Тем утром, которым мы умрём

I. Люди говорят обычно «гребанный цирк», но агент П-3 мог с уверенностью заявить: «гребанный, мать его, театр». ХРАЗ мог бы с ним согласиться, если бы Нечаев озвучил свою мысль. Однако сейчас явно не до этого — придурок Петров норовит дать дёру, а ведь совсем рядом, только руку протяни! Сергей руку-то протянул, чтобы оттолкнуть от себя левитацией остервенелых вовчиков (кажется, так называется фигурное жонглирование бьющими, колющими и режущими предметами в воздухе посредством умной перчатки), но буйного Витьку так и не достал. Господин предатель Родины виртуозно умел удирать от преследования, и сейчас, как назло, он тоже умудрился ускользнуть за стальную решетку. Их ведь разделяли считанные метры! Нарушитель спокойствия орал что-то про какую-то собаку, которая кого-то там грызет без всякого удовольствия, еще какую-то дичь нёс… «Прыжок веры, что ли?» — Нечаев принял волевое решение и сделал первый шаг. Навстречу звездам в глазах и онемению во всем теле. Сергея «заискрило», в прямом смысле слова. Мышцы свело какой-то невидимой силой, и П-3 мог бы поверить в паралич, инсульт, трещину в позвоночнике, если бы не сверкающий мириадами крошечных молний грязный пол. Черно-белая клетка серыми пятнами поплыла перед глазами, и Нечаева хватило только на то, чтобы завопить: — ХРАЗ?! Что это?! — и мысленно добавил: «твою же кузькину мать»! — Пол под напряжением! — взволнованно ответил помощник, которого тоже, между прочим, колбасило прилично. Черные проводки танцевали канкан, пока по ним волнами пробегали электрические разряды и сгорали на самых кончиках. — Это ловушка! Заливистый, мерзкий хохот Петрова. Тень очередного ВОВ-А6, героически сцепившегося с адским култышем. Перепуганные причитания ХРАЗа. Слуховые нервы точно с ума посходили: в ушах болезненно зазвенело от всей какофонии звуков. Последнее, что удалось майору расслышать, было отчаянное: «Держитесь, товарищ майор! Пытаюсь подавить разряд!», а дальше… А дальше — чернота. *** Выстрелы? Взрывы? Им крышка? Нечаев никак не мог проснуться. Если дело труба, то почему он не чувствует на себе холодные конечности железного Вовы? Раздалась пулеметная очередь. …Пулеметная? — …йор! «ХРАЗ, не ори. Спать хочу — пиздец». Некто начал лихорадочно трясти агента за одеревеневшие плечи. Под ними что-то шуршало и отвратительно чесалось. А запах? Трава, дым, копоть, и что-то еще. Стоп, трава? С каких херов? — Блять… ХРАЗ, какого черта… — Нечаев зажмурился и промычал что-то невнятное. Голова гудела как после затяжной попойки. «Пьем три дни за здоровье вашего величества?» Что-то вроде того. — Товарищ майор, вставайте! — нос и щеки щекотали то ли волосы, то ли… А ведь голос какой-то незнакомый. То есть, нет, интонации как у ХРАЗа, а вот тембр… — Товарищ майор, вы должны встать… Черт! «Я пока что-то должен только Дмитрию Сергеевичу…» Нечаева грубо «прокатали» в сторону, точно скалка он, а не советский человек. Впрочем, примерно так и он себя ощущал. Как бульдозером проехались. Земля дрогнула, и человек, который отчаялся Сергея разбудить, громко закашлялся. Тогда П-3 решил, что уже можно просыпаться. Медленно повернул голову, всё еще в положении лёжа пузом на газоне, и удивленно замер. Глаза. Настоящие, блять, человеческие глаза. За все время их с ХРАЗом невероятного путешествия по сотне сотен одинаковых комнат, кишащих одинаковыми пластиковыми уродами, успел отвыкнуть. Еще и так близко. Серые или голубые? Пара коричневых крапинок падают в угольно-черный зрачок. Чуть ниже — бледная, чистая кожа. Миндалевидный острый подбородок. Пряди темных волос хаотично разметались по лицу незнакомца, кое-где от пота и грязи слиплись и истончились. — Ну, привет. — очаровательно улыбнулся Нечаев. Бред какой-то творится, но волки в цирке не выступают, значит, чтобы сохранить трезвый рассудок в этом бедламе нужно играть по бедламным правилам. Визави возмущенно нахмурился и отлип от матушки земли, чтобы разведать обстановку. — Стрельба кончилась, но ненадолго. Поднимайтесь, майор, и в укрытие, быстрее!.. Где мои очки? — П-З приподнялся, чтобы лучше осмотреть своего спасителя. Это был солдатик, на вид только вылупившийся, и отчего-то даже нестриженный. Что за безобразие, разве с таким хаером в армию берут? Рукой агент нащупал что-то твердое в районе своей рельефной задницы и вытащил чудом уцелевшие стекла в пластиковых дужках. — Эти, что ли? Ну и ну. — усмехнулся Нечаев, глядя, как его новый приятель трясущимися лапками пытается нацепить окуляры на мягкий мокрый нос. У парня очень выразительное, но мрачное лицо. Весь нахохлился, точно голубь-дутыш, и строит из себя обиженного на весь белый свет. Где-то он таких уже видел… В лабораториях Дмитрия Сергеевича, не иначе. — Вы так и будете сидеть? — не вытерпел товарищ и прытко вскочил на ноги. — Уже и посидеть не дают… — отшутился Нечаев, но послушался. Ноги едва чувствовал. Сколько он уже тут пролежал? День? Два? — Ты можешь мне объяснить, брат, что здесь вообще творится? Такое чувство, будто я снова попал на… Кто-то, с автоматом наперевес, выбежал вперед. Сергей успел разглядеть лишь бритый светлый затылок. Новобранец? Пацан крикнул что-то, обнажил дуло, и рухнул навзничь. Очкарик тут же подорвался — и к нему. Пару раз чуть не навернулся на мокрой грязной земле, пока бежал. Нечаев же мог только стоять в оцепенении, пока мимо него пролетали пули, снаряды и обломки. — …войну. — П-З почти не слышал собственный голос. Прошлое, которого у него, кажется, не было, вновь напомнило о себе. В груди мерзко потянуло: тот самый сорт горькой ностальгии, жуёшь и хрустишь им как таблеткой анальгина, «чтобы быстрее подействовало», но фантомная боль остаётся. — Синицын, не смей закрывать глаза!.. — расслышал агент в отдалении настойчивый голос. Точно, где этот, как его… Солдатик? Сергей вернул себе самообладание и связь с реальностью, огляделся. Нашел глазами пыльно-зеленую форменную гимнастёрку и решил не отставать — вдруг парню еще можно помочь? — Слушай, может… — Не мешайте!.. — рявкнул парень в очках и завозился в чемоданчике. — Сейчас, сейчас, Коля, слегчает… Тот, к кому обратились как «Коля» душераздирающе взвыл. Новая, только с фабрики, форма насквозь пропиталась кровью в области левого ребра. На лице парня отразилась невероятная боль, а по щекам его побежали дорожки горячих слез. Страшно. Страх на войне повсюду — в каждом взгляде, в каждой шутке, в каждом новом дне, который, вполне вероятно, будет последним. Нечаев больше не лез. Пацан, который его спас, судя по всему, военврач, ему знать лучше. Если что — скоординирует, как выражается Дмитрий Сергеевич. Однако откуда парню, которого П-3 видит в первый раз, знать его звание…? Может, до амнезии вместе служили? Это вообще что за горячая точка? Сергей пригляделся к форме, галунам на погонах, армейскому мешку. Это ведь… Еще с Великой отечественной… Да и у доктора тоже. Почему всё такое новое? Нечаев знал про себя точно, что для активного участия в ВОВ был еще слишком молод. Чертовщина какая-то. Если это воспоминания, то его ли…? Сотни вопросов, и плодятся как тараканы, а ответа пока ни на один не нашел. Был уверен лишь в одном — ХРАЗа здесь нет, и вот это действительно херово. Нечаев успел привыкнуть к тому, что он с опасностью не один на один. Даже если Хранитель не особо помогал, и зачастую был откровенно бесполезен, всё равно лучше с ним, чем без него. — Коля, не смей закрывать глаза…! — прокричал очкарик в лицо своему боевому товарищу. Продолжил уже тише, в сторону. — Его надо… Его надо вынести отсюда… И вместо того, чтобы вспомнить о мощном, здоровом, вполне себе живом мужике, что стоял словно драматичное изваяние неподалеку, этот тощий на вид заморыш решил поднять крепкого собрата сам. Вцепился, аккуратно повернул, закинул на спину, насколько смог, и начал подниматься. Ожидаемо, тут же оказался на коленях снова. — Вас в вузах не учили помощи просить, когда припрет? — доброжелательно пожурил Нечаев и с некоторым усилием взвалил раненого на себя. — Недорос ты, парень, мужиков на плечах таскать. Веди лучше, куда там его нести. Выражение лица очкарика было бесценно. Смотрел так, словно был свидетелем второго пришествия. Ему что, никогда не помогали?.. Похоже на то. Плакать вроде не собирается, но сидит весь изумленный и глядит непонятливо. Еще один чудак, они бы с Дмитрием Сергеевичем и его компанией отлично поладили. Второй раз просить не пришлось, слава вождю. Парень поднялся с сырого и холодного пустыря, а потом, чуть пригнувшись, повел за собой. Стоянка отряда была не так далеко, как Нечаев думал, сам бы разобрался, куда кого тащить. — Звать-то тебя как? — обратился Сергей, и, похоже, «разбудил» бойца у себя на горбу. Тот жалобно просипел прямо в ухо агенту П-3, и в животе неприятно скрутило. — Харитон… Радеонович… Харитон? Имя редкое, и Нечаев его недавно уже слышал, с тем же отчеством в паре. Тогда они с ХРАЗом гуляли по Вавилову и Хранитель Знаний что-то мутное явил про Волшебника, а позже упомянул о загадочной смерти профессора Харитона Радеоновича… Фамилия еще такая звучная у него была, но имя отчего-то запомнилось лучше. Очкарик обернулся и чуть сбавил шаг, поравнявшись с Сергеем. Положил ладонь на плечо Синицына, и улыбнулся как-то очень скромно и нерешительно. Нечаев смутился от мысли, что эта улыбка шла парню больше, чем поджатые губы и сведенные вместе густые брови. — Подлатаем, Коль. Потерпи только, хорошо? Потерпи для меня, и для ребят, конечно, тоже. Это не твой последний бой. Говорит уверенно, словно знает точно, и всегда знал, кому и когда последний час доживать. *** — Это ты, что ли, Харитон? — уточнил П-3, когда армврач закончил с операцией и промывал руки в стоялой воде, специально для этого подготовленной. — Или парень в бреду позвал кого-то знакомого? — Нет, он звал меня, вы правильно определили, майор. — туманно ответил юноша и мысль повисла в воздухе незаконченной, застыла в тишине как в вязком полимере. Очкарик хотел что-то сказать, но явно не решался. Только бросал на Нечаева косые сомневающиеся взгляды, пока агенту эти все недомолвки не надоели. — Если что-то хочешь сказать — говори уже, кончай томить! Харитон завел прядь потускневших от грязи и пыли черных волос за ухо. Он размышлял. Сергей почти слышал, как громко он сейчас думает. Напряжение росло, множилось, усиливалось в десятки крат, и становилось с каждой прожитой в молчании секундой всё невыносимее. П-3 обратился к парню снова. — Откуда ты мое звание знаешь? Мы служили вместе? — что-то было на поверхности, но Нечаев никак не мог уцепиться за это что-то и потянуть на себя. Захаров покачал головой и с надеждой оглянулся на дверь. Будто ждал, что некто вот-вот войдет и избавит его от лишних объяснений. Так и произошло: в землянку, в которой доктор укрыл себя и своих пациентов от снарядов, бомб и посторонних глаз, забрался крепкий молодой мужчина, на вид ровесник П-3, может самую малость младше. Он обрадовался, заметив в ней Харитона, а вот последний отчего-то сжался и шагнул назад. — Тоша! А кто это с тобой? — уверенно начал гость, и Нечаев удивленно отметил про себя, что голос был ему невероятно знаком. Родной такой… С хрипотцой. Он уже слышал этот голос раньше. После амнезии было сложно вспомнить, кому он принадлежит, но горькая ностальгия прокатилась неотвратимой волной застарелой печали. Тоска по Родине? Они на Родине. По кому он тоскует? — Это… — замялся очкарик. — Подобрал в окопе. Не из наших. Его поцарапали, я помог. — Похоже на тебя, Тонь! Хмурый с виду, по утрам злобствуешь, но душа у тебя добрая. — засмеялся вошедший и обратился уже к П-3, протянув руку для рукопожатия. Глаза… Глаза тоже знакомые. И этот шрамик на брови… — Старший сержант Нечаев, Алексей Михайлович. Харитон ничего не произнес, хотя оторопевший, окостеневший от шока Нечаев отчаянно хотел, чтобы тот хотя бы что-то явил. Да нет, блять. Этого не может быть. Это какое-то всратое совпадение! Захаров вздохнул и наконец прервал поспешное знакомство. — Лёша, человека контузило немного, давай ты не будешь напирать со своим вселенским дружелюбием? Ты зачем пришел? — резкий и грубый вопрос привел агента в чувство. Мужчина вовсе не обиделся. Ну, или не стал показывать. — Да проверить, как поживает медработник года, а заодно передать тебе это. — Алексей завозился в походном мешке и нарыл в нем немного помятое на углах письмо-телеграмму. — Димка правда за тебя беспокоится. Захаров тут же ощетинился и зарычал, но с его умилительным юношеским видком это больше напоминало шипение бродячего котенка. — Мне «это» без надобности! Оставь себе. — Но Дима… — Закрыли тему, Лёша. — Я возьму! — вдруг, неожиданно для себя самого, подал голос Нечаев. Армврач и офицер одновременно повернулись к нему. Харитон хотел было запротестовать, но старший Нечаев не позволил раздухариться и торжественно вручил свеженький конверт агенту Плутонию. Сергей заинтересовался фамилией отправителя. «Сеченов»?! И инициалы те же, что и у Волшебника. Значит, они с Захаровым приятельствовали? Почему Дмитрий Сергеевич ничего об этом не рассказывал? Хотя, если так подумать, академик не особо распространялся о личном: вполне возможно, что не мог довериться даже своему самому преданному исполнителю. — Вот и правильно. Ладно, братцы, служба! Дядя поскакал. — Алексей метнулся к невысоким, грубовато сложенным деревянным ступенькам, и остановился у самой дверцы, как будто вспомнил что-то еще. Заинтересованно осмотрел Нечаева с ног до головы. Одежда не по моде и не по времени привлекала внимание, о проводах, торчащих из левой руки и говорить нечего. Однако то ли из скромности, то ли из иных соображений, но сержант ничего не спросил у агента, и был таков. — Это отец мой был. — полувопрос-полуутверждение. Мутно было и гадко как-то от всего. — Наверное, отец. Показалось, может быть… Просто знаешь, меня ведь зовут… — … Сергей Алексеевич Нечаев. Да, я знаю, майор. Дмитрий Сергеевич не оставил бы меня вам, не введя в курс дела. — сдался Харитон и снял с переносицы драгоценные стекла, чтобы протереть их об убогого вида платочек, на который без слез не взглянешь. Плутоний подумал, что больше ничего за этот развеселый день не может его шокировать, но как же сильно он ошибался. — Я сейчас скажу максимальную тупую вещь, но… ХРАЗ, т-ты, что ли?.. Юноша чуть улыбнулся и кивнул головой куда-то в сторону. — Рад, что Лимбо нас не разделило, товарищ майор. Надеюсь на ваше плодотворное сотрудничество, ведь нам предстоит выбраться из него вместе и, желательно, без потерь. Гребанный, мать его, театр.