и неприязни, что были так хороши в его объятиях. И, наконец, лишила его доброго объема крови, с довольным причмокиванием смакуя её на своем длинном игривом языке. С обмякших от усталости губ Хёнджина слетел едва слышный смешок раздражения. Ненависть, недовольная этим смехом, сжала его в тиски, яростно прижимаясь своим телом плотнее. Она не хотела отпускать его, желая поглотить целиком, мечтая оставить на нём свои отпечатки на века, словно одержимая. Всё это было уже почти таким естественным. — Надо же, что такое, Хвани? Оказывается рад меня видеть? Как неловко, - ощутив, как что-то настойчиво упирается в его бедро, Феликс резко принял на поваленном и придавленном им к полу Хёнджине сидячее положение и с издевкой протянул слова, скривив кровавые губы. — На себя посмотри, - неожиданно для себя же игнорируя вертящиеся на языке обвинения и грязные слова о чьем-то распутном поведении, Хван кивнул в сторону топорщащихся брюк Феликса. О нет, ему совершенно не жалко было парочки отвратительных, уничижительных обзывательств для него, он их вполне себе точно заслуживал, просто выражение искреннего удивления на его лице было куда увлекательнее и интереснее. — Пошел нахуй, - слова, словно раззадоривающая пощечина. - Черт, я просто хочу, чтобы ты сдох, неужели я так много прошу? Отряхиваясь с такой неприязнью, словно он лежал на мусорной куче, Ли стремительно поднялся с него и отвернулся, приводя себя в порядок и делая вид, что это не он только что извивался сверху на своем враге, как безумная змея, чем поставил их обоих в неловкое положение. Какие эмоции были вложены им в сказанные последними слова, было совершенно непонятно, но и Хёнджину было в общем-то абсолютно плевать, он лишь громко рассмеялся на эту внезапную скромность. Они уже пристрастились кусать друг друга парочку лет назад, но ничего больше между ними и не было. Об этом было даже думать противно. И интригующе. Сколько Хёнджин себя помнил, никогда раньше он не испытывал ни какого-либо возбуждения, ни тем более какого-то влечения к чужой плоти, когда кусал и пил чужую кровь. Насчет Феликса он не был уверен, по его гордому лицу и вздернутому подбородку не похоже, чтобы он до этого хотя бы раз испытывал эрекцию вообще. Хах. Шутки шутками, но с течением времени это начинало казаться всё более странным, пока не перестало казаться странным в принципе. Они ненавидели друг друга до разрывающей боли под ребрами — никакой сладкой любви между ними быть не может, Хёнджин трахнул бы его как зверь. Если не хуже. Заставить слезы застилать его янтарные глаза. Вынудить его корчиться от смеси боли и удовольствия. Извлекать из его горла надрывные вскрики и жалобные стоны. Придавить его к кровати до хруста в костях. Лишить его возможности внятно думать. Растоптать его честь и достоинство. Стереть с его лица раз и навсегда эту самовлюбленную улыбку. Доказать ему, что он, Хван Хёнджин, и только он — всё, чего ему стоит бояться в этом мире. Уничтожить его гордость и вселить чистейший страх. Заполнить его до краев собственной ненавистью и слиться с ним в этой взаимной ненависти воедино, превратиться в одну черную мутную субстанцию, шипящую и кусающуюся при попытках стороннего вторжения. Слипнуться с ним мышцами и срастись костями. Навсегда. Только так и никак иначе. Феликс собирался уже уйти, не желая оставаться и минутой дольше, он почти всегда так делал, когда дело доходило до подобного, но Хёнджин быстро догнал его, схватив дверную ручку, чтобы отрезать ему возможность отступления, и спокойно склонился над ним, вызывая мурашки специально сделанным выдохом в шею. Феликс чувствовал его своей спиной, словно загнанная в ловушку добыча. Такой расклад ему не нравился, и с взглядом испепеляющим всё живое на своем пути обернулся назад. К сожалению, он забыл учесть, что Хёнджина такое не пугает. — Так мило, когда ты так отчаянно пытаешься втиснуться в шкуру маленькой невинной овечки сразу после того, как чуть не сожрал меня живьем. Просто прелесть, - мягко с улыбкой на губах прошептал Хван, слегка касаясь губами фарфорового ушка. Однако уже в следующую секунду его веселый взгляд сменился на две бесконечно леденящие душу, бездонные дыры. Его глаза, две вишневые косточки, одновременно осуждали и выражали всю степень отвращения к объекту напротив одним только молчанием, покрывая его с ног до головы льющимся через край глазных яблок презрением. Говорить внезапные, встающие поперек горла, как кость, комплименты, а потом с недовольным лицом прожигать глазами было его хобби. В этом ему не было равных. — Это всё, что твой микроскопический ум придумал за всё это время, чтобы сказать мне? Как жалко, - не реагируя на эти смешные провокации, Феликс с едким вопросом выгнул бровь. — Я просто считаю, что тебе стоит определиться, кем ты хочешь быть, - в рассуждении пожав плечами, Хёнджин отстранился и скрестил руки на груди. - Подумать о том, чего ты хочешь… — Это ты мне говоришь? - полностью развернувшись к нему лицом, чтобы снова заиметь контроль над ситуацией, Феликс, словно опять кидаясь ножами, упер в него впивающийся под кожу взгляд. - Не переживай, скоро я повергну тебя в ужас. Это было последнее, что он сказал прежде, чем наконец-то покинуть эту одновременно холодную и такую душную комнату. Проходя по коридору, он с треском ударил кулаком в стену и тут же весело усмехнулся. Настроение было действительно странное. У него была идея. Кровоточащая в мозгах, гоняемая как импульсы высокоскоростного электричества по нейронам, пожирающая ткани как паразиты идея. Совершенно безумная идея. Хёнджин, ох, Хёнджин. Он даже не представляет, что его ждёт. Сквозь бесконечную череду попыток убить друг друга, через кровавую пелену, застилающую глаза в моменты полного всепоглощающего непринятия, спустя века чистой ненависти они были единственными, кто понимал друг друга на глубинном уровне. Хёнджин, и только он, был тем, кто видел его истинное Я, кто знал его настоящего, неприкрытого, без маски. Был единственным, кто действительно ненавидел его. Не пытался понять, оправдать, обелить, восхититься необычным происхождением. Хёнджин видел в нем ровно того, кем он на самом деле и был — ужасным ненасытным монстром, незнающим нежности и сострадания. Потому что сам был таким же. Всё своё существование, от начала отсчета бытия в этом проклятом теле, Феликс всегда был один. И под этим он имел ввиду каждую проведенную минуту наедине со своими ужасающими, способными мертвого из могилы поднять мыслями, со своими приросшими к сердцу, как порча, страданиями, со всей этой бесконечной болью, которой по всем законам природы не должно быть у мертвеца. Беспросветная ночь окружала его на каждом отшельническом шагу с тех самых пор, как он открыл глаза в этом отвратительном, пропитанном проклятьями и черной магией теле. Нет, он, конечно, был совершенен, прекрасен и несомненно до одури красив, только слепой будет утверждать обратное. Но он был словно произведение искусства, охваченное безжалостным в своем естестве пожаром. Воплощение подлинного идеала, непроизвольно разрушающееся само по себе. Он горел и был свидетелем этого пожара. Он горел и сам был этим пожаром. Чёрный огонь и смольный дым оседали сажей в его горле без единого вздоха, языки обсидианового пламени блуждали по ровной хрупкой спине, пеплом ссыпаясь с расправленных плеч. Но для всех других, для всех этих безмозглых идиотов, он был невероятным творением, высококлассным образцом алхимической и магической науки, словно самый шикарный бриллиант, ограненный искусным ювелиром, а не убийцей, вором и грязным черствым обманщиком. Но Хёнджин… среди них всех, только он видел его насквозь. Только он действительно ненавидел его. Так, как и должно быть. Феликс не мог простить ему этого. Это, в конце концов, делало его чертовски уязвимым. Возможно, единственный выход это всегда держать его рядом, привязать к себе видимыми и невидимыми нитями, запереться в одной тесной комнате и выкинуть ключи. Посадить на цепь. Такую цепь, чтобы она не выглядела, как цепь, но при этом была крепкой и тесно сжимающей за горло. Это будет совершенно невозможно выносить первое время, потому что цепь, к сожалению, обоюдная. А потом, когда всё войдет в обыденность и привычку, можно будет исподтишка нанести заветный удар и уничтожить его раз и навсегда. Феликс думал так.

***

Когда Феликс заявился в его фамильном поместье и совершенно беззастенчиво провозгласил перед всем его семейством своё брачное предложение, Хёнджин подумал, что он своей красивой головой слетел с катушек. Бесповоротно и окончательно. Но он в общем-то сам видимо слетел с них тоже, потому что сразу же согласился, как будто у него и не было иного выбора, как будто так и должно было быть. Как такое безумие вообще могло прийти в голову его теперь уже, ради всего святого и грешного, мужа, Хёнджин даже представить не мог и не хотел на самом деле. Они ненавидели друг друга так долго, так сильно и искренне, так долго плевались в друг друга ядом, так яростно поливали друг друга грязью на публике, что потерять эту ненависть и друг друга казалось практически смертельным, как лишиться смысла существования. Возможно, решение Феликса было действительно логичным в этом плане. Однако всё ещё не менее чокнутым. К слову, то, что Хёнджин согласился, не отменяло его искреннего, пылающего в груди желания придушить эту скотину прямо в тот же момент на месте на глазах у всей своей семьи. Он помнит, с какой претензией оглядел его тогда, пока лицо Феликса было перекошено самодовольной ухмылкой. Он был в центре внимания, он украл у него возможность окунуть его лицом в собственную ничтожность перед его гениальностью на глазах у всех, он высмеял и поставил его в неловкое положение перед целым семейством Хван. Такое унижение нельзя ни описать, ни представить, ни передать ментально. Сам факт в принципе того, что Хёнджин был тем, кому сделал предложение его злейший враг, растоптал его честь и репутацию на пару десятков лет точно. Однако мозгами он понимал, что их брак на самом деле был необходим. Поэтому он подыграет Феликсу, пока что, а потом отплатит ему сполна и будет дорожить каждым моментом, когда с невинной ухмылкой и настоящим удовольствием сможет наблюдать за тем, как этот паршивец корчится. Страдания украшали Феликса лучше любого костюма и макияжа, а в сочетании с его длинными накрашенными ресницами были умопомрачительны, особенно когда размывали тушь под его глазами. Переступив порог особняка, Хёнджин с львиным скептицизмом осмотрел интерьер коридора. Легкое отвращение запершило на корне его языка. Он был в этом доме впервые, а его уже начинало подташнивать. Кажется, родственнички совершенно не старались, когда выбирали этот особняк в качестве подарка им на свадьбу, зато, конечно, теперь они хотя бы будут жить отдельно от них, но всё равно этот интерьер был настоящим преступлением. — Какого недоумка вообще допустили сюда работать над убранством? - недовольство всё-таки вырвалось из его рта. — Тебя сейчас правда это волнует? - один только смешок Феликса говорил о том, насколько глупым он находит этот вопрос. — Да, очень, - чувство прекрасного Хёнджина кричало в агонии, заставляя его уже во всех красках представлять, как он переделает здесь всё. — Лично меня волнует только то, что теперь полагается мне по праву, - ехидный голосок Феликса потонул в тишине длинного коридора, но коснулся ушей Хёнджина. Впрочем не только голос коснулся его. Руки Феликса словно волчьи лапы свирепо вонзились в его бока, претенциозно стягивая когтями красивый костюм на них. Искренний смешок вырвался из лёгких Хвана. Он находил это всё крайне забавным. Феликс вдруг оказался таким порядочным — до свадьбы не то что никакой близости, даже никаких поцелуев не позволял ни себе, ни уж тем более ему, но стоило им только обручиться и переступить порог нового дома, как он сразу же набросился на него, как будто не сбегал до этого сразу, как только в брюках становилось тесно. — Ты хоть знаешь, как это делается, малыш? - с высокомерной ухмылкой заглянул Хёнджин в хищно сверкающие глаза Феликса. — Не волнуйся, я тебя научу, - однако тот даже не обратил внимания на издевки с его стороны, уже сходя с ума от зуда под клыками. — Что, даже не проведешь меня к кровати? Неужто у Феликса из благородного клана Ли совсем нет терпения? - пародируя заносчивых вампиров с банкетов, что всегда так рвались расхвалить Феликса и акт его создания, ехидничал Хёнджин. — Ненавижу ждать, - последнее, что почти шепотом сорвалось с губ его новоиспеченного супруга прежде, чем жемчуг клыков его вонзился в шелковую поверхность чужой, флиртующей с ними шеи. Это практически вызывало неконтролируемый смех у Хёнджина, но внезапное удовольствие от укуса, волной скатившееся вдоль его позвоночника вниз, пересиливало этот порыв. Ещё пару часов назад они буквально пытались задушить друг друга взглядами на собственной свадебной церемонии, теперь же Феликс пытался сожрать его живьем. Он и вправду был лишен всякого терпения, и Хёнджин прекрасно об этом осведомлен, поэтому не считал нужным больше ничего говорить. Наступил момент скрепления их неминуемой связи, дуэта, способного повергнуть в шок всех живых и мертвых, обречь мир на разрушение и спровоцировать массовые катастрофы. Несмотря на всю красоту и аккуратность своих клыков, Феликс всё-таки умудрялся неумело рвать ему шею, жадно вонзаясь в неё ради алых ручьев, убегающих под воротник белоснежной рубашки. И оттого Хёнджин всё же не смог сдержать смеха, чем навлек на себя полный злобы оскорбленный взгляд. И поцелуй. Феликс врезался в него своими губами в тот самый момент, когда Хван сам уже резко дернул его на себя за воротник. Обжигающая волна искрящегося безумия накрыла их с головой. Они не поцеловались даже на собственной свадьбе, чтобы не услащать никому глаз, но теперь… Они могли позволить себе свой самый первый поцелуй, невинности и неловкости в котором не прослеживалось даже на мгновение. В нём были только ярость и презрение. Хёнджин укусил Ли за его отвратительно красивую верхнюю губу, и их кровь смешалась во рту, создавая напиток, крепче самого выдержанного вина, заставляя маниакальные симфонии вздохов разливаться в воздухе и рисуя умалишенные ухмылки на их лицах. Это было сумасшествием, апокалипсисом на кончике языка, беспросветной тьмой, накрывшей весь ненавистный мир по щелчку пальцев. Их губы холодные и шершавые столкнулись, словно солнце и луна в час затмения, превращая время вокруг в ничто. Если бы их сердца были живы, они бы сходили сейчас с ума в грудных клетках от чистой истинной ненависти, разворачивая ткани внутри в неприкрытое откровенное мясо. Такое сладкое, невыносимо приятное чувство растекалось по телу быстрыми потоками, и, не зная куда деться, Хёнджин рванул Феликса на себя, и их тела прилипли друг к другу, будто они тоже страдали от жажды. Они были ближе, чем когда-либо, кусая и царапая друг друга, словно два борющихся хищника, а не целующиеся молодожены. Не пришлось долго ждать, чтобы почувствовать собственное напряжение там внизу, и Феликс тоже терся об него не просто так. Хван нагло усмехнулся, оторвавшись от чужой физиономии, чтобы поглядеть на это. Что же Ли будет делать в этот раз? Маленький трусливый мальчик снова убежит? Кажется, Феликс, уж если не читал, то догадывался о его мыслях, поэтому уже в следующий момент он резко вцепился в его бедра и развернул высокомерным лицом к стене. — Ух ты, ничего себе, мы такие смелые, - воодушевленно воскликнул Хёнджин. — Ты бесишь меня меньше, когда не таращишься на меня и держишь свой рот закрытым, - прошептал ему в шею Ли, разделываясь с препятствующей сейчас одеждой. — Тогда, думаю, мне остается только болтать без умолку, - с издевкой посмотрел на него из-за плеча Хван. В ответ на это Феликс вцепился рукой в его затылок и хорошенько приложил лбом об стену. Игриво посмеявшись, Хван всё же замолчал. Так и быть, в этот раз он даст этому паршивцу немного контроля и свободы, и то только потому, что он был организатором этого нового этапа их совместного сосуществования, что было похвально и к чему Хёнджин сам, возможно, никогда бы не пришел. Он на нём потом обязательно отыграется в любом случае. Между тем Феликс уже, судя по всему, разобрался с их брюками, потому что на задницу Хвана тут же прилетел громкий увесистый шлепок. — Сколько раз представлял это? - протянул Хёнджин, продолжая издеваться над ним и терпеливо ожидая своей участи. — Я тебе сейчас позвоночник сломаю, клянусь, - прошипел Ли, надавливая ему рукой между очерченных тканью рубашки лопаток. — Не стесняйся, - любезно ответил Хван. Ему очень сильно, до дрожи в пальцах, хотелось развернуться, заломить Феликсу руки за спину и повалить его на пол, чтобы понаблюдать за тем, как он будет жалко дергаться и ворчать, однако он просто ждал. Возможно, дело было в том, с какой силой Феликс стискивал пальцы на его бёдрах, а, может, в чем-то ещё. Хёнджину не особо было охота копаться в своей голове и объясняться перед внутренним осуждением, вместо этого он просто вильнул тазом и обиженно вздохнул. Скрывать было глупо, он ждал очень долго этого момента и сейчас ему было абсолютно всё равно, кто будет руководить процессом. В принципе, если Ли, то так даже лучше, пусть наслаждается мгновением власти в собственных руках. А Феликса тем временем на самом деле самого уже практически трясло. Как бы им ни была омерзительна только мысль об этом, они оба понимали, что рано или поздно это произойдет. Он тоже ждал. Влечение между ними, природа которого до сих пор неизвестна и необъяснима, было сравнимо со жгучим серебром под кожей. Бороться с ним первые сто лет ещё казалось возможным, на протяжении следующего века уже были большие сомнения, и только к его концу стало ясно, что отрекаться от него всё равно, что не верить в собственный вампиризм. Жажда и голод Феликса всегда были аномально бездонны и попросту огромны, ему всегда хотелось откусить кусочек от всего, что только попадалось на глаза, но Хёнджина он хотел всего, целиком и полностью. Толкнувшись внутрь, Ли услышал довольное, сдавленное в чужой глотке мычание, и это озарило его лицо озорным оскалом. Впиваясь когтями в мягкую молочную кожу и пуская по ней гранатовые ручьи, он с нескрываемой жадностью продолжил двигать бедрами, заставляя всё новые стоны срываться с пухлых губ, ещё и ещё. Да, когда Хёнджин не говорил ни слова, было просто восхитительно. Однако оказалось, когда он не мог сдерживать свой скулеж и оттопыривал задницу навстречу, моля о более глубоком проникновении, было ещё лучше. Незнакомые, новые ощущения вскружили Феликсу голову, словно тяжелый удар по затылку, и потому он прижался грудью к чужой спине, практически наваливаясь сверху. Каждая их драка и распитие крови сопровождались тесным физическим контактом, но сейчас… теперь, когда они впервые перешли черту, от ощущения чужого тела так близко, так плотно к собственному понемногу сдвигало сознание, словно бы они действительно сливались друг с другом в единую мерзкую отвратительную массу, какой и были в глазах вампирского общества всегда. Пальцы Хёнджина, уперевшись в стену, заметно подрагивали, словно крылья ночного мотылька. Феликс не видел его лица и не то чтобы сильно этого хотел. Это был просто секс, удовлетворение их вековой потребности, нечто новое, посредством чего они могут выразить свою ненависть друг к другу нестандартным способом. В этом нет ничего особенного, даже несмотря на то, что они ждали этого момента. Их не заботят чувства или удовлетворение друг друга, они делают это только ради себя. Естественно. Поэтому Ли резким движением запускает руку в чужие темные, как беспроглядная ночь, волосы и тянет на себя, вырывая из рта Хёнджина мелодичный стон, а потом впивается клыками в его плечо прямо сквозь одежду. Хвана от таких действий бросает в легкую дрожь, смесь всевозможных ощущений собирается приятным комом в его животе. Он чувствует, как безжалостно Феликс трахает его, с силой вжимаясь в его бедра, как глубоко вонзаются его, ох, такие идеальные клыки ему под кожу, как по телу вниз стекает собственная кровь и пропитывает одежду, превращаясь в одно алое пятно на ней, как вдруг жарко уже не только вокруг, но и внутри. Ему впервые после смерти хочется просто хватать ртом воздух, как будто это может помочь. Всё его тело будто вдоль и поперек сковано чугунными цепями, и с каждым мгновением они стягиваются всё сильнее и сильнее, всё туже и становится практически невозможно даже просто смотреть перед собой. Глаза застилает туманная пелена, как над той рекой, в которой он не так давно пытался утопить этого мудака, на рассвете, и он закрывает их под подрагивающими веками, цепляясь рукой за собственную немеющую шею. Это невыносимо. Хорошо. В следующий раз Феликс точно испытает это на себе. Хёнджин с радостью предоставит ему эту возможность и даже хуже. Хёнджин будет ещё хуже.

***

настоящее время

Чем выше Хёнджин поднимался в горы, тем чаще ему приходилось включать дворники на лобовом стекле. Туман и дождь застилали дорогу перед ним, лишая какой-либо нормальной видимости, но он упорно продолжал ехать вперёд. Он мог бы, конечно, бросить эту затею и машину внизу, воспользоваться наконец своими вампирскими способностями в кои-то веки и преодолеть это расстояние за какую-то несчастную минуту, но предпочитал оставаться более скрытным. Не описать словами, как ему уже надоело кататься по этим горам, но другого выбора у него не было. За последнее время здесь нашли пару погибших альпинистов. Это был его шанс. С тех пор как Феликс сбежал прошло около шести месяцев. Связаться с ним было невозможно, а его сердце было глухо, словно бы оно действительно ему больше не принадлежало, и не давало абсолютно никаких подсказок о местонахождении своего хозяина. Хёнджин уже успел вышерстить весь лес вдоль той автострады, по которой они тогда ехали, однако глупо было бы предполагать, что такое неугомонное существо будет просто сидеть там на жопе ровно. Но и никаких следов он за собой не оставил. Бросив машину на обочине, Хван вышел на дорогу, пытаясь осмотреться. Вдалеке виднелось небольшое покосившееся здание, заброшенный домик бывшего лесничего или некогда прокат горнолыжного оборудования. Он сделал пару шагов вперёд, вслушиваясь в ощущения в груди и вибрации в воздухе. Стоит проверить. И быть тихим. Интересно, почему Феликс убил тех людей, он никогда не пил кровь напрямую и избегал любых прикосновений. Неужели из злости или от зверской жажды? Кто знает, в своём ли уме он вообще сейчас… Безусловно они часто ссорились и раньше. Ссоры, драки и громкие сцены были основой их отношений, что сами по себе были словно угли, разгорающиеся до состояния пожара и гаснущие обратно раз за разом. Ни дня не обходилось без капельки драмы, и, естественно, иногда они расползались по разным углам в нежелании видеть мерзкие надоедливые физиономии друг друга. Однако было очевидно, что эта ссора совершенно другая. Феликс злился и был обижен на весь вампирский род, но на Хёнджина в особенности. Он действительно не хотел его видеть, поэтому просто пропал, исчез, растворился и не собирался возвращаться. Хван осмотрел уже все потенциальные места, куда Ли мог бы направиться, даже их особняк снаружи оглядел на наличие погрома, опросил всех, кто как-либо знал его или мог поддерживать с ним связь, но оказалось, никто даже не знал, что Феликс вообще проснулся. Словно Хёнджину приснилось его пробуждение. Хёнджин… чувствовал себя по-странному одиноко и раздраженно. Когда он вошел в дом, его встретила лишь гробовая тишина. На первый взгляд внутри было пусто, однако стоило беглым взглядом пройтись по обстановке, чтобы заметить, что она уже была обжита. Дом на самом деле выглядел заброшенным, но в гостиной по поверхностям были тут и там разбросаны открытые книги, журналы и газеты. Подойдя поближе, Хван осмотрел обложку одной из книг, обнаружив название «Современная история», газеты же были самыми разными, словно их просто пачкой сгребали с полок, и одна из них даже была вчерашней. Однако нечто вдруг резко перехватило его внимание на себя. Заляпанная кровью столешница. — Тебе повезло, что это ты, Хван мой единственный и неповторимый супруг Хёнджин, - раздался за спиной голос, впившийся десятками лезвий под ребра. Названный резко обернулся и, с молниеносной скоростью впившись рукой в чужую шею, с громким хлопком вдавил ее хозяина в ближайшую стену. С отвращением скривив рот в ухмылке от такого теплого приветствия, Феликс вальяжно выгнул бровь. Жестокие, пытливые глаза напротив были знакомы ему намного больше, чем пустые стеклянные глаза того, кто разбудил его от мёртвого сна полгода назад. — Как ты меня нашел? - совсем не чувствуя боли от руки ломающей ему шею, холодно спросил Ли. — Ох, блять, я почти что превратился в сраную псину, пытаясь вынюхать тебя, - низким хрипящим голосом начал Хёнджин, склоняясь к чужому лицу. - Рыскал тут и там по лесам и горам, как ищейка, а потом услышал, что за последние дни тут пропало несколько альпинистов, и вышерстил этот район вдоль и поперек. — Жалкое зрелище. — Ха, не думал, кстати, что ты будешь прятаться от людей, - усмехнулся ему в лицо Хёнджин, с усилием продолжая давить на шею. — Я не прячусь, а придумываю план захвата власти. Ты меня так искал, чтобы в душу мне насрать снова? - нахмурился Феликс, хотя тело его с каждой секундой всё больше расслаблялось под натиском знакомой силы, а напряжение каким-то естественным образом стало покидать его. Однако вместо всевозможных ответов Хёнджин внезапно заткнул его поцелуем в сжатые губы. Не имея ни сил, ни желания сопротивляться, Феликс и не стал, приоткрыв рот навстречу чужим клыкам. Однако Хван не спешил его кусать, как будто, напротив, предоставлял такую возможность ему, но и Ли решил, что может позволить себе ещё немного попоказывать характер и не спешить с любезностями. Впрочем эти мысли растворились в тот же миг, когда, прислонившись к нему всем телом, Хёнджин плотнее прижал его к стене, словно мог раздавить его по щелчку пальцев. С помутнением в сознании Феликс скрестил руки на его плечах, позволяя себе тонуть в этой настойчивости. — А это за то, что ты натворил в машине, - оторвавшись от его губ только, чтобы сказать это, Хёнджин разжал руку на побледневшей шее и словно дикий вцепился в неё клыками. Непроизвольно дернувшись в его крепких, давящих на ребра объятиях, Феликс сладко простонал и резко запустил руку в темные волосы. Несмотря на то, что он был практически до изнеможения голоден и готов был свалиться в обморок в любую секунду, этот укус принёс ему по-настоящему душевное умиротворение и наслаждение. Это было лучшее чувство испытанное им за всё время после пробуждения. Мелкие, как капли моросящего дождя, мурашки скатились волной по его спине, замерев онемением в ногах, и он просто позволил своему ненавистному держать себя так крепко, как он вообще мог. — Ты такой ублюдок, ненавижу тебя. Нельзя было включить голову и искать меня быстрее? Я тут буквально с ума схожу, - капризным, выстраданным тоном начал ругаться Феликс, как только Хван оторвался от его шеи и их глаза встретились. И ведь он действительно буквально сходил с ума всё это время. Потрясенный новым мировым порядком, близким предательством и потерей собственного дома Феликс столкнулся с частыми визитами своих любимых психозов. Пока он был тут, проклятие нападало на него аж по четыре раза за месяц, что чертовски много. Это усугублялось ещё и сильнейшей жаждой. Он голодал, очень сильно голодал. Феликс не дурак и, конечно, тех альпинистов, которым не посчастливилось встретиться с ним, он не убивал собственными руками и уж тем более не вонзал в них клыков. Фу, мерзость. Чаще всего он просто пользовался старым добрым гипнозом, заставляя этих жалких бедняг корчиться и нелепо двигаться, словно глупых марионеток, а потом… они просто падали. Сами. Потому что были чертовски неуклюжи. И летели вниз, задевая все каменные и ледяные выступы и улетая с обрывов. Он собирал всю кровь, что получалось, в небольшую баночку и приносил её в дом. К собственному несчастью, у него не было всех необходимых растворов для её очищения, поэтому он пил её в самых крайних случаях. В принципе только на них этих мизерных порций и хватало. И всё это заставляло злость на свой род закипать в нём ещё сильнее. Он жил в собственном особняке, имел слуг, мог питаться очищенной специально для него кровью в любое время суток, имел все удобства, которые только мог пожелать, а теперь вынужден сидеть в каком-то старом трухлявом сарае и кормиться лишь идеями о массовом человеческом геноциде и мировом вампирском господстве. С высоты всегда падать больно, даже если ты уже тысячу раз мертв. И сколько бы Ли ни отрицал, его состояние усугублялось и отсутствием рядом Хёнджина в том числе. Однако против гордости не попрешь. — Нехер было сбегать от меня, - огрызнулся Хван, скользя взглядом по шее Феликса. Кровавый эскиз на ней был идеален, в самом деле он же гениальный художник. - Тебя никто не просил устраивать эти сцены. — Это был не ты, - закатил глаза Феликс, всё ещё крепко прижатый к старой сырой стене. — Галлюцинации? - всматриваясь в его осунувшееся лицо, Хёнджин решил уточнить очевидное. — Отвали, - уязвлянный этим отвратительным фактом, Феликс из последних сил наконец оттолкнул его, освобождаясь от мимолетного тепла, неизвестным образом возникшего между их мертвыми холодными телами, и ни в коем случае не торопясь вслух признавать свою слабость. Недовольно цыкнув, Хёнджин всучил ему подпольно полученный пакет с кровью в руки. — Ешь. В последний раз бросив на него подозрительный взгляд, Феликс с безудержной скоростью надорвал пакет и с остервенением впился в него губами. Он пил так быстро, будто не ел целую вечность, хотя так оно на самом деле и ощущалось, и буквально через пару секунд опустошил всё до конца. Хёнджин ехидно причитал что-то о том, что у него никто ничего не отнимет, но Феликс не особо слушал этот бред, его вампирская природа, его инстинкты хищника, подавляемые им самим столько времени, сейчас пели от радости и отчаяния. Свежая, как утренняя роса, кровь растекалась по его венам холодком, вызывая лёгкое покалывание в конечностях и мурашки практически до судорог. С каждой секундой его тело становилось всё легче и легче, словно он взлетал в облака, отчего он даже не сразу заметил, когда Хёнджин протянул ему ещё один пакет. Без насмешек, без издевок. Поразительно. Когда Ли наконец удовлетворил свой бесконечный, как время, голод, он уже сидел на полу в окружении пустых пакетов, считая звездочки перед глазами. Целиком и полностью понимая его состояние, Хван присел с ним рядом. Взгляд Феликса был таким затуманенным и блаженным, словно он мгновенно забыл все те мысли и желания, что мучали его столько времени, словно их и не существовало вовсе. Любой другой, кто увидел бы умиротворенную улыбку на его лице и абсолютно не моргающие глаза в этот момент, подумал бы, что он отошел в мир иной. — Феликс, - позвал Хёнджин, и тот заторможенно повернул голову в его сторону. Нечто, что гложило его всё это время, переполняло его как токсичная жижа, и он больше не мог держать это в себе. Он знал, что не должен был объясняться, что его язвительный муженек бросил это только ради того, чтобы раздуть скандал побольше, что говорить об этом было глупо и бессмысленно, ведь это и так было очевидно. Однако ему всё равно хотелось высказаться, как бы отвратительно это ни прозвучало. — Даже спустя столько лет для меня нет никого, кроме тебя. В этом мире попросту нет никого настолько же отвратительного, жестокого и мерзкого, как ты. Только с тобой я что-то чувствую в своей сгнившей грудной клетке, только рядом с тобой я действительно тот, кто я есть. Ты сам прекрасно видишь, в кого я превратился, пока тебя не было, и это не я, не настоящий я. Я не джентльмен, не кто-то, кто сдерживает себя или свои мысли, не тот, кто будет играть по чужим правилам. — Ох, не ты. Ты играешь только по моим правилам, - лениво шевеля губами, Феликс кокетливо сверкнул глазами, и Хёнджин почувствовал, как отозвалось чужое сердце в его груди. Он успел отвыкнуть от этого ощущения, поэтому нахмурился и поежился, но это было так знакомо. — Только с тобой моё существование приобретает смысл, - то о чем они никогда не говорили вслух, но что было очевидно. Они не могли друг без друга. - Никого никогда мне ещё так сильно не хотелось разорвать на куски, никто никогда ещё не смог пробудить во мне настолько сильную ярость. — В любви мне признаешься? Гадость, как неловко, ты мне не нравишься, прости, - насмешливо фыркнув, Ли закатил глаза, расплываясь в самодовольной ухмылке. - Продолжай. Когда там часть с превознесением меня, как самого красивого, великолепного, злейшего во всем вампирском роде? — Феликс, я хочу сказать, что даже не представляю никого другого рядом с собой, - чувствуя себя уже достаточно унизившимся, закончил прямым текстом Хван. Однако Феликс на его откровения лишь заливисто и звонко, словно разбивающееся стекло, рассмеялся. — Глупый малыш Джинни, ты наивный, как ребёнок. Я знаю, мы поэтому и венчаны на крови, - протянул Ли. — Ну с твоим старческим маразмом мне, конечно, вряд ли сравниться, - цокнул Хёнджин, толкая его в плечо. Расслабленный и не ожидавший удара Феликс почти что завалился на бок, но вовремя смог сохранить равновесие и, рассмеявшись, нагло прижался к чужой руке. После пяти выпитых им пакетов ему было так хорошо и сонливо, что он с радостью провалился бы в сон ещё на пару десятков лет на этом широком плече. Но кто тогда займется его грандиозными планами? Да и его никчемный беспомощный Хёнджин так сильно в нём нуждается. — Ты так скучал по мне, что сейчас заплачешь, - наигранно плаксивым голосом начал дразниться Феликс, водя пальцем по его груди. — А ты, кажется, очень хочешь, чтобы я заткнул тебе рот, - огрызнулся Хван, стойко терпя такую привычную прилипчивость своего мужа. — Я сам могу это сделать, не утруждайся, - прошептал Феликс, приблизившись к его шее, и провел по ней широкую линию своим бессовестным языком. В следующую секунду его клыки, выпуская дозу сладкого онемения и приятно покалывающего яда по венам, вонзились в слишком гладкую кожу Хёнджина, невинно девственную настолько, будто его никто никогда не кусал. Это было неправильно. Мягкая, искрящаяся, упругая, как зефир, сладкая, как карамельные леденцы, неповторимая, она была создана для того, чтобы он её клеймил. Закусив губу, Хван с удовлетворением выпустил воздух из лёгких. Хаос, непременно возникающий при их воссоединении, разрушение, тянущееся шлейфом за их совместной поступью, анархия, воцаряющаяся в каждой комнате в момент их близости, — всё это было неотъемлемой частью глубины их непокоримой, необузданной нелюбви друг к другу. И всё это было чистейшим умиротворением и безграничной безмятежностью в потоках существа. За время одиночества Хёнджин успел позабыть, как это прекрасно. — Я хочу вернуться в наш особняк, - твердо заявил о своём желании Феликс, оторвавшись от его шеи и всем телом привалившись на его плечо. — Хочешь повырывать хребты всем незваным гостям? - полюбопытствовал Хёнджин, умещая руку на чужой талии. — Мм, пока не знаю, что хочу с ними сделать, но им уже стоит начинать бояться. Ненавижу, когда трогают то, что принадлежит мне, - мрачно пробормотал Ли, выводя кончиком пальца какие-то непонятные узоры на его груди. — А потом? - вытягивая из головы своего мужа его великие планы, спросил Хван. — Мм… Что там с моим дядей? — Ох, он… очень привилегированный человек сейчас, помогает политикам и богатеям, а те заваливают его деньгами и дают свободу на все безумные эксперименты. — Мразь. В кои-то веки я должен убить его, - скрипя зубами, отчеканил Феликс, поднимаясь и от закипающей ярости начиная ходить из стороны в сторону. - Но сначала нам нужно найти ту мерзкую старую каргу, что прокляла меня. Пора избавиться от этого дерьма. — Ты прямо пышешь решительностью, - наблюдая за его активной жестикуляцией и неудержимой в конечностях энергией, усмехнулся Хёнджин. — А после я соберу семейство Ли или всё, что от него осталось, на собрание. Настало время выслушать меня. — Ты помнишь, что они тебя даже видеть не хотели? Особенно после нашего двухсотлетия. От тебя практически отреклись, - с улыбкой на губах вспоминая эти приятные времена, решил уточнить Хван. — Посмотрю, как они запоют о том, кто был прав, теперь, на грани вымирания, - сложив руки на груди, хмыкнул Феликс и, остановившись напротив Хвана, оглядел его сверху вниз. - Я думаю, сейчас ты прекрасно понимаешь, какую ошибку они все совершили. Если волки внезапно решат перестать охотиться на зайцев и позволят им жить с ними на равных, что произойдет? — Волки станут помирать с голоду, а зайцы их добьют. — Ага~а, - закивал Феликс, хвалебно тыча в него пальцем. - Заяц рано или поздно придумает, как избавиться и обезопасить себя от волков, всё ещё помня весь террор с их стороны и видя в них угрозу, а потом подтолкнет их к пропасти при первой же возможности. Это закон выживания, Джинни. Закон, который был слепо и бездумно нарушен. Пожав плечами и усмехнувшись от невозможности изменить прошлое, Хван наконец понял, как сильно тоже хочет вернуться домой. Место, помнящее всё их мрачное помешательство друг на друге и жуткие развлечения, сохранившее в своих стенах всю их жестокость и кровожадность, ставшее настоящим оплотом всей их ненависти, никто другой не имел на него права. Их великолепная оружейная с неповторимым арсеналом, их кухня для кровавых чаепитий, их постоянно разваливающаяся кровать. Эти стены на века запомнили их крики, смех, стоны и ругань. Что ж, Хёнджин был целиком и полностью одной из причин, почему они сейчас не там. И всё же, несмотря ни на что, они были снова вместе. Всё как и прежде. Вместе в горе, несчастье и по колено в крови. Вместе во тьме и проклятии. Вместе на самом дне ядовитого озера, до конца всех веков и времен. Одни друг для друга. — Ну что, будем, значит, бороться насмерть? Думаю, за мной придут первым делом, мою физиономию видели… достаточно. Брови Феликса устремились вверх, а глаза широко раскрылись, блеснув ярко различимым безумием. Холодные мурашки вырвали из его рта истеричный смешок, после чего он исказился одержимым оскалом. — Хёнджинни, никто и никогда не отнимет у меня право на твою смерть.