За пыльными книгами и гордыми сердцами

                    Хван Хёнджин и Хан Джисон — головная боль всего университета.       Каждый преподаватель закатывает глаза и недовольно цокает, когда видит кого-то из них в коридоре. Или слышит. А когда они вместе, то альфы-преподаватели клацают зубами, а омеги шипят. Эти двое удивительным образом смогли пощекотать нервы всему педагогическому составу за столько лет обучения. Но большинство профессоров отпаивает себя успокоительными до сих пор: ведь оба, Хан и Хван, заявили, что планируют после выпуска, до которого всего ничего, поступать в магистратуру.       Хван Хенджин и Хан Джисон — два омеги двадцати трех лет, что слишком горды, тяжело дрессируемы, не подгоняемы под рамки, а еще слишком умны. Они оба учатся на филологическом факультете, но на разных профилях. Джисон — омега с бездонными черными глазами, загорающимися от интересных историй, и таким же бездонным любопытством — специализируется на зарубежной литературе с уклоном в германские языки. Европейская литература со всеми переходами, сложностями, сломами, закатами эпох и рассветами — его единственная любовь, кроме Хенджина, конечно. Потому что каждому альфе, что пытается к нему подкатить, он грозится откусить член и сверкает очками, поправляя их на переносице. Хенджин же обычно сидит рядом, закинув ногу на ногу, и надменно смотрит, лениво кивая каждому слову Хана. Пытающиеся подкатить к ним альфы чаще всего сбегают с позором, поджав хвосты и нервно поскуливая. Но они всё равно вновь и вновь возвращаются, желая попробовать вновь подобраться к двум гордым сердцам.       Но омеги не сдаются, не покоряются, не обращают внимания. Иногда даже назло выпуская феромоны, чтобы подразнить. От Джисона пахнет сладкой клубникой. Хенджин говорит, что слишком приторно. А Джисон щелкает языком и запихивает за мягкие щеки еще одну порцию любимого десерта — шоколадного чизкейка с сочной клубникой на блестящей глазури.       Хван Хенджин же — любитель языков. Он предпочитает лингвистический аспект филологии, поэтому занимается родным, корейским, а вместе с тем работает над изучением влияния корейского языка на международном уровне. Хенджин обожает запутанные лингвистические игры, видоизменения слов, путешествия из одного языка в другой и обрастание слов новыми смыслами. Хенджин обожает жизнь и ее постоянную сложность, неуклонность, текучесть, которую так хорошо показывает лингвистика.       Вот и сейчас, поправляя кожаную черную куртку и подтягивая резинку, сдерживающую светлые, почти пепельные длинные пряди, собранные в хвост, от свободного падения, Хван в очередной раз доказывает профессору Квон, что он знает его предмет и отлично отвечает на все вопросы, связанные с ассимиляциями, аккомодациями и редукциями, лихо отвечает про ассимиляцию и ее проникновение в литературную норму, так еще и приводит различия между изолированным корейским языком и его процессами и тем, как эти же явления существуют в индоевропейских языках.       — Вы!!! — профессор Квон, довольно молодой и довольно нервный омега, не переносящий Хенджина с их первой встречи, когда Хван демонстративно зевнул на его лекции и поправил в нескольких определениях, переходит на высокие тона голоса и почти задыхается, когда выплевывает угрозы в зашкаливающем возмущении. — Вы всё равно! Всё равно много пропустили! Вы не были больше, чем на половине занятий! Шестьдесят процентов! А это повод отправить вас к декану и поставить вопрос о выработке мер наказания! И для вас, господин Хан! Вы с вашей "подружкой" заигрались!       Профессор самодовольно хмыкает и скрещивает руки на костлявой и нервно вздымающейся груди. На лице такая улыбка, будто бы не просто блеснул остроумием, а ослепил всех присутствующих. На деле же он сталкивается с двумя ледяными взглядами, от которых мороз по коже. В аудитории явно резко холодает на несколько градусов.       — К декану! — но власть проявить преподавателю все же хочется, а потому он слишком уж драматично тычет пальцем, указывая на выход. Омеги же еще раз смотрят на него и молча собирают вещи, чтобы тихо прикрыть дверь и выйти из аудитории. Вот-вот начнется уже новая пара, ведь Квон задержал их на перерыв, чтобы не перед всем курсом жалко пытаться самоутвердиться.       — Придурок! — Хан поправляет свой черный пиджак и проводит ладонью по растрепавшимся черным волосам. Говорит тихо, чтобы только Хван его услышал. Тот слышит и кивает. — Конченый идиот.       — Сон-и, — Хван легонько шлепает по заднице, скрытой кожаными штанами, и взглядом показывает на открытую дверь декана. — Умолкни ненадолго. Говорить буду я.       Язык, конечно, подвешен у Хана, но в ситуациях, подобных той, в которой они оказались сейчас, лучше быть более сдержанным. Что отлично и получается у Хвана.       — Добрый день, господин Чхве, — Хенджин низко кланяется, а Джисон повторяет за ним. — Профессор Квон отправил нас к вам.       — Боже! — пожилой и серьезный альфа вовсе не сдержанно стонет, когда поворачивается к ним, сидя в мягком и глубоком кресле, и снова стонет, видя не сдерживающего улыбки Хана. Хенджин щипает его за бедро.       — Хван, Хан, у нас с вами уговор: хотя бы половина всех лекций, — альфа окидывает их строгим взглядом и устало протирает очки. — Почему я опять вижу вас здесь, так еще и слышу, как вся кафедра зарубежной литературы исходит ядом и бьется в конвульсиях от одного только вашего упоминания? Знаете, что госпожа Рю про вас сказала?!       Мужчина несдержанно усмехается, видимо, вспоминая коллегу, но потом вновь смотрит серьезно на замерших перед ним омег. Головы опустили и губы поджали. Всем видом смирение демонстрируют. Но краешки губ у Джисона всё же дергаются, а Хенджин пихает его в бок острым локтем и низко кланяется.       — Простите, господин Чхве, мы больше так не будем, — он снова кланяется, а Джисон следует за ним.       Будут.       И все присутствующие в комнате знают, что будут.       Декан снова измученно вздыхает и окидывает их взглядом. Он им всё же немного потакает, но сделать с этим ничего не может — паршивцы действительно умные. Статьи Хенджина печатаются в лучших научных журналах, рецензенты готовы валяться у него в ногах и поклоняться. А Джисон забирает все первые места на конференциях и конкурсах научных докладов: его выступления завораживают. Кажется, что пусть он хоть обматерит всех в жюри, ему все равно диплом дадут. А он еще и не материт, а умные и глубокие вещи говорит. Очень уж хочется таких, да в педагогический состав после докторской программы. Декан потирает руки, но всё равно ругает омег и смотрит как можно более грозно.       Но всё же после маленькой лекции провинившихся отпускают. Когда они уже разворачиваются, чтобы выйти, альфа добавляет им в спины:       — С профессором Квон я договорюсь. Но раз я все равно через неделю услышу опять про вас, то сделайте доброе дело — помогите новым аспирантам зарубежки. Они как раз на кафедре разбирают книги и дипломные работы. Нужно все занести в базу данных. Просили подсобить лишними руками. Думаю, ваши руки справятся.       В этот раз уже Хёнджин поджимает губы, чтобы сдержаться и не съязвить. А Хан тащит его за руку, уверяя декана, что они все сделают.       — Мы им что, бесплатная рабочая сила?! — Хёнджин гордо вскидывает подбородок, пока мысленно прощается с планами на вечер. Между густыми бровями ложится глубокая складка, а шоколадные глаза злобно поблескивают.       — Да ладно тебе, Хен-и, — Джисон, кажется, ничуть не раздраженный свалившейся работой и похеренными планами, вьется вокруг него и сладко улыбается. Хёнджин от этого бесится только сильнее — планы-то общие были!       — Только не воняй своей клубникой, — Хёнджин дает подзатыльник распустившему феромоны омеге и закатывает глаза.       Под недовольное пыхтение Хвана они поднимаются на третий этаж и подходят по плохо освещенным коридорам к тяжелой двери, рядом с которой красуется табличка "Кафедра зарубежной литературы". Хенджина раздражает даже ее цвет — противно и грязно-синий.       Он уже протягивает руку к дверной ручке, чтобы потянуть за нее, как тяжеленная дверь сама распахивается и чуть не сносит их вытягивающиеся за эту секунду лица. Так и стоят они, хлопая пушистыми ресницами и растерянно смотря на оказавшихся в кабинете двух альф, которые смотрят на них в ответ.       Первым приходит в себя Хёнджин, смаргивая растерянность. Шестеренки в его голове заскрипели и быстренько придумали гениальный план, простой и эффективный: очаровать и спихнуть всю работу на альф.       Хенджин альф не любит. Но как рабочая сила сойдет. Поэтому он прикусывает губу и смотрит на молодых мужчин:       — Привет, мальчики, — голос томный, длинные темные ресницы аккуратно касаются розовых щек, а его поток феромонов, нежных, как цветущий сад, смешивается со сладким запахом быстро подхватившего план Джисона. Хан тоже хлопает пушистыми ресницами и скромно улыбается, поглядывая украдкой на стоящего перед ними альфу и слегка краснея.       — Явились, — брюнет, что лишь немного выше Хана, с тяжелым взглядом смотрит на них. Кажется, он очень жалеет, что не размазал их дверью. А Хенджин чувствует, как рык начинает рваться из глотки. План, как и его соблазнительное выражение лица, крошится на глазах.       — Проходите. Чего встали? — из-за огромной стопки дипломных работ, сложенных на одном из столов, высовывается парень с кажущимися в уже вечерней полутьме черными глазами и черной челкой, которая разбавлена мелированными розовыми прядями. Он смотрит точно так же, как и альфа на пороге кафедры.       Хёнджин от возмущения втягивает воздух, готовясь ответить. Но тут же давится крепким запахом кофейных зерен, что чересчур хорошо сочетается с запахом Хана. А затем его душит запах моря, который слабо, но добирается до его рецепторов, исходя из глубины кабинета, прямо от рабочего стола. Этот запах оседает на губах, вынуждая язык жадно его собрать. Он такой, как из самого детства: кажется, что даже мокрые камушки можно ощутить босыми ногами.       Хенджин снова облизывает губы и смотрит на Хана, тут же понимая, что тот тоже потерян для этого мира: ноздри трепещут и жадно втягивают воздух. А затем они оба входят в кабинет, слыша, как за ними захлопывается дверь.       — Вы принцессы, что ли? — тот, что открыл дверь, подходит ко второму альфе и берет со стола сразу десяток работ. — Компьютеры есть, глаза у вас вроде тоже. Вперед.       Невысокий альфа возвращается к Хану и впихивает ему в руки папки.       — Хам! — Хёнджин с бесконечным презрением смотрит то на одного, то на другого. Море уже не чувствуется на языке — его место заменяет расползающаяся по каждой клеточке ярость. Хенджин не любит альф, и эти двое его конкретно раздражают. Бесят. Он чувствует, как привычная холодная маска трескается, а щеки загораются от злости. Альфа же перед ним смотрит так спокойно, что Хенджина впервые в жизни тянет удавиться от собственной беспомощности.       — Вообще-то Минхо, — парень пожимает плечами и вручает Хвану такую же кипу, равнодушно скользя по лицам омег взглядом и поворачиваясь к ним спиной.       — Сынмин, — второй альфа отвечает, уже не отрываясь от монитора и не удостаивая никого из омег взглядом. Ему Хёнджин выносит такой же диагноз.       — Шевелитесь, я хочу уйти сегодня отсюда, а не завтра с рассветом, — Минхо отрывается от папки, которую держал в руках, и замечает на себе злой и недовольный взгляд Хенджина, который тут же возвращает ему. И после такого омегам ничего не остаётся, кроме как приступить к работе.       Хенджин перехватывает толстенные папки и подходит к устроившемуся за компьютером Хану. Они открывают дурацкую табличку, и Хенджин чувствует, как стирается эмаль на зубах от скрежета: сведений по каждой выпускной работе нужно внести чуть ли не больше, чем самого текста в этой самой работе. И всё нужно перепечатать! Хан рядом тоже неспокойно елозит и сжимает кулаки, грозно пыхтя. Хенджин чувствует, как их запахи начинают горчить и смешиваться, но, кажется, из всех присутствующих это беспокоит только его.       — Я их уничтожу, — Хан шипит, злобно посматривая на Минхо и Сынмина, усердно разбирающих документы и время от времени посмеивающихся. Ли выгибает бровь, когда самодовольно что-то показывает Сынмину в документах, а тот скалится, отчего клык касается губы, и мягко смеется. Смех грудной и очень тихий, но Хенджин всё равно его слышит. И это раздражает.       — Не переживай, Сон-и, — Хёнджин заправляет прядь своих выбившихся длинных волос за ухо и хищно облизывает пухлые губы, также неотрывно смотря на альф. — Это лишь вопрос времени.       Если один план Хенджина провалился, то он обязательно придумает другой. Еще более гениальный.       Или же они с Ханом придумают его вместе.       Именно поэтому Хан не может успокоиться уже который день, и каждый обед в университете посвящает разработке все новых и новых коварных планов по уничтожению двух альф.       — Мы можем нанять актера, чтобы он охмурил их, влюбил в себя, провстречался с ними до самой защиты докторской, а потом бросил! Чтобы они провалились! — Джисон грозно тычет ложкой в мороженое с шоколадной крошкой, пока Хван размешивает свое с зеленым чаем: Хенджин так смеялся над злобным Джисоном, что пропустил момент, когда всё дорогущее мороженое в его тарелке превратилось в слякоть.       — Одного актера на двоих нанимать будем? — Хенджин смеется, но приподнимает бровь, смеряя Хана надменным взглядом. Но не выдерживает и снова смеется. — Попахивает заделом для порно, а не планом по уничтожению.       — Что ты ржешь?! — Джисон по-настоящему усиленно думает. На лбу даже морщинки появляются. — Надежный план! А еще! Мы можем их охмурить, влюбить в себя, а потом нанять кого-нибудь их избить прямо перед экзаменами!       Хенджин хватается за живот от смеха.       — А зачем нам стадия с "влюбить"? Можно же просто нанять и избить, — Хенджин усмехается и зачерпывает ложку плавающего мороженого, отправляя ее в рот.       — Ты просто недалекий, вот и не можешь понять всю гениальность, глубину и остроту моей мысли! — Джисон драматично откидывается на спинку стула и прижимает ладонь ко лбу, страдальчески прикрывая глаза.       Хенджин снова ржет на всю столовую. Просто Джисон говорит это всё с таким серьезным лицом, что удержаться Хенджин не может.       Но всё веселье сползает с лица, прямо как растаявшее мороженое с застывшей в воздухе ложки, когда в университетскую столовую заходят двое альф. Те самые, которых Хан только что предлагал избить за деньги.       И Хан, и Хенджин сглатывают, тут же чувствуя, как знакомые запахи подбираются к рецепторам. Хенджин в тот день море с языка смыть не мог до самой ночи: он и зубы пять раз почистил, и прополоскал рот... Но всё равно ощущал его. На самом кончике. Раздражающе.       Вообще они тогда закончили на кафедре удивительно быстро: даже еще вахтеры главный выход из университета не закрыли, и не пришлось выбираться через парковку и проходы для работников. Конечно, если работать в гробовой тишине, без перерыва, как на каторге, то со всем разберешься в два счета, лишь бы не сгнить в этой тюрьме вместе с этими альфами...       Они, кажется, тогда с альфами даже не попрощались. Или альфы с ними... От этой мысли Хенджин щурится сильнее и сканирует две фигуры, что проходят всего лишь в нескольких рядах от них.       Минхо поправляет белую рубашку, заправленную в черные, обхватывающие крепкие бедра джинсы, и зачесывает свои волосы, что сейчас уложены по-другому: они кажутся довольно длинными и пушистыми, но челка лежит более аккуратно, из-за чего так не нависает на глаза, а взгляд не такой колючий. Хотя Хенджин тут же ловит его и ежится. Нет, все же колючий.       Волосы Сынмина отливают темным шоколадом при дневном свете, а вместо розовых прядей в челке Хенджин видит красные. Сам же альфа идет гордо, уверенно вышагивая в длинном черном пиджаке и в заправленной в такие же узкие, как у Минхо, черные джинсы черной футболке. При каждом его движении полы пиджака распахиваются, и Хенджин видит узкую талию. Такую тонкую, что кажется вовсе и не характерной для альфы. Хван вообще в первый раз видит Сынмина в полный рост и с удивлением отмечает, что альфа высокий. Он, наверное, с омегой одного роста и уж точно выше Минхо. Хенджин посмеивается от этого, но альфа тоже смотрит на него и недовольно хмурит брови, тут же отворачиваясь и усаживаясь за выбранный стол.       — Больше не будешь смеяться над моими планами?! — Джисон наблюдает за альфами, посматривая через плечо. Он сидит неудобно — спиной к ним, поэтому приходится оборачиваться и бесстыдно пялиться. Благо, стыда в омегах нет, а, ко всему прочему, альфам очевидно всё равно на них. Они снова посмеиваются, кажется, наслаждаясь собственной компанией, и жуют свой обед.       Хенджин прикидывает, сколько будет стоить заказать чужое избиение за деньги. Просто... На всякий случай.       Когда мороженое окончательно превращается в лужу, а большинство студентов покидают столовую, Хенджин и Джисон думают, что всё же стоит сходить на потоковую лекцию по зарубежной литературе. Всё же она связана с итоговым экзаменом по специальности, и в любом случае сдавать придется. Да и обещание декану определенным образом схватывает омег за яйца.       Поэтому они тихо входят в уже заполненную аудиторию и проходят на свои места в дальнем ряду. Всегда свободны и для них.       — О, господин Хван, господин Хан! — госпожа Ри, одна из любительниц схватиться за сердце перед деканом, но в целом неплохая женщина, хлопает в ладоши, когда их видит. — И вы здесь? Как раз вовремя! У меня для вас всех важное объявление!       Джисон смотрит на Хенджина и театрально закатывает глаза. Хван с ним солидарен: вряд ли это что-то действительно важное, а не очередное "до выпуска осталось совсем ничего — соберитесь!". Таким их не проберешь.       — Сегодняшнее занятие будет нашим с вами последним, — профессор Рю поправляет очки и выдерживает глубокую паузу. Хенджин тоже напрягается, подаваясь вперед. — На некоторое время.       Женщина посмеивается, а аудитория тихо стонет. Хенджин думает, что у преподавателей кафедры зарубежной литературы какое-то нездоровое пристрастие к драматизму. Наверное, поэтому Джисона туда так тянет...       — Со следующей пары лекции и практические занятия у вас будут вести аспиранты нашей кафедры, — преподаватель снова хлопает в ладоши, и дверь в аудиторию раскрывается, впуская две фигуры. — Разрешите представить: Ли Минхо и Ким Сынмин. Каждый из них проведет по пять занятий у вас. Они всё расскажут вам на следующей неделе, чтобы вы...       Последние слова Хенджин уже не слышит, потому что все звуки глушит ударами сердца и пульсацией по всему телу. Он смотрит на Джисона, который прикрывает рукой рот и с выпученными глазами крутит головой, пытаясь сконцентрироваться то на побелевшем лице Хенджина, то на стоящих у профессорского стола альфах. Хенджин в принципе с ним солидарен и тоже смотрит на Ким Сынмина и Ли Минхо, а на языке тем временем вновь растекается вкус морского воздуха, который незаметно ползет по коже и легким. Хенджин прикрывает глаза, стараясь его выдохнуть, но когда открывает, то оба альфы смотрят прямо на них. А Сынмин наклоняет голову вбок в изучающем жесте.       — Блядство, — Джисон рядом шипит. И Хенджин никогда в жизни не был с ним так сильно согласен.