Острый вопрос.

Вечерело. Солнце уже давно зашло за горизонт, потому небо погрузилось в ту самую ночную безмятежную тусклость, а луна покорно заняла свой пост главы сего времени суток. По аллейке, густо освящённой приятным матовым светом старых фонарей, шагали неспешно два удивительных на вид гражданина. Один был чутка выше другого, с довольно приятными чертами лица, характерной горбинкой на носу, имел бледно пшеничного цвета волосы, да яркие, точно сирень в самом её цвету, глаза. Одет был первый гражданин «повыше» в бежевое пальто нараспашку, поверх шеи у него был повязан длинный кремовый шарф, а под пальто явно угадывалась льняная белая рубашка, завершали весь образ тёмные в белую редкую клетку брюки да классические чёрные ботинки, как у работника приличного офиса или солидной компании. Сразу понятно — мужчина интеллигентный, творческий, приятный в общении да и вообще рубаха-парень. А второй гражданин «пониже» был значительно противоположен своему спутнику. Острые черты бледного лица так и сияли от ехидства и самодовольства, волосы у молодого на вид мужчины были точно первый выпавший снег, а на контрасте с такой бледностью и светом играли его очи, алые, с каким-то живым огоньком и запалом в них. И, надо сказать, не только внешность у этого, очевидно, иностранца, была разительно отличной от внешности его товарища, но и сам образ был весь грубоватый, однако от того не менее лаконичный. Белая майка, видневшаяся под кожаной косухой, чёрные джинсы в обтяг и как вишенка на всём этом милитаристском торте — армейские берцы на высокой шнуровке. И разговор они вели подстать самим себе — не менее странный. В основном показывал своё мастерство ораторского искусства именно белобрысый незнакомец, а его не менее белобрысый высокий друг чаще лишь дополнял его. У обоих молодых людей в руках имелось как минимум по одному пакету с продуктами. — Вот знаешь что, Ванёк? — звонко спрашивает мужчина пониже, с еле заметным, почти даже и не читаемым немецким акцентом. — Что? — легонько зевая, отзывается русский гражданин повыше. — Ответь Великому мне на вопрос, который действительно должен мучить всевозможных умных дядек с научными степенями… — пауза длиной в несколько секунд, для формулирования вопроса в голове и вот рождается вопрос, изречённый хрипловатым голосом — Почему в одних булочках с маком мака больше, чем в других? Вопрос воистину серьёзный, требующий достаточной образованности и вселенской мудрости, для ответа. Иван вздыхает с какой-то иронией и усталостью, но отвечать не торопится. Всем телом он ощущает какое-то незримое и совершенно редкостное спокойствие в сей поздний вечер. Ощущение правильности происходящего мужчину радует, потому и огрызаться на глупости своего спутника желание не возникает. И именно руководствуясь этим приятным в своей трепетности ощущением, русский всё же отвечает вопросом на вопрос беззлобно, с лёгенькой едва заметной остротой: — Я так понимаю что-то вроде «виноват заводской конвейер, на котором эти самые булочки скручивают» тебя не устроит? — Абсолютно. Это не иначе как заговор с целью экономить на производстве таких божественных по своей сути вещей, как булочки с ебучим маком. — сразу же выпаливает воодушевлённый своей же идиотской и комичной гипотезой немец. Такого рода разговоры, по его мнению, помогали размять мозги во время излишней измотанности. Так, чтоб не плесневели от неё, а работали, пускай и над обдумыванием полнейшей бредятины, но работали! Вот оно — истинное и упорное «практическое начало» по-немецки. — Скажи ещё, что всему виной не столько заговор фирм, сколько масоны. — невольный смешок, а затем Ваня свободной рукой берёт своего неугомонного белобрысого товарища под локоть и уже более ласковой интонацией произносит ответ — Гилберт, родной, ты несёшь херню от усталости… — Херня это то, чем ты на работе занимаешься, вместо самой работы, Ванюша. А Великий говорит дельные вещи! — по привычке огрызается, чтобы скрыть лёгкий намёк на смущение в своем голосе и чтоб русский уж точно не присматривался к его покрасневшим щекам. Однако руку свою Гилберт одёргивать не спешит. Позволяет Ивану идти чуть ближе, чем ранее. Всё-таки на аллейке они сейчас одни, кругом темень, фонари светят не ярко, а значит никого по пути им точно не встретится и пояснять ни за что никому не придётся. (Хотя, нельзя сказать, что немец отказался бы размять кулаки об лица случайных гопников. В основе такой осторожности у него лежало именно желание поскорее очутиться дома и отдохнуть. Денёк сегодня выдался тяжёлый.) — Но факт своей усталости ты не отрицаешь? — с ноткой ехидной весёлости переспрашивает русский. — Верно, чертовски верно. — глубокий вздох — Видимо Я «не в ресурсе» сегодня… — привычное «ксе», а следом какая-то мечтательная интонация в голосе — Сейчас бы супчику или картошечки под пивко бахнуть, да завалиться в сонные дали, ксе-е… — с наигранным «вызовом» спрашивает — Что скажешь, а, Империя Зла? — Скажу, что мне очень нравится твой план, клятый ты оккупантишка. — проникшись задумкой своего немчуры отвечает Иван. Вот так, не спеша, прогулочным шагом, продвигались не совсем товарищи, но точно сожители по дороге, никуда не сворачивая. И вот уж виднелся выход из аллеи, с заворотом в точно так же освещённый переулок, где стояли многоэтажки… А ещё, помимо переулка и выхода Ивану, чья фамилия, «Брагинский», была довольно увлекательной относительно своего происхождения, отчётливо увиделась ещё и компания каких-то шумных лиц. Охарактеризовать их русский мог буквально одним ёмким предложением: «Бритоголовые алкаши с милитаризмом и нетерпимостью к человечеству в одном месте.» Гилберт, имевший не менее увлекательную немецкую фамилию «Байльшмидт», тоже увидел этих «кадров», однако сильного значения им не предал, решив проигнорировать и спутник его это решение полностью поддержал. Только, как это обычно и случается, проблемам не требуются чьи-то чужие решения, они сами находят тебя, даже если ты стараешься их ненавязчиво обойти. Так случилось и в этот вечер. Из компашки маргинальных личностей численностью в пятеро человек, кто-то из самых «активных» окликнул двух нам с вами уже известных субъектов: — Алё, мужики, постойте-ка. После такого оклика уж точно нельзя было и далее игнорировать эту неформальную компанию радикалов. Обе престранные личности одновременно развернулись на голос и со стороны это было до того согласованно, будто эти двое читали мысли и знали дальнейшие действия друг друга. Окинув взором всю компанию и особенно голосистого выскочку, игнорируя сей возглас русский картинно повернулся к своему спутнику и изобразив до того вопросительное и вместе с тем уверенное выражение на лице, обратился к нему: — Гилберт, это что, «твои»? — в голосе какая-то увлечённая серьёзность. А это звучное «твои» было понятно лишь самому говорившему и тому, к кому он обратился. Посторонняя же компания замерла в немом ступоре. Второй странный герой не менее картинно ухмыльнулся, с едва скрываемым раздражением от того, что приходится отвлекаться на «всяких смертных засранцев», помешавших ему на пути к воистину Великой цели — хлебнуть пивасика под жареную картошечку. Такое, вне всяких сомнений, не прощает ни один порядочный рыцарь, даже слегка неблагородный. А Байльшмидт когда-то им был, с той лишь разницей, что был он не «слегка», а «совершенно неблагородным.» Хриплым голосом он отвечает: — Ксе, как же «мои»… У меня в те времена не такие ущербные были, так что сто процентов «твои», Брагинский. Славароднутые. Маргинальные личности странный разговор двух странных человек (а человек ли?) не оценили, это однозначно было ясно по их недовольным хмельным лицам. Такие лица бывают только у тех людей, которые услышали в свой адрес что-то завуалированно непристойное и грубое, потому не знают, к чему бы прикопаться ещё, дабы досадить обидчику и развязать драку. — А хули вы такие борзые, а? Вы вообще кто по национальности, черти? — подходя ближе к мужчинам произносит самый не шибко рослый из всей компании человек с каким-то странными слегка южными чертами лица. Для наглядности будем называть его персона «А», от слова «ахуевший». Ивану было кристально ясно при одном только взгляде на напряжённого и несколько маниакально раззадоренного немца, что Гилберт настроен если не на словесную перепалку, то на «ломание ёбл за бесплатно, чисто по доброте душевной», потому решил хотя бы попытаться найти мирный выход из ситуации. Всё же быть сцапанными так не вовремя появившимися во время их нелюбимого ночного патруля стражами порядка не хотелось от слова совсем. Ночь в кутузке среди прочих дебоширов России радостной вовсе не казалась. И Экс-Пруссии, скорее всего, тоже. Потому, решив сделать уже хоть что-то, русский чуть одергивает немца за руку и обращается не столько к подошедшему, сколько ко всей компашке странных неправильных ультраправых товарищей в алкогольном опьянении: — Мужики, осядьте. Вы ж проблем не хотите? Вот. А мы уж тем более. Разойдёмся спокойно, без лишней суеты. Тут ещё кто-то из шумного сборища «оскорбился» словам Брагинского, потому тоже решил подойти ближе, ясно показывая и доказывая, что мирного решения какой-то странной завязавшейся распри не будет. Этого субъекта для всё такой же чёртовой наглядности будем называть персона «Б», от слова «безбашенный». — А ты что, местный миротворец? Жидяра небось, даром что белобрысый. — и посмеялся так неприятно, переглядываясь с персоной «А», подхватившей сей заразительный смех. А Ваня впал в некоторое состояние прострации. Его что только что обозвали евреем только из-за чёртовой горбинки на носу? Только из-за этого? Его, воплощение Российской Федерации, самого русского из всех только возможных русских сравнили с представителем еврейской национальности, да при том в контексте оскорбления. И ведь Ванюша не считал именно причисление его к еврейской национальности оскорблением. Вовсе нет, Брагинский впал в некоторое кризисное состояние, лишь задумавшись о том, что его даже за русского не приняли вовсе. Вот он, кризис национального самоопределения у воплощения того или иного государства — когда твои же граждане не видят в тебе черты главенствующей, титульной нации. Но справедливости ради скажем, что у Ванюши не было и намёка на «инородность». Славянская внешность угадывалась чётко, об этом мужчине беспокоиться не следовало. Тут скорее проблема заключалась именно в самих гражданах, которые ему подвернулись в сей дивный вечер. Довольно скудоумные, раз не различили именно эти черты в его внешности. А ещё за «чистоту рода и крови» ратуют, неучи ксенофобные… Однако такие здравые мысли о чужой умственной неполноценности в головушку поражённого до глубины души Иванушки всё никак не шли, потому таким нехитрым образом русский был выведен из «боеспособного положения». Где-то на фоне выругался мысленно один единственный в своём роде и без того раздражённый прусс. И где-то на фоне, издалека, поддакнул очередной тип из этой маргинальной группы. Но так как этот был шибко труслив и слабоват для отстаивания своих убеждений, потому всегда державшийся за своими более сильными дружками, решил ближе к странным незнакомцам не подходить. А то мало ли. Это лицо будет именоваться не менее легко для запоминания, персона «В», от слова «выёбистый». — Гибридная еврейская шавка. Вообще на русского не тянешь. Ехай в свой Израиль! — звонко тявкнула неприятным хмельным голоском персона «В», под одобрительное улюлюканье своих «соплеменников». — Во-во, и дружок твой, весь белый как сволочь, точно мёртвый! Небось тоже из иудейской породы… — число поддакивающих слабаков увеличивалось со скоростью геометрической прогрессии. Сей человек, которому принадлежал более басистый голос тоже особой силушкой не отличался, имел какую-то рыжину в бровях и самую сверкающую на свету, который падал от фонаря над лавкой, лысину из всех лысин среди своих «сородичей». Этого героя будем именовать персоной «Г», от слова «гадина». И тут встрепенулся самый последний, пятый член сей неприятной компашки. Самый рослый и по совместительству самый туповатый. Будем именовать его персоной «Д», от слова «долбоёб» или же «двинутый». Сей амбал подошёл довольно близко к уже ни кем не останавливаемому Гилберту и своим неприятным голосом, с явными признаками речевых нарушений, на подобии картавости, произнёс: — Ну слышь, дядь, а ты русский вообще? У тебя рожа такая протокольная, точно как у немчуры какой-то… — персона «Д» свой увлекательный сравнительный монолог закончить уже не смогла физически, потому как была уложена в горизонтальном положении на землю с одного не хилого такого тычка кулаком в челюсть от уставшего терпеть всё это словоблудие и моральное непотребство от смертных немца. Что ж, Байльшмидт мог вытерпеть многое. Кроме разве что глупых людишек, которые мешают его Великим делам. А уж людишек со сдвигом по фазе наций и такого самоопределения и подавно не переносил. Кому как ни Экс-Пруссии знать о последствиях всех этих национальных розней, верно? — Ага, русский… Прусский, гнида ты узколобая! — в перерыве между первым и вторым ударом изрёк Гилберт с явной ехидной злобой. Нокаутировав персону «Д», Байльшмидт не менее мастерски, с плавностью в своих движениях с ноги нокаутировал и персону «А», изначально окликнувшую их с Ваней и помешавшую немцу в его стремлении оказаться в их с Брагинским тёплой и уютной квартире пораньше. А следом с ног свалилась и персона «Б», похожая участь ожидала и персону «В». А персону «Г», последнюю оставшуюся на ногах, да, того самого низкого мужичка с басистым гнусавым голоском, ждала участь заведомо более страшная, чем та, что досталась его соплеменникам. Раззадоренный таким своим чудесным проявлением ультра-насилия на ночь глядя Гилберт с лёгкостью былого векового вояки положил последнего из компашки ублюдков-ультраправых-милитаристов на лопатки и принялся отрабатывать точные поступательные удары ногами по почкам несчастного. Хочется отдельно подчеркнуть, что до сих пор поражённый недавним сравнением его с чистым «белобрысым иудеем» Иванушка в расправе участия не принимал, потому как был занят личным необоснованным самокопанием. Не участвовал, но и не останавливал немца, за что тот был своему «благоверному сожителю» несказанно благодарен. Когда ж ещё-то вволю можно будет размять кулаки на живых мишенях, которые к тому же заслужили хорошую трёпку? Продолжая своё нехитрое занятие, пруссу в голову взбрёл вопрос, который и был вскоре адресован значительно покоцанной персоне «Г», которая каким-то чудом всё не теряла сознание, однако кровь большими сгустками сплёвывать уже начала: — Что у тебя по истории, сука? Какая оценка в школе была? Antworte, wenn du angesprochen wirst! — громко своим бархатно-хриплым голосом спрашивал Экс-Пруссия, точно команды отдавал. А фраза на родном ему языке предавала словам Гилберта на русском гораздо более солидный вид. Срыгнув повторно пару кровавых сгустков, сей уже изрядно побитый человек кое-как произносит, прежде чем вновь захлебнуться новым приступом кровавого кашля: — Т-тройка… Отпусти, псих…! Однако Байльшмидта такой честный ответ не обрадовал от слова совсем. Потому немец ещё раза два-три показательно «прошёлся» по чужим органам своей значительно утяжелённой из-за армейских ботинок ногой, приговаривая самодовольно: — На, сволота, на, паскуда, впитывай исторические знания. Позорище, о Королевстве Пруссия не знать. Убожество ты нео-языческое. — Прекра…кха!.. — из последних сил выдал субъект «Г», пытаясь отползти в сторону от белобрысого мучителя в чёрном. Однако Гилберту более наскучило забавляться с невежественными полуживыми людишками и немцу даже в первую очередь подумалось только о том, насколько же сильно он устал и хочет домой. А уж во вторую очередь в голову Экс-Пруссии пришла мысль о всё ещё застопоренном Ваньке, которого не мешало бы вывести из этого деструктивного состояния. Ну подумаешь русского в нём не увидели, тоже мне потеря! Сказал бы спасибо, что хоть к белым цыганам не причислили. Вот тогда уж точно было бы значительно обидно. — Умолкни и ползи с глаз моих долой. Великому наскучило поучать недорослей. — напоследок совершенно спокойно и даже ленно зевнув в середине реплики произносит немец, ощущающий более обширно усталость, чем пару минут назад. Байльшмидт не оборачиваясь на униженных и оскорблённых людишек, получивших за дело, подходит к Брагинскому ближе, чуть трясёт того за плечо, дабы привести в некое подобие осознанного состояния и вывести мужчину из неприятных мыслей. А где-то на фоне персоны с разными буквами пытались как можно более незаметно для своего арийского истязателя убраться куда глаза глядят. — Алё, земля вызывает Брагинского. — аккуратно приобнимает русского за плечо, и сталкиваясь с чужими фиалковыми очами, полными задумчивости, продолжает — Ванька, отомри уже, харе ерундой грузиться. Непонятно когда, но немец успел подцепить бережно отложенные в сторону во время разборок пакеты с продуктами. И стараясь в одной руке нести обе сумки, а другой подхватив под локоть всё ещё несколько дезориентированного Ивана, вести его же к выходу из этой аллейки, туда, в сторону многоэтажек, Гилберт ощущал себя хоть и пиздецки вымотанным, но отчего-то довольным. Вот как обычное уличное насилие поднимает духовные чувства в человеке, дивитесь! Ванька наконец вышел из какого-то прострационного состояния, не менее устало, с какой-то отрешённостью в голосе, граничащей с возмущением он произносит: — Да ты не понимаешь… Почему именно евреем? — Заметь, белобрысым евреем, ксе-се-се-се! — пытаясь оценить масштаб всей «трагедии» картинно ухмыляется прусс. — Да хоть серо-буро-малиновым… — как-то несколько неловко выпаливает Россия, с едва ощутимым раздражением — Суть от этого не меняется, меня… — только закончить свою оскорблённую исповедь самого русского из всех русских людей человека он не успевает, потому как прерывает его заметно подзаебавшийся единственный в своём роде прусс. — Ой да ладно тебе, хорош уж париться! Скажи спасибо, что хоть не поляком нарекли. — лёгкий беззлобный и относительно недолгий смех — Вот тогда было бы действительно неприятно, просто поверь мне на слово… — неожиданная искра в глазах, знаменующая не менее гениальное в своей простоте изречение, которое непременно за ней следует — Так, ты помнишь, что у нас было изначально по плану, до сего ебанутого происшествия? Чутка оживший Брагинский вспоминает недолго, спешно добавляя к вопросу Байльшмидта ответ: — Пиво и жареная картошечка дома? — Richtig! — подтверждает его правоту немец таким приподнятым тоном, что и у русского волей-неволей настроение со дна омута поднимается на прохладный песчаный брег — Так что не смей киснуть, аппетита не будет. А вот уж и аллея подошла к концу. Видать недалече родную многоэтажку Хрущёвского периода постройки. Двое субъектов, помотавшиеся за весь этот сумбурный день где только можно было, облегчённо и синхронно выдыхают. Приятное чувство выполненного долга и ощущение достигнутой цели, хотя и простецкой по своей сути, греет «что-то вроде сердца» им обоим. А на улице дует летний ветерок, шумит зелень на деревьях и где-то скулят от боли побитые жизнью и прусской тяжёлой ручкой, а то и ножкой, неправильные скинхэды. Красотища. Покой. Ляпота.