я слышу твою душу

я так устал держать руку на пульсе;

устал ждать, когда порвётся плёнка эмульсии;

устал ждать, когда придёт успех;

устал, устал как никогда не уставал, но надо всё успеть

***

Хайтам очень не любит шумные заведения, скопления пьяных людей и запах перегара, но Кавеха он находит именно в таком месте и состоянии: в толпе напившихся пустынников в таверне, залпом глотающего пиво из большой деревянной кружки, стоящего на подкашивающихся ногах с раздражающей поддержкой какого-то старого разбойника. сегодня день был тяжёлый. Хайтам знает, потому что в этот день каждый год он находит Кавеха на одном и том же месте, прощая ему собственный дискомфорт. и мужчина уже привык отбивать его от чужих лап, закрывать собой и уводить. к ним домой. туда, где никто не посмеет притронуться к светловолосому талантливому парню, где надрывы его души никто не увидит. где только Хайтам имеет право нежно расплетать спутавшиеся косы, гладя своего друга по голове и слушая его громкие всхлипы (почти вой забитой собаки) и ощущать под пальцами дрожь крепкого тела такого сильного и одновременно слабого человека. и сколько бы Кавех не говорил в трезвости своей, что он в порядке, когда в нём играл алкоголь он был до того искренним в своей боли, что даже такому непробиваемому учëному с маленьким эмоциональным диапазоном было очевидно, что душа архитектора трещит по швам и кровоточит. плевать, что утром он снова шумит, оговаривается, собакой злобной скалится и противной ухмылкой от себя отталкивает. когда он плачет в темноте, слëзы свои на тёмные брюки учëного роняя, Хайтам ему всё простить готов, всю грубость, всю язвительность, всю саркастичность. видеть в его глазах цвета персиков зайтун боль было куда гораздо неприятнее, чем все их обыденные ссоры. Хайтам как облупленного Кавеха знает, от того и стремится каждый год в день годовщины гибели его отца быть с ним рядом, слушать его пьяное бормотание и извинения перед родителями, которые его уже не слышали. каждый раз было больно, когда он обрывал монолог и просто выл куда-то в бёдра учëного, содрогаясь всем телом. такой несчастный, такой сломленный, такой искренний. проводя рукой по прохладному предплечью парня, Хайтам склоняется к нему ниже, упирается лбом в рёбра, сжимает тонкое запястье и шепчет глухо так, в надежде, что утром это забудется, что Кавех, как обычно после своих попоек, не будет ничего помнить, и только пошлёт учёного подальше за то, что на диване позволил уснуть такому красивому, изящному человеку; шепчет ему под рёбра: «у тебя есть я, Кави, ты больше не одинок, тебе не нужно всё нести одному». и Кавех чуть затихает. он всхлипывает, трëт веки пальцами, щëки вытирает, чтобы приподняться, он шумно выдыхает, дрожит, тянет руки к удивившемуся и растерянному учëному и к груди его жмëтся котëнком уличным, тепло ищущим в прохожем. — всё хорошо- — не уходи просит Кавех голосом сломленным, но Хайтам и не собирался никуда уходить, а теперь и подавно. он глаза закрывает на секунду, ближе к себе архитектора прижимая и стараясь даже не дышать, чтобы не спугнуть любовь свою вредную и неугомонную. — всё хорошо, — совсем тихо повторяет он и гладит острые лопатки под хлопковой белоснежной блузой, — я рядом, Кави... — не оставляй меня, никогда, — он выдыхает горячо куда-то в грудь и Хайтам в макушку его носом упирается и поближе притирается, запах с волос нежный вдыхая. — никогда не оставлю, — легко соглашается он, ни капли не сомневаясь в правдивости собственного обещания, — поспи, тебе нужен отдых, — шепчет напоследок учëный и Кавех кивает, впервые так легко соглашаясь с соседом. и он в объятиях чужих обмякает, только пальцы его не расслабляются, в хайтамовский плащ зелёный впиваясь так, чтобы точно не потерять, не упустить, за ночь из объятий своих не выпустить. и сердце у Хайтама впервые стучит так непозволительно быстро. и он засыпает впервые за долгое время спокойно, зная, что утром Кавех будет как всегда весел и язвителен, что не будут красивые глаза слëзы лить, что душа его трещать по швам не начнёт снова, треском этим любящего тишину учëного оглушая. так громко это было, что даже будь он глухим, всё равно бы услышал всю эту боль в душе архитектора, нежной и ранимой.