Ты со мною, я с тобою

Закат рвёт артерии, и тучи как кляксы. Как грязные пятна на чистой лазури души, возвращающейся домой. А выше, там, в голубой высоте, что мечтает стать космосом, тоненький серп жёлтой луны и точка красной планеты. И я, такой же новорождённый, как месяц, рыдал на этом пороге тогда, и годы спустя снова я здесь. Тогда, будучи крохотным свёртком, я ещё помнил, что рождён быть иным. Я пришёл оттуда, где бескрайнее золотое поле, где ночи лиловые, тёплые и густые, звенящие яркими зарницами. Где дикими лошадьми несёшься вдвоём по изумрудным травам, падаешь в воду, как в парное молоко, и она обнимает обоих, качает, как мать, в своей колыбели. Там становишься мягким податливым тестом, а внутри, в груди, всё звенит, гудит, колышется, распирает, и ты орёшь во всю мочь, как можешь, как умеешь, в унисон с тем, другим и родным, и получается дико красивая песня. Её слушают, затаив дыхание, вода, камыши, и небо, совсем не такое, как здесь. На земле всё иначе. Весь мир чёрно-серый, и белого нет. Живёшь и чувствуешь себя лишним, чужим, ненужным. Отвергнутым. Странным. Пустым. И рад бы уйти — но всё равно слышишь шёпот за спиной, ловишь взгляды, и думаешь, думаешь, думаешь. Выпадаешь в осадок, как соль на дно химической пробирки, а тебя берут в оборот, и строят, строгают, выпиливают. Рубанком по фантазиям, деревянной линейкой по непослушным пальцам, сводом законов по совести, ремнём по весёлым шуткам, насмешками по живому сердцу. Я забыл всё, что до. Мне уготована была доля стать лучшим среди одинаковых. Одним из тысяч манекенов-болванчиков, лишь с меткой «первый» на лбу. И это казалось правильным. Я мечтал о погонах блестящих и лычках, о грамотах: самому лучшему. Старался и искренне ждал похвалы. А слышал лишь: должен, должен, должен. Для страны, которая на глазах превращалась в плесень, для людей, которые тыкали в меня пальцами. Жизнь давила будто гроб не по размеру, где тесно плечам, и никак не развернуться. Я мог стать плохим, раз никто не замечал моих стараний быть хорошим, но слишком плотно в голову вбивались правила, а я ещё не умел сопротивляться. До бунта тоже надо дорасти. Стать шутом с миллионом масок не так-то просто, пока ты неуклюжий нескладный повёрнутый подросток. Душа зудела расчёсанными комариными укусами, вязла в неясном беспокойстве, тревожилась, и я нашёл выход в музыке. Мелодии катались в воздухе мотками пряжи. Ухватишь за нить, потянешь, как котёнок лапой, — и вот она, песня, нанизывай бусы аранжировок и слов. Дари её людям — и всем будет хорошо. Я жил только музыкой, ничего больше не замечая вокруг, но не зная, что это уже навсегда. И вот я встретил тебя. И понял, что рамки можно сломать в один миг, особенно если вдвоём. Это ты показал мне, как рисовать прямо поверх конспектов и скучной домашки. Ты стёр все поля, выбросил к чертям деревянные линейки, поощрял нести полную дичь с серьёзным лицом и класть на систему хуи, меняя её под себя. А потом распахнул свою душу, и сразу стало понятно, что мы оба творцы и создатели, и знаем такое, чего не знает никто. Мысли переплетались, как пальцы, путались языками страстного поцелуя, когда мы вдвоём склонялись над моей гитарой или твоей тетрадью. На глазах наших душ вершилось чудо: мои мелодии, твои рассказы окрашивались в разные цвета, которые видели только мы. И тогда мы разом осознали, что это значит. «Родственные души, Мих? Штепсель с Тарапунькой нервно курят в сторонке. Даром что оба мужики», — ты всё перевёл в привычную шутку, и первым потянулся к губам, порвав к херам остатки шаблонов. Ты подарил мне свободу, что жила внутри тебя. Но ты умел с ней справляться, искать компромисс, лавируя между обычным миром и нашей сказкой, а я нет. Так никогда и не научился. Я другой. С дырой внутри, которую здесь залатать никому не под силу. И когда тебя нет рядом, я захлёбываюсь этой свободой, пью её литрами, вгоняю под кожу иглой, рву ею сердце. Хотел бы, как Данко, как Прометей. Как получилось — судить не мне. Но я ни о чём не жалею. И ты ни о чём не жалей. Ведь мы обязательно встретимся снова, там, где мир от рождения цветной, где вода, как парное молоко, и где для того, чтобы петь, не нужно ничего, кроме любви.