Не как прежде

Чёрные обломки и головешки измельчили в труху, часть ссыпали в ящик с органами, смешали в три руки подручными садовыми инструментами и связали ей влагу («Золу к жизни не вернуть... и, наверное, не зажечь, прости, Барт»), часть – в мелкие ящики из-под ножей и боеприпасов. Сорвали маску с Бартоши, насадили одряхлевший череп обратно на эфес Горца, вернулись в дом – и встали два вопроса. Первый: на кого возложить отскабливание бурых въевшихся пятен с ковров и пола с неисчерпаемым привкусом первобытной ритуальности. И второе: -А с ним как поступим? – Михаил принёс со второго этажа труп Людвига с вывернутой шеей, отвратил от себя Делла. Медик поджал губы, спросил себя и судьбу-насмешницу, почему убийства герра Хорна не обходятся без второстепенного участия трупа его, будущего карателя? -Пустим на шашлыки! – вскрикнул он, и никто не поддержал шутку. Ворвались в медкомнату; темнокожее тело без бедренных и плечевых мышц, внутренностей и головы варилось и исцелялось под малым напором стаца. «Положим ко мне мёртвому, - буркнул Людвиг, обхватил руками аккордеон и выдавил из него страдальческий гудок. Не обижаясь, глянул на живого подрывника в Шапокляке. – Снова в обнимку полежим». -Устроили под окнами кладбище, - Тавиш нахлобучил на него Пик патриотизма, смял отросшие волосы на затылке. – Ман-Ди не понравится. Ман-Ди не заботили следы жизнедеятельности Уберменша, он приятно одёргивал Пиро щекоткой в его густых патлах. «Какие волосы… - Он окунал нос в них, взбивал их в мочалку десятью пальцами. – Я буду заплетать их в косы! Целыми днями! Разрешаешь?» -Конечно! -Людвиг! Залежалось что-нибудь из... Из горючего? – Инжи оперся на койку, откуда убрали тело и переложили на занятые руки Хэви. Где медик сидел на корточках и прилаживал серёжку на правое ухо. – Просится в бокалы? – И Людвиг пожал плечами: -Нет. -Упьёмся чаем, - выплюнул скаут, разобрал шкафчики с лекарствами, но не смог прочесть надписи на незнакомом языке. Полчаса переодеваний в непропахшее дымом, копчёным мясом и смертью, обеда с отнюдь не праздничным и изысканным меню, чаепития, наладки украденного радио - и Людвиг с всеобщего одобрения разулся и закружился на столе в кадрили с Тавишем, потом с скованным Ман-Ди. «Я не пьяный, не дам тебе упасть!» - и запоздало рванул за локоть, распластал его, соскользнувшего на пол, у своих ног. Никто не принял мер, не скинул Людвига за ним. -Я понимаю, мы все съедем, - Михаил стоял со скрещёнными руками, - но зачем ломать имущество? Не нами поставлено! -Мы и не лома... – и разведчика оборвал глубокий треск будто в январском льду. У медика подломились ноги, он не провалился внутрь, но слез. В следующие дни, когда Ман-Ди и Делл вовсю потели над рукодельным и «заговоренным» Реаниматором, Людвиг велел чествовать Тавиша как главного охотника на умертвий, а Тавиш – Людвига по схожей причине. «Ты ничего от Уберменша на память не припрятал? Ни волоска?! – Nein!» И последнему приходилось на карте следить за околодружескими повадками не под надзором не нетерпимого земляка, а собственной совести. Чудо-оружия Уберменша отошли его наследнику по ремеслу, и он – в фуражке, с навороченным медиганом ботоубийцы, с убер-пилой и Передозом, с немецкими вскриками на устах - на пару-тройку волн ощутил в себе фантомный покровительствующий дух. Он ненадолго, до усталости от постоянных смертей и зовов «Медик!», заместил безудержного берсеркера, чтобы другие не ловили себя на мечтательной тоске по его вкладу в общее дело; денег, однако, в казне прибавилось. Разделались с трупами и пеплом, унесли к лесным могилам и на ветреный пригорок, отмыли дом, избавились от всего имевшего отношение к герру Хорну и обустроили Людвигу его рабочий кабинет. Бартоша нарисовал Ман-Ди несколько рельефных картин жирными и выпуклыми масляными мазками, выучился от него плетению венков и украшению их тем, что подсовывали. В ясные и тёплые дни, когда вспыхивали порталы и переносили наёмников с Бигрока или Маннворкса, те выбирались во двор и выводили снайпера, - сам он ещё побаивался огромного ароматного мира за дверью, не делал лишних шагов и не считал длину руки поводыря ограничением свободы. Пиро баловался, манил пушистым и нечёсаным конским хвостом, садился и доверял его сухим пальцам, которые всегда забегали за линию волос, щупали его уши и лицо, гладили весь череп в поисках петухов или выскочивших прядок. Людвиг хмурился из-за гудевшей головы, отвлекался от пастушеского наблюдения за друзьями, поднимал глаза на небо, будто провожая туда птицу или жука, снимал и протирал очки. -Что там? – не вытерпел Тавиш, сидевший сбоку. -Пятнышки в глазах, когда на солнце посмотришь, знаешь такие?.. Или на очках грязь, не оттирается... -Это чёртики у тя прыгают. От алкоголя. -Похмелья, скорее, - он лёг на плечо подрывника и мысленно поблагодарил за то, что его не отпихнули. -А чего ты хотел? Пережидай. -Пережидаю. Ман-Ди усмехнулся, не отворачиваясь от чёрного кудрявого колоска. «А я ведь на солнце могу свободно смотреть, да?» -Мы должны это знать? С нами такого не случалось, - проворчал Тавиш. – Сиди уже с повязкой, а то Михаила спугнёшь. Бартоша засмеялся, по-детски пробормотал для Ман-Ди, что он нигде не дёрнул и не защемил. В его же ладонях разрастался толстый зелёный пояс из припасённых трав и соцветий. -Смотреть-то могу, но не знаю, куда. Ветер сбивает мне курс. – Он отвёл руку в сторону. – Здесь тень, правильно? -Холодно? – спросил Людвиг. «Угу, не так сильно печёт». -А ты почему во сне стонешь? -Почему?.. -Ныл сегодня, ёрзал, чуть раскладушку не погнул, мне Делл рассказывал, - продолжил Тавиш. – Что-нибудь снилось? -Ничего особенного. Ман-Ди доплёл колосок, не стал закреплять ленточкой, распустил, принялся за новую неописуемую причёску, Тавиш ушёл. Людвиг подкрался, шепнул «Ничего» на снайперское «М?», проследил за танцем волос в его шустрых руках, хотел выровнять и придержать крайнюю прядку – и вздрогнул, когда Ман-Ди перехватил его запястье. -Ты это слышишь? – «Ага». – Одежда шумная?.. -Хоть голый приди, - он отодвинул Людвига и управился с прядкой одним мизинцем. – Я услышу хлюпанье пота в подмышках. Я скоро буду знать обо всём вокруг! -Здорово! - сказал Барт. -Доверишь мне сон? Ман-Ди вздохнул. -Шпион – мой, красный, Пьер Дюпон – единственный, к кому Уберменш лично ворвался в тот день... Я видел от его лица недавно. Медик снёс дверь в его комнату курения – и враз подлетел... Шпиону было так глубоко плевать на свою смерть, лежал под морфием, ни шевелился, веки были тяжёлые, он смотрел на медика, на его лицо как маску, и никак не реагировал. Не вскочил, не улыбнулся ему, ничего, а он занёс пилу и... – Его свела судорога, как ночью от потусторонней эмпатии, Бартоша пискнул от рывка за волосы. – И голову с плеч. Чтобы курево настолько обесценило жизнь... -Знаете что? Знаете что, Уберменш в письме Астрид от тридцать четвёртого года писал, что его отец помер на девяносто седьмом году жизни. Займёмся арифметикой... В комнате с другими, более близкими Ман-Ди приятелями сидел Михаил, но Ман-Ди это не волновало. Делл помог с вычислениями. -Родился он в тридцать седьмом, получается. Нехило. -Дойчер Бунд помнит, надо же, - ободрился Людвиг. -И Бисмарка видел, - тихо произнёс Делл, тоже восхищённый тем, что его поверхностные знания немецкой истории где-то пригодились. Ман-Ди не смущался того, что его перебивают. -Да Бисмарка и Уберменш застал, - поддержал медик. -Помилуй тя бог, - снова помрачнел Тавиш, - какой он Уберменш после того, что мы с ним сделали? -Унтерменшу, по-хорошему, к похоронам отца перевалило за семьдесят, - продолжил Ман-Ди, сидя на подушке на полу гостиной напротив друзей. – Иначе как этот старый хрен... -Ман-Ди! -Этот старик породил его?.. Судя по тому, как Убер... кхм, унтерменш об отце отзывался, он именно что старых хрыч, если не что похуже. -Устанешь тут от родителей за семьдесят лет, - грустно хихикнул скаут. -И прям уж «породил», - Михаил ненамеренно перевёл тему, и Ман-Ди пошёл на поводу: -По Библии, не правда ли, где мужчины сплошь друг друга рождали, ай, тьфу. Дальше... -А он не растлитель малолетних выходит? – с хитринкой спросил Джерри. – Прости. -Он никогда себе этого не позволял, даже когда женился на Поджиг. Да-с, железные принципы-с. Дальше! В тридцать четвёртом ему, к примеру, семьдесят пять. Навскидку. – «Ага!» - А на дворе сейчас... – Делл записывал карандашом года и возрасты и вычислял. – Иронично, если он продал душу за своё баснословное бессмертие чтобы прожить ровно столько же, сколько наживую его отец! -Примерно столько и выходит. Я не знаю, когда он, ты говоришь, породил сына. -Будем считать, что мы успели, - отрезал скаут и вышел. Михаил сказал: «Ман-Ди, у тебя не все дома», - и он коварно осклабился. -Мне недолго осталось, дайте побеситься. -Ман-Ди... – выдохнул Инжи и постыдился, что не пыхтит сейчас над реаниматором. «Хочешь, заберу тебя с собой? – Ты чувствуешь смерть Хэви от себя? – М-м-м, нет. Я тебя вне судьбы грохну и будешь мотыляться ни там ни сям до конца времён! – И тебя доставать по ночам. – А я погибну по своим причинам и вынимать не стану! – Хэви не верит!» Перепалки медиума и Фомы неверующего заканчивались в мастерской Делла, пресекались за шумом и сладким запахом сварки. -Ты привяжешь душу Шпиона к австралию? -Как? -Не так хотел поступить?.. А как? -Начнём с того, есть ли он у нас. -Найдётся, - как бы с печалью ответил Делл и погасил паяльник. – Найдётся... Вроде как с твоей родной земли металл. «Родной...» - задумался Ман-Ди. Он отвернулся к углу мастерской, раскрыл ладанку, вынул обрывок пиджака – как он помнил, бордового цвета, не замызганный кровью после участия Михаила в судьбе его владельца. Эта фактура, ворсинки – и запах... Тонкий, состоящий не из одного табака, а слитый из горьковато-кислого парфюма, пепла сигарет, красного вина, лекарств из кабинета Людвига, которыми потчевали и самого медика во время неопытной хирургии... Несчётных ароматов рокового 28 мая, промелькнувших мимо снайпера КРС. «Да... Да, сухарик! Всё сбудется!» - Ман-Ди растирал лоскут о кончик носа, остерегался, как бы Делл не заметил его в таком состоянии. -Ну... – заговорил Делл позади него за рабочим столом. – Есть австралий. -Откуда? -Выпал мне. Точнее, не мне, а скауту... но пушка для меня, Самосуд. -Австралиевый Самосуд?! – Ман-Ди, скользя рукой по приборам, стаканчикам и сложенным чертежам, добрался до Инжи. – Когда обзавестись успели? -Вчера буквально. -А мне не похвастались, - Ман-Ди усилием воли не дулся на молчаливого скромнягу. – Я ж не украду, мне незачем. -Не дошло как-то... – Делл, по его ощущениям, посовестился. -И ты хочешь его переплавить? -Нужен небольшой кусочек, но если понадобится, то почти весь. -Делл... – стегнул он инженера его же приёмом. -Скажи, Ман-Ди: зачем мне Самосуд, - Инжи повернулся к нему, и он понял это по скрипу стула. – С обыкновенными статами, но другого цвета? -Правда, всё то же? -Абсолютно! -Престиж. И если перепродашь, навесишь киллстрики – разбогатеешь как Рокфеллер и внукам оставишь. И человека оживишь. -А рядовому инженеру на что он? Кичиться и только. -Внешне он полностью как обычный Самосуд? -Из австралия. Как золотой, ну, ты в прежние времена видел австралиевые пушки, да же? -Видел, но не Самосуд. Он тут рядом? -Да, могу дать потрогать. -Если не сложно... Ему в руки вложили дробовик с проводка́ми, антенной, гравировкой, неразборчивой вслепую – гладкий как отполированный от дула до приклада. -Чувствуешь отличия? -Не особо. Я и обычный Самосуд не помню. -Вот, возьми и сравни... -Австралиевый тяжелее и глаже. -А начинка одинаковая. Стреляет одинаково, я проверял. И спрашивается... – Он не договорил, забрал оба ружья, Ман-Ди достроил реплику без подсказок. -Из такого жалко зря пальнуть. -Не жалко. Дополнительный урон и убийства со счётчиком только гонора прибавят. Больше пробег – дороже оружие... Впрочем, какая нам теперь разница, мы разъедемся со дня на день... У разведчика уже билеты в Бостон куплены. Две штуки. -Поторопимся? -У нас полторы недели до его поезда, а ты говорил, что тебе жить день-два, - натужно усмехнулся Делл, не заражая Ман-Ди глубокой и едкой досадой. – Конечно, мы успеем. Придумал, как шпионскую душу в австралий перенести? Прошлись по городу, по зоомагазинам, отобрали шесть морских свинок, как было завещано Ман-Ди – но пренебрегли его наказанием «не смотреть на характер», предпочли не самых взбалмошных и кусачих, которые попали на базу КРС в неразгрызенных клетках. Делегацию с железными переносками встретили с новостями о подозрительно приподнятом расположении духа Ман-Ди, что от её отбытия до прибытия не спускался с чердака, сжигал свечи и бормотал про себя. «Готовил покойных ребят к новоселью», - снисходительно пояснил Делл, что разучивал на том же чердаке сильные и слабые склонения прилагательных в немецком языке и тайком следил за спиритической сессией. -Вот ты говоришь, Михаил, - Ман-Ди без поддержки поводырей садился на свою подушку в общей комнате, - зачем я их возвращаю. -Потому что тебе больно, - буркнул Хэви. -Не в том проблема даже, что мне неудобно или больно. В следующий же Хэллоуин они замордуют наёмников, которых сюда подселят вместо нас. Выйдут на поверхность враждебными призраками, недовольными своим подвешенным положением, и запугают чуть ли не насмерть, смотря какие стойкие мужики или дамы приедут. -Если дамы, то всё ясно. -Не обобщай, Джерри, - Ман-Ди посадили в пригоршню первое животное, чёрно-белое, с подрагивавшим носиком, простодушным выражением узкой и усатой мордочки. -А почему свинки? – спросил Людвиг. - Они не живут так долго, как люди. -Вдруг им в теле не понравится, - улыбнулся Ман-Ди. – Я с ними договорился. Они рады умереть через три или четыре года, но умереть, понимаете, а не в пустоте зависнуть?.. И к звёздам. Свинка отступила, перебрала лапками прочь от повязки и носа Ман-Ди, когда он оправился от глубокой задумчивости, поднёс ладони к лицу, зашевелил губами и словно обнюхал в ответ... Хэви и скаут всерьёз ожидали, что он облизнёт или поцелует грызуна. «А ничего, что немые? Или мозг не так развит, врождённый интеллект не переварит человеческие мысли? Или Ман-Ди низкого мнения об уме союзников...» -Здравствуй, Фёдор. «Зря я его книги сжёг?» Свидетели навострили глаза и слух. Поведение свинки мало изменилось, она легла на кисти Ман-Ди, неохотно поглядывая вниз, на пол. Снайпер посмеивался и, прислоняя к ней губы, случайно царапал её усами и бородой, но Фёдор не возмущался, не пищал и не накидывался, невозмутимо лежал. Ман-Ди ссадил его на ковёр, и он не пошевелился, будто ослабел, объелся или отравился чем-то, и Делл положил ему салатный лист. Дональд, спустившись, понёсся по гостиной в коридор этажа, Джерри поднял его, и коллега укусил его за палец. Следующий оживший покойник, Пьер, бросился на сына, так что пришлось их разнимать, пока драка не дошла до скорейших гибелей, и запирать в двух клетках. -А обряды какие-нибудь, заклания, молитвы?.. -К чему эта мишура? – Ман-Ди протянул подрывнику Демомана. – Не урони, его может валять. Тавиш принял былого, не столь жуткого соперника и чуть не смял с обеих сторон, заглянул в его глаз, единственный, который не заволокло сию минуту слизью и не залепило веками – и Людвиг, на полминуты оставшийся без физической и моральной опоры, выскочил из гостиной, по волшебству не растоптав на бегу лежбище или ристалище свинок. Он скатился по лестнице, примчался к ближайшему источнику воды – на кухню, и там, у холодильника, его разобрали душащие рыдания, он сел и дал свободу слезам и всхлипам. Захлебнулся с перекрытым горлом то ли от спираемого светлого счастья, то ли... облегчения, растроганности, на какую способна не всякая женщина; он не мог описать и в мыслях. Ни себе, ни тому, кто пришёл его утешать. От Тавиша медик готовился получить любой командирский устный нагоняй, очередную порцию грубости, саркастичную колкость; он наглухо закрылся ладонями, но не удержал рваного дыхания. -Что такое? – подрывник, его прежний недоверчивый любовник, не торопился злиться. Медик не постеснялся упереться лбом в его грудь после его «Всё хорошо?» «Угу», - только и выжал он, вновь превратившийся в белую кляксу без надлежащего повода, когда истинная развязка ещё мерцала на горизонте. Его обняли за плечи, потрясли. -Ну-ну-ну, бывает. Не со всеми, не везде, а тут, походу, впервые в мире вообще... -Угу... -Вот те и «угу», Машка. Сдавалось и мнительному Людвигу, и слабо вмешанному в таинства Джерри, освобождённому Пиро, и даже Михаилу, что с устранением злодея никто не обрёл такое душевное величие и волю, как Ман-Ди, что будто занял его место и возвысился над всеми – пришедший на землю из ниоткуда, чтобы уйти в никуда с необычайным спокойствием и с неколебимой верой в успех работы. Отсутствие аппетита и скуки списали на желание пропасть «чистым» и не доставить неудобств после исторического момента. У наёмников сжималось сердце при виде Ман-Ди в стеклянной телефонной будке и при мыслях о возможных темах для бесед с любящими родителями, для обещаний, которые не сбудутся. Никто не знал и не храбрился узнать, общается ли Ман-Ди с Уильямом; но о зрении его спросили – и им отозвали: «Я в этой короне буду до конца. Шпиону неугоден будет мой жадный взгляд». -А ты смотри не жадно. -Не могу. -А нас видеть ты можешь? – Ман-Ди поднял марлю и сухие ватные компрессы до бровей, осмотрелся так же осмысленно, но отчуждённо. «Нет, опять не вижу. И не прикидываюсь. Всё так и есть... Запомню вас и унесу в могилу с недельным опозданием, а Людвига – и того раньше». «Я любил ругаться, мол, глаза б мои не видели этих идиотов, - он обнимал плечо Делла по ночам, - И я никогда их не увижу, ни в каком животном!.. Доболтался. Делайте выводы и учитесь на моих ошибках». Когда всё определилось бесповоротно, спасённые от проклятья безвременья мертвецы позволили душе бывшего лидера быть отданной, в реаниматор Уильяма запечатали австралиевую полоску, Ман-Ди остался без подспорья духов и лоскута в ладанке, и в нём пробудился философ, отчасти богослов. -Мне не быть среди звёзд, и что ж? Как и всем вам, пожалуй. Как знать, какая религия правильная, да, Мейнхард?!.. Поведал бы человеческим языком кто воскресший, что там было. -Направил бы ненаглядного Фёдора в человека, он бы рассказал, православный, - парировал Хэви. -Он не православный... -Или ты всё-таки склоняешься к тому, что каждый своё видит? – Инжи дотронулся до Ман-Ди, намекнув, что он не одинок с любым вероисповеданием и мнением о том свете. -Галлюцинирующий мозг... – про себя произнёс Людвиг, и Ман-Ди встряхнул его полупоощрительным «угу». Или: -Вам как лучше: чтобы я разругался со всеми, настроил против себя, и вы несильно горевали, когда меня не станет? – вопрошал он чувствительного Делла, требуя его личного отклика. -А другие что сказали? – «Пока ничего». - Спроси у них! -А ты что думаешь? -Как по тебе наша ненависть? -Никак, я умру и не будет никакого моего отноше... -И не всё ли равно, как мы тебя похороним? – в нём дребезжали слёзы. -Если мы рассоримся, вы скорее тризну по мне устроите, много реветь не будете. Хотя за сердобольного Людвига не ручаюсь. -И за меня тоже... не это самое. -Тьфу ты! -Хотелось бы запомнить тебя хорошим. Всё? Замётано? -Замётано. Спасибо. «Сообщи мне что-нибудь заранее, что я умру заковыристо, - от человека без души и судьбы, каким я стану - погрешил бы на Уберменша и 28 мая на его пилу напоролся». И ему, Ман-Ди, не раз снилось, как он приходит к СИН к моменту разорения их немецко-австрийской парой – из одной бойни в другую – и застаёт похожие картины на двух этажах, в спальнях, коридорах, во дворе. И там встречает дьявола, с которым, как он думал, навсегда разошлись пути... Уберменш, уже в Шапокляке, раздирал его тело на половины и пилой, и помогая руками, доставая и выбрасывая органы из ещё живого снайпера – и на этом казнь не завершалась, Ман-Ди валялся на уровне второй погибшей команды, а медик рыскал подле него, подзывал Поджига, орал на него на саксонском наречии, с которого вовек не переучивался... Под их ногами чавкали освежёванные враги, не более чем сине-серые изорванные мешки для трупов. А в кабинете Людвига лежали раскуроченные сухие останки, от которых уже нечего было отпиливать и отрубать. Ман-Ди навек запомнил, как впервые во взрослой жизни разревелся – перед ним, как перепугался солёных и горячих ручьёв, что хлынули из подслеповатых глаз и запутались в щетине, зажгли его ссадины на лице. Того, что в лёгких закончился воздух и не получилось вдохнуть новый; как его бессильно согнуло вдвое и опустило на шаткие колени под койку. Одной рукой держался за штангу, будто его насильно уводили, другой безуспешно ловил и затыкал слёзы, прятал перекошенное лицо от стен пустого медпункта. Прежде он терялся при хныкающем Людвиге, давал себя обнять, хлопал по плечу, дул на волосы и рдеющие от стыда щёки, отвлекал короткими и неуверенными анекдотами – а в тот день сам захотел в чьё-нибудь общество, чтобы застенчивость высушила глаза и ноздри, выровняла дыхание, - хоть к безголовому Фёдору под бок. К выходным, к встрече Шпиона наёмники без капитанских советов запаслись носовыми платками, ожидая непредсказуемых реакций от своих психик. Инжи поставил реаниматор - без голограммы, но с индикатором заряда – посередине гостиной, Людвиг, шатаясь, приблизился с медиганом, выдохнул и нажал рычаг. Фигуры Шпиона не всплыло сверху, но австралиевая вставка засияла как под фонариком, и свет её усиливался. Если бы кто-то решился сесть на диван или табурет, приложиться к стене, косяку, тумбочке, то от смятения и тревоги изломал бы ногти об них. Прямой как жердь Ман-Ди обнимал себя, переминался, нарочно жмурился, и при взгляде на него ошибочно казалось, что его смерть – процесс долгий и где-то мучительный. Инжи коснулся его предплечья, и Ман-Ди крепко взялся за пухлую натруженную кисть. «Волнуешься?» - спросили они друг друга одновременно, покачали головами от немого смеха. Ман-Ди молча заставил Делла ответить первым. -Что, если не сработает? -Я буду стоять как стою, и Шпион не появится. Потратим топливо в пушке, нагреем австралий, и ничего серьёзного. Золотистые тёплые лучи озаряли комнату сильнее закатного солнца в окне, Инжи перебирал пальцами по руке Ман-Ди. Боялся, что он рухнет и не примет столько всего, что хотелось донести, но что никак не приходило на ум либо не выговаривалось тяжёлым и непокорным языком. -А если умрёшь без его в-в-воскрешения? – На какие мелочи он разменивался в бесценные секунды! -Тогда вам облом. – С обнажённой половины худого заросшего лица не сходила спрятанная под усами кроткая улыбка, как у смиренного христианского страстотерпца, свыкшегося с долей. И у него на губах застывали некоторые слова, не оформленные в звуки, он пытался говорить, но ему, видимо, это давалось легче. -Всё хорошо, Делл, и будет ещё лучше. Сделали всё, что могли, и будь что будет. – И раздался неприлично громкий комариный всхлип, так что оглянулся и задумчивый Людвиг. -Ты же на ферме жил в детстве, как ты скотину забивал? – ввязался Хэви. -Не я забивал, - рука Делла затряслась, - родители, дед с бабкой, старший брат, младший. Были помощники, - и чёрствая хватка Ман-Ди оттаяла. Шпион появился, раскинул руки и не упал с реаниматора, а напротив него Михаил укладывал Ман-Ди, подбрасывая с суровым «Оп-па...» -Что произошло?.. Добрый день. - Он поднял глаза на Людвига, что медленно снимал ранец для более удобных объятий – и не находил слов, забыв всё заготовленное. Уильям стоял на железном полене, в котором угас австралий, без балаклавы (спасибо Инжи за содействие в реставрации образа) с распущенными завитыми волосами и в бордовом костюме – без кусочка ткани на правом шлице. «Ман-Ди!..» - фыркнул Шпион, нащупав дефект короткими и лёгкими пальцами в перчатках, и наконец заглянул дальше Людвига, длинноволосого, молчаливого и лыбящегося как безумный. Бартоша без костюма и противогаза, но с плюшевым единорогом, Делл с приступом насморка, озноба и жара, протягивающий руки Джерри, Тавиш в Шапокляке – и пулемётчик с размякшей нестриженой шпалой с перемотанной головой на руках. Уильям сошёл и последовал к Ман-Ди, и разведчик нарушил его стройный воздушный шаг: «Пап?.. Же пе томпрассе́?», запнулся и после тихого недоумённого «уй» обнял его до хруста в рёбрах, пролил на его плечо пару слезинок. С этим балластом Шпион добрёл до бездыханного бушмена. -Что он? – и погладил сына по темени, заставил обрывисто шмыгнуть носом. -Душу за тебя отдал. -И зачем он здесь? Слёзы встали у Делла поперёк горла. «Свежий... Ты сюда, он отсюда, мигом...» Шпион насупил тонкие чёрные брови, стряхнул кудри с висков: задумался, сочувствовать утрате или нет – и вспомнил последнюю сцену: он с ножом возле мистера Смита, а в конце коридора Хэви с Томиславом, от него летела бесшумная пулемётная очередь... -Ты меня застрелил! – он обратился к Михаилу, не отстранился. Джерри ещё растирал нос о его одежду. – По справедливости, я полагаю? -Да наплюй на всё, - и союзники изумились его дрогнувшему голосу: это с его понятием о справедливости дурно обошлись. Людвиг оторвался от свитера Тавиша, пробормотал: -Ман-Ди не хотел пересечься с тобой на том свете, избавил от компании себя... -И чёрт с ним, - Шпион с усмешкой отшагнул от холодеющего тела. – Я наконец-то свободен!.. Я такое средоточие зла, что не попал ни в ад, ни в рай. -А куда? – воскликнули три голоса. – Что ты видел? -Ман-Ди интересовался... – добавил Людвиг. -Ничего, - и снова обернулся на снайпера. – А вы ему глаза перевязали, чтобы он... Волос моих не увидел? -Он не видел задолго до тебя, - опередил всех Михаил. -Уберменш ему выколол? – Шпион распахнул веки с густыми ресницами. -Это долгая история, - Людвиг отлип от подрывника окончательно, наскоро вытер красное лицо. – Но ты не держи обиды... мы уже разъезжаемся. -По домам? – Разведчик кивнул, не отнимаясь от его плеча. – Что ж, я присоединюсь. – Он деловито убрал назад смоляные сверкающие волосы. – Я уже предполагаю, что Ман-Ди завещал мне свои деньги, заработанные в Манн Ко, до последнего цента. Лицо наёмников вытянулись, все переглянулись, кроме Пиро, тискавшего своего единорога, и Джерри. «Надо в его дневнике посмотреть. И расшифровать». -У вас осталось курить? – Шпион почёсывал пятнистый носик. -Про сигареты не знаю, а конфет с маффинами набрали, газировки купили. -Отмечать моё, эм, воскресение? -И хоронить Ман-Ди. – Людвиг пожал плечами, согнутый до уровня его глаз. - Тризна. Он долго умолял её справить. -Что ж, справим... Так повеселимся на его длинных костях, что две гитары сломаем. И умоляю, найдите мне сигареты. Он говорил, чесал нос, будто выискивал следы табака в тёмной замше перчаток, а наёмники рассматривали его в калейдоскопе солёных капель и украдкой думали о своём – о том, кто и что их встретит на родине: невестах и мужьях, полузаброшенных поместьях, кочевом испанском племени, прериях Хемпстеда. У скаута единственного самая заветная мечта исполнилась здесь, в стенах КРС, но ценой чего? приятеля обеих команд, с которым не успел завязать дружбы. И как завязать, если обоим – отцу и его любовнику – в одном мироздании не ужиться.