Way Down We Go

Why'd you come; you knew you should have stayed I tried to warn you just to stay away And now they're outside ready to bust It looks like you might be one of us

      Темнота в подвале не была пустой. Она была живой, тяжёлой и пахла медью. Натаниэль чувствовал, как этот запах забивается в лёгкие, оседает на языке неприятным металлическим привкусом. Каждый вдох давался с трудом, словно воздух превратился в густой кисель. Когда сознание начало возвращаться, первым пришло не зрение, а боль. Она была везде: пульсировала в висках, горела в порезах на руках, тянула мышцы ног. Мальчик попытался открыть глаза, но веки казались склеенными. Потребовалось время, чтобы тусклый, болезненно-жёлтый свет одинокой лампочки перестал резать зрачки. Лампочка раскачивалась под потолком, и тени в углах танцевали безумный вальс. Натаниэль повернул голову. Движение отозвалось воплем нервных окончаний, но он заставил себя смотреть. Рядом, на грязном бетонном полу, лежала Изабелла. Его сестра. Его маленькая львица, которая всегда была громче и активнее его, сейчас выглядела сломанной игрушкой. Её светлая кожа была исчерчена багровыми линиями — глубокими, неаккуратными порезами, которые продолжали сочиться кровью. — Белль… — попытался позвать он, но из горла вырвался лишь сухой хрип. Сердце Натаниэля сжалось от первобытного, ледяного ужаса. В семье Веснински учили многому: как держать нож, как скрывать эмоции, как нападать первым. Лола Малькольм не жалела их на тренировках, повторяя, что боль — это лишь информация. Но сейчас эта «информация» грозила затопить его разум. Если бы не эти изнурительные часы в спортзале под присмотром жестокой наставницы, они бы уже не дышали. Но цена выживания была слишком высока. Мальчик попытался подползти к сестре, но руки подкосились. Он почувствовал, как щека коснулась холодного бетона. Кровь на его конечностях уже начала подсыхать, превращаясь в липкую, стягивающую корку. Каждый миллиметр движения ощущался так, будто с него заживо сдирают кожу. В какой-то момент боль стала настолько невыносимой, что мир снова начал меркнуть. Последним, что он услышал перед тем, как окончательно провалиться в забытье, был звук открывающейся двери — тяжёлый, предвещающий беду скрежет металла по камню. Спустя вечность — или мгновение — его вырвал из забытья грохот. В подвал ворвался шум: топот тяжёлых ботинок, чьё-то хриплое дыхание и звуки ударов. Натаниэль приоткрыл глаза. Зрение всё ещё плыло, но он разглядел массивную фигуру мужчины, который возвышался над кем-то в углу. Это был не его отец. Это был чужак. И он методично, с какой-то скучающей жестокостью избивал маленького мальчика. — Пожалуйста… — донёсся слабый, надломленный голос. — Хватит… я ничего не знаю… Натаниэль хотел закричать. Хотел приказать этому человеку остановиться, заявить, что на территории Веснински никто не имеет права проливать кровь, кроме них самих. Но его крик превратился в немой стон. Он видел, как светлые, почти белые волосы незнакомого мальчика окрашиваются в красный. Когда мужчина, наконец, оставил свою жертву и вышел, захлопнув дверь, в подвале воцарилась тишина, прерываемая лишь свистящим дыханием Натаниэля и тихими всхлипами из угла. Собрав последние крохи воли, Натаниэль заставил своё тело двигаться. Он полз, оставляя за собой неровный след. Лоб горел, перед глазами плясали искры, но он должен был добраться до того, другого. Когда он, наконец, рухнул рядом, незнакомец вздрогнул, вжимаясь в стену. Его карие глаза, огромные на бледном лице, были полны такого глубокого отчаяния, что Натаниэлю стало холодно. — Кто ты? — прошептал блондин. Его голос дрожал. — Не подходи… — Я Натаниэль, — выдохнул рыжий, стараясь не отключаться. — Я… я не трону. Ты кто? — Эндрю. Меня забрали… из приюта. Зачем я здесь? — Не знаю, Эндрю. Но мы выберемся. Мой отец… он придет. Он всегда приходит за своим. Эндрю посмотрел на Изабеллу, лежащую неподалеку. — Она мертва? — спросил он с каким-то странным, безжизненным спокойствием. — Нет! — Натаниэль почти вскрикнул, и эта вспышка эмоций стоила ему остатков сил. — Она жива. Она просто спит. Веснински не умирают так просто. Где-то наверху послышались крики и резкие хлопки выстрелов. Звук приближался. Эндрю и Натаниэль инстинктивно прижались друг к другу, ища защиты в тепле чужого тела. Когда дверь сорвалась с петель, в комнату ворвался свет фонарей и люди в тактической экипировке. Но Натаниэль узнал только одного человека. Натан Веснински вошёл в этот ад так, словно это был его собственный офис. Белый костюм казался ослепительным на фоне серого бетона. Его лицо, обычно маска холодного безразличия, сейчас исказилось от ярости и чего-то, что Натаниэль раньше видел редко — чистого, незамутненного страха за своих львят. — Натаниэль! — голос отца ударил по ушам. — Нати, посмотри на меня! Огромные ладони Натана легли на плечи сына. Мальчик хотел что-то сказать, хотел указать на Изабеллу и на Эндрю, но сознание окончательно предало его. Больничные коридоры всегда пахли одинаково: хлоркой, безнадегой и смертью. Для Натана Веснински этот запах был привычным, но сегодня он душил его. Мясник из Балтимора, человек, которого боялись короли преступного мира, сейчас выглядел как раненый зверь. Он мерил шагами узкий коридор отделения интенсивной терапии, и каждый его шаг заставлял медсестер испуганно вжиматься в стены. Его дети. Его наследие. Его львята лежали за этими дверями, опутанные трубками и датчиками. Телефон в кармане вибрировал не переставая. Это была Мэри. Его жена, его львица, которая сейчас находилась в другом штате по делам семьи. Он не мог сказать ей правду. Не сейчас. — Да, Мэри, — голос Натана был сухим и ломким. — Всё под контролем. Да… они спят. Врачи говорят, что это просто шок. Я позвоню, как только они проснутся. Я люблю тебя. Он сбросил вызов и с силой сжал телефон, чувствуя, как пластик хрустит под пальцами. Если бы его люди не опоздали всего на три минуты… Если бы он лично проверил охрану в тот день… Ярость выжигала его изнутри, требуя крови. Те, кто это сделал — Миллеры, пешки Ланнистеров — уже заплатили. О, они платили долго и громко. Натан лично убедился, что их крики будут сниться палачам в кошмарах. Но это не возвращало его детям здоровье. Из палаты вышла доктор Уаилдс. Натан буквально перегородил ей путь. — Говорите, — коротко приказал он. — Мистер Веснински, состояние Изабеллы критическое, — начала врач, поправляя очки. Она была одной из немногих, кто находил в себе смелость смотреть ему в глаза. — Разрыв печени, массивная кровопотеря, черепно-мозговая травма. Мы сделали всё возможное, но следующие сорок восемь часов решат всё. Натан почувствовал, как внутри него что-то обрывается. Его маленькая Белль. Она была так похожа на мать — такая же упрямая и гордая. — А Натаниэль? — У вашего сына тяжелое сотрясение и множественные повреждения внутренних органов. Его тело словно прошло через мясорубку, но он борется. У него удивительная воля к жизни. Натан кивнул, не в силах произнести ни слова. Его взгляд скользнул к соседней двери. — А тот мальчик? Которого нашли с ними? — Эндрю? — доктор вздохнула. — Он физически пострадал меньше, хотя его избивали долго. Но он закрылся. Он не произнес ни слова с момента поступления. Он из приюта, мистер Веснински. Мы связались с социальными службами, за ним приедут, как только он будет транспортабелен. Натан вспомнил маленького блондина, который прикрывал Натаниэля своим телом, когда они ворвались в подвал. Сирота. Расходный материал для Ланнистеров. Но в этом мальчике было что-то… что-то, что заставило Натана остановиться. — Я хочу видеть его. И запишите все расходы на его лечение на мой счёт. Он не вернётся в приют, пока я не разрешу. Эндрю проснулся от тишины. В приюте никогда не было тихо: всегда кто-то плакал, кто-то храпел или скрипели половицы под ногами воспитателей. Здесь же тишина была стерильной, нарушаемой только мерным писком аппарата. Он не шевелился. Он научился этому давно: если ты не двигаешься, тебя могут не заметить. Если тебя не замечают, тебя не бьют. Он изучал потолок, считая трещинки на краске. Память — его проклятие и его дар — услужливо подсунула картинки из подвала. Боль, запах крови и рыжие волосы мальчика, который обещал, что их спасут. Дверь тихо открылась. Эндрю не повернул головы, но напрягся всем телом. В палату вошёл тот самый человек в белом. Отец Натаниэля. — Здравствуй, Эндрю, — голос мужчины был тихим, почти вкрадчивым, но в нем чувствовалась скрытая мощь. — Я Натан Веснински. Эндрю медленно повернул голову. Его взгляд был холодным, лишенным детской наивности. — Я знаю, кто вы, — ответил он. Голос звучал хрипло. — Зачем вы пришли? Вам нужно описание тех людей? Я помню всё. Имена на их куртках, цвет их глаз, запах их дешевых сигарет. Натан присел на край стула, сложив руки на коленях. Его удивила прямота ребенка. В пять лет дети обычно плачут и зовут маму. Эндрю же смотрел на него как на опасного, но понятного хищника. — Твоя память — это ценный дар, Эндрю. Но я пришёл не за показаниями. Те люди больше никому не причинят вреда. Я позаботился о том, чтобы их существование было стёрто. — Вы их убили, — это был не вопрос, а констатация факта. — Да. Между ними повисла пауза. Натан изучал мальчика. Эндрю был маленьким, худым, но в нем чувствовался стержень — тот самый, который Натан пытался выковать в Натаниэле. — Расскажи мне, Эндрю, как ты оказался в том подвале? — Миллеры пришли в приют. Сказали, что я поеду в новую семью. Воспитательница даже не посмотрела на документы. Ей просто хотелось избавиться от «проблемного» ребенка. А потом был подвал. Они говорили о моих почках. Сказали, что органы детей из приюта стоят дороже, потому что их никто не ищет. Натан почувствовал, как в груди закипает холодная ярость. Ланнистеры торговали детьми. Это было за гранью даже для него. — У тебя есть кто-то? Родственники? — Нет. Я один. — Теперь нет, — отрезал Натан. Он принял решение в ту же секунду. Это не было актом милосердия — Мясник из Балтимора не знал этого слова. Это был расчет. И, возможно, крохотная доля благодарности за то, что этот мальчик стал последним щитом для его сына. — Послушай меня внимательно, Эндрю. Я предлагаю тебе сделку. Эндрю прищурился. Сделки он понимал лучше, чем обещания. — Какую? — Ты не вернешься в приют. Там тебя некому защитить. Завтра придут социальные службы, и они отдадут тебя в другую приемную семью, где, возможно, будет еще хуже. Я предлагаю тебе мой дом. — Зачем вам это? — Моему сыну нужен кто-то, кому он сможет доверять. Кто прошел через то же, что и он. Ты умный, у тебя феноменальная память. Я дам тебе образование, защиту и имя, которое заставит людей дрожать от страха. Взамен ты станешь частью семьи Веснински. Ты будешь предан моим детям так же, как я предан им. Эндрю смотрел на него долго, не мигая. Он видел перед собой убийцу. Человека, чьи руки были по локоть в крови. Но он также видел силу. В приюте его учили подчиняться. Натан предлагал ему стать клыком. — А если я откажусь? — Тогда ты вернешься в систему, и я больше никогда о тебе не вспомню. Я не заставляю. Веснински не берут тех, кто не хочет быть львом. Эндрю перевел взгляд на окно. Там, за стеклом, был огромный, чужой мир, который уже один раз попытался его сожрать. — В вашем доме меня будут бить? — спросил он тихо. Натан на мгновение замер. Его мысли вернулись к тренировкам Лолы. — Мы тренируемся до изнеможения. Мы учимся терпеть боль, чтобы враг не мог нас сломать. Но в моем доме тебя никто не тронет ради забавы. Ты — мой подопечный. А за своих я вырываю глотки. Эндрю снова посмотрел на Натана. В этом человеке была правда. Жестокая, кровавая, но честная. — Хорошо, — ответил он. — Я пойду с вами. Но я хочу видеть Натаниэля. — Как только ему станет лучше, ты его увидишь, — Натан поднялся, чувствуя странное облегчение. — Теперь отдыхай, львенок. Завтра начнется твоя новая жизнь. Прошло еще несколько часов, прежде чем тишину больничного покоя нарушил испуганный вскрик медсестры. Натан, дремавший в кресле в палате сына, мгновенно вскочил, рука привычно скользнула под пиджак, где в кобуре покоился ствол. — Он очнулся! Мистер Веснински, Натаниэль очнулся! Натан подбежал к кровати. Его сын метался по подушке, его веки дрожали, а из горла вырывались обрывки фраз. — Белль… Эндрю… папа, беги… — Нати, я здесь! — Натан схватил его за руку, стараясь говорить твердо. — Тише, тише. Ты в безопасности. Мы в больнице. Глаза Натаниэля распахнулись. В них сначала была пустота, потом ужас, и, наконец, узнавание. Он вцепился в руку отца с невероятной для его состояния силой. — Где Изабелла? — это было первое, что он спросил. — Врачи занимаются ей. Она жива, Нати. Слышишь? Она жива. — А тот мальчик? Эндрю? Он… он закрывал меня. Его били очень сильно… Натан наклонился ниже, касаясь лбом лба сына. — Эндрю тоже в порядке. Он теперь с нами, Натаниэль. Он больше никогда не вернется в то место. Вы оба дома. Натаниэль облегченно выдохнул, и слезы, которые он сдерживал всё это время, наконец покатились по его щекам. Он не был просто «львенком» в этот момент. Он был маленьким мальчиком, который заглянул в бездну и выжил. — Папа… — прошептал он, засыпая уже естественным сном. — Больше не уходи. — Никогда, — ответил Натан, и в этот момент Мясник из Балтимора был готов сжечь весь мир дотла, лишь бы этот шепот никогда больше не был таким полным боли. Натан вышел из палаты и посмотрел в окно на занимающийся рассвет. Он знал, что впереди — долгая война с Ланнистерами, месяцы реабилитации детей и воспитание нового члена семьи. Но смотря на свои руки, он видел не кровь врагов, а будущее, которое он защитит любой ценой. Его львиный прайд стал больше. И горе тем, кто встанет у них на пути.

You'll never know the psychopath sitting next to you You'll never know the murderer sitting next to you You'll think, how'd I get here sitting next to you?