Тем утром, которым мы умрём

Харитон Захаров. Родился в 1916 году, трагично погиб в 52-м при невыясненных обстоятельствах. Выдающийся советский ученый. Нейробиолог. Что еще знал П-3 об этом человеке? Да ровным счетом ничего примечательного. Были ли они знакомы до амнезии? Если да, то пили ли за брудершафт или кивали друг другу на расстоянии вытянутой руки? Почему Сеченов ничего не рассказал своему верному исполнителю? И какое ХРАЗ имеет отношение к Захарову? — Присядьте, майор, разговор предстоит долгий. — молодой армврач выдвинул из-под наспех собранного стола не менее кривую табуретку и предложил её Сергею. Землянка, похоже, была местным «штабом» — здесь, вон, и радио, и мятые листы копировальной бумаги, и карандаши, и даже немного чернил. Была она и единственным относительно безопасным местом в окрестностях, где можно было подлатать раненых бойцов. Нечаев сначала потоптался в нерешительности, но потом всё же забрал хлипкое седалище и водрузил себя на него в позе греческого мыслителя. — У вас, полагаю, ко мне много вопросов. Задавайте. — Дохрена у меня к тебе вопросов, дорогой ИИ. Самый первый: ты кто, блять, вообще такой? Какого хера мы на войне? Почему ты так выглядишь? И почему я… — Это уже четвертый вопрос, товарищ майор. Позвольте рассказать по порядку. Изначально я не собирался посвящать вас в подробности моей биографии, но, похоже, всё равно придется. Лимбо немного нарушило мои планы. Начнем с самой неприятной части — я вас, можно сказать, обманывал всё время нашего непродолжительного знакомства. Хотя можно и иначе судить: не сказал всей правды о себе. Я не человек — здесь всё точно. Я был человеком — а вот эту информацию я уже посчитал нецелесообразным вам передавать. — Ну да, действительно, зачем, пёсье дело лаять и палку таскать, а большего знать необязательно. — Нечаев, вполне ожидаемо, раздражался с каждой секундой всё сильнее и сильнее. За нос водили, как дурачка, весь этот день, и Волшебник туда же. — Это все равно не повлияло бы на исполнение вашей миссии, могло лишь служить отвлекающим моментом. Совершенно не нужно. Ну а теперь, что же, кладу карты на стол, — парень улыбнулся, и Нечаев начал оттаивать — красивая, блин, у него улыбка. — Вы можете продолжать звать меня ХРАЗ. Необязательно по имени отчеству или, прости господи, фамилии, от этого у меня мурашки по шее бегут. Нечаев заметно расслабился. Значит, их отношения несильно изменятся. Хорошо, что ХРАЗ раскололся именно сейчас — если бы и дальше темнил, правда бы всё равно вылезла, но от неё было бы противнее вдвойне. Так у перчатки еще есть шанс заслужить прощение, если будет улыбаться почаще, вот так, как минутой ранее. — Переходя ко второму вопросу: какого хрена… — «Хера». ХРАЗ очаровательно нахмурился и открыл было рот, чтобы рассказать Сереже Нечаеву, что такое хорошо и что такое плохо в русской словесности, но вовремя передумал. — Не имеет значения. Итак, почему мы на войне. Мы не на войне, товарищ майор, — продолжил Захаров свой затянувшийся ликбез. — Всё, что вы видите вокруг себя — моя… точнее, Харитона Захарова остаточная память. Та информация, которая была оцифрована после его смерти. — Воспоминания, то бишь? Харитон утвердительно кивнул. — Это ненастоящее пространство. Рассматривайте его как сон — долгий, и не очень приятный сон. Я, для простоты, буду называть это место «Лимбо». Лимбо служит переходным мостиком для человека из мира реального в просторы, постижимые только человеческому разуму. Мы не будем спать здесь, мы не будем чувствовать голода или жажды, и умереть здесь мы тоже не сможем. — Но я всё ощущаю. — Нечаев протянул руку и взял хрупкую бледную ладонь армврача в свою. Ощутил ответную дрожь. Значит, и ХРАЗ тоже чувствует. — Да, поскольку ваше тело помнит, что такое прикосновения, прохлада от сквозняка, и деревянная поверхность стула. В этом плане Лимбо — необычное сновидение. Сейчас мы в нем заперты — как в коме. Это состояние приближено к коматозному. — Получается… Так, поправь меня, если вдруг я где-то не догнал. — Нечаев отпустил тонкие пальцы, которые всё это время задумчиво перекатывал в своих, потертых от многочисленных падений и развел руки в стороны. Дернул левой. — Мы в твоих воспоминаниях и… Ты служил. — Всё верно, товарищ майор. Сейчас наша первоочередная задача — «проснуться». Иными словами, выбраться из Лимбо, которое нас удерживает. П-З хмыкнул. Говорить легко, а вот сделать… Краем уха уловил выстрелы где-то снаружи, тихие и редкие. Передовая, значит… Но какой это год? Что за фронт? И каких еще приключений ждать в этом «Лимбо»? — И что, у твоего Лимбо есть какая-то волшебная дверца? Или золотой ключик? — шутку ХРАЗ не оценил. Он лишь сильнее помрачнел, глубоко задумавшись о реальных масштабах бедствия. Поразмышляв немного, ответил: — Не знаю. Когда я тестировал Лимбо, еще будучи человеком из плоти и крови, я тоже застрял в нем, но кратковременно. Со мной была команда экспертов, все показатели работы моего мозга были под контролем, и я выбрался не без посторонней помощи. Здесь же нам никто не поможет, кроме нас самих. — Еще вопрос. — Нечаев шаркнул табуреткой и чуть не завалился, когда ненадежная ножка подогнулась. Подкрутить бы, да нечем. Хорошие рефлексы помогли удержать равновесие, но желтоватый конверт с телеграммой от Академика (или еще пока не Академика, раз они в «прошлом») от резкого движения слетел на пол и прочертил узкую черту на земляном полу. — Да твою мать!.. — Попробую угадать. Вы собираетесь узнать о том, как мы здесь оказались. Прав ли я? — получив подтверждение (короткое и многозначительное «ага», Харитон продолжил. — Когда нас ударило током, я попытался смягчить воздействие электричества на ваше тело. Мне это удалось, но меня замкнуло. Поскольку я подключен к вашему сознанию, мы вырубились оба. — То есть как подключен? В каком смысле? — зачастил П-3, ощутив очередную подляну. ХРАЗ, судя по всему, все еще что-то недоговаривает, хитрый жук. — Я говорю лишь о том, что вы бы не смогли качественно использовать способности перчатки, если бы у нас не было связи. Нечаев промычал что-то невнятное, но в целом он был согласен с Захаровым. Ничего сомнительного в его словах он пока не услышал. Вопросы рождались в голове со световой скоростью, и от новой информации вскипала голова. Лимбо. Воспоминания. Фронт. Харитон Захаров. Неужели получается, что ХРАЗа бросили на войну таким молодым? Хотя там разве разбирались, кого отправлять? За приказом следует его исполнение. — И всё, последний вопрос, честно — с остальным разберусь по ходу пьесы. — Нечаев набрал полные легкие воздуха, а Захаров напрягся, сложив ладони на коленях, как примерный гимназист. — Как тебя вообще на фронт взяли с таким зачёсом? Харитон сначала не понял суть вопроса. П-3 практически слышал скрип механизмов в его умной голове. Потом засуетился и потрогал себя за волосы. Не заметил, что ли? — А вот и первая ошибка Лимбо. Этот, как вы выразились, «зачёс», а на самом деле эта прическа называется «карэ» (Нечаев закатил глаза, ну какая разница, баба он что ли?), я носил в студенческие годы. Воспоминания наложились одно на другое. Может, постричься, раз уж мне придется какое-то время лечить несуществующих пациентов… — Нет, не надо, тебе и так хорошо. — Сергей понял, что он сказал, только когда уже дело было кончено. — Т-то есть, мне-то до лампочки, как тебе удобнее, а-ага. Сквозняк отпер дверцу и впустил с собой поток ледяного, пронизывающего до костей воздуха. На дворе то ли октябрь, то ли ноябрь, но год-то какой? — Сейчас октябрь сорок второго. — ХРАЗ подался в телепаты, или это еще одна фишка Лимбо — читать чужие мысли? Юноша быстро развеял возможные сомнения. — Я подумал, что вам хотелось это узнать. — Как ты понял, что октябрь? Кроме стылой слякоти, конечно. — поинтересовался П-3, скрестив руки на груди. — Разбили лагерь ближе к осени сорок первого, тогда еще среди новобранцев было много молодых ребят из ближайших сел. Тяжелый был период, но в руках у них всё спорилось, и нам удалось закончить со всеми работами лишь к зиме, и наша стоянка чудом продержалась до сорок третьего. Кроме того… — Захаров открыл было рот, чтобы продолжить мысль, но осёкся и замолчал. Нервно поправил полы гимнастёрки и потертый ремень. Снова трусил, как пить дать трусил и умалчивал о чем-то действительно важном. Сергей его не торопил — может, окончательно смирился со своим нынешним положением, или попросту не хотел — трудно сказать. Смотреть просто на такого сгорбленного и нерешительного доктора было выше сил. — Ладно, понял. Достаточно. — голубоглазый солдатик оторопело взъерошился, точно не верил, что допрос окончен. — Захочешь — расскажешь сам. В душу не полезу. Я выйду осмотрюсь тут, может мужикам с чем помогу — ну, развеяться-то надо как-то? Землянка находилась в глубокой траншее, неподалеку была еще пара-тройка подобных, мелких, неказистых, очень и очень минорных. Рядом с ними сидели солдаты, перезаряжались, курили, пережидали непродолжительное и совершенно ненадежное затишье перед очередной бурей. Нечаев подошел к парочке в плащ-палатках, пожал руки, стянул сигаретку. Махорки осталось на 3 книжки. Сырая, но каким-то невероятным чудом зажглась. Тлела недолго, пока дым, незнакомый на вкус (сам агент курит другую марку, и не знает, с чего так повелось) сладко почесывал горло, но не особо успокаивал. Никотин не влияет на восприятие Лимбо, ведь само курение — лишь фрагмент одной большой симуляции. Так бы мог выразиться Дмитрий Сергеевич, если бы рядом был. Точно, письмо. Нечаев бросил окурок и растер в луже. Земля была влажной и немного проседала под подошвой. Пообещав своим новым знакомым скоро вернуться и продолжить знакомство (а также угостить своим сортом табака, на пробу), агент метнулся в землянку назад. Захаров рылся в сумке, рядом с ним лежало письмо. — У вас зажигалки не найдется, товарищ майор? — Найдется, а зачем тебе? — Избавиться от мусора. Нечаев вздрогнул от резкого откровения. Это телеграмму друга он «мусором» назвал?! П-3 бросился к парню и схватил его за грудки, потянул с такой силой, что воротник скоро по швам затрещит. — Фронтовые письма — это сокровища, ХРАЗ! Это память, это может быть последняя весточка от тех, кто тебе дорог, а ты… Тебе плевать?! Харитон Захаров смотрел сосредоточенно и бесстрашно. Он, понял Сергей, от своего не отступится. В глубине сизых радужек было что-то еще, недосказанность висела в воздухе толстым, душным облаком. Что-то, что Нечаеву совершенно недоступно. Отпустил, отступил на полшага, потянулся к бумаге прежде, чем напарник успел перехватить. — Давай развернем хотя бы… — В этом нет необходимости. Как я уже сказал, товарищ майор, этот объект здесь теперь не более чем… — звук рвущейся бумаги. Не успел остановить. — Что за черт?! — Нечаев выбросил конверт и оглядел лист со всех сторон. Он был абсолютно пуст — ни точки, ни строчки. — Там ничего нет! — Конечно. — усмехнулся Захаров. Он был доволен собой — и видел в своей решимости маленькую победу оскорбленного эго. — Что там могло быть, если я эту телеграмму никогда не читал? Не читал. Лимбо может показывать только то, что так или иначе отпечаталось у Харитона в памяти. Оно не может создать ничего нового. П-3 присел, не спеша собрал ошметки бумаги, и понял, что крыть нечем. Это действительно бесполезный листочек, а значит они никогда не узнают содержание послания. — Ты что, тогда тоже… Сжёг? Захаров покачал головой. — Вернул по указанному адресу. Что было с письмом потом я не знаю. Мы с Сеченовым никогда не говорили об этом. Нечаев вытащил зажигалку и более без каких-либо пререканий протянул её ХРАЗу. Тот поблагодарил сдержанным кивком и щелкнул «затвором». Теплый, крохотный язычок огня дрожал под крышкой, освещал мутным отблеском мрачное пространство землянки. — И всё-таки, на что ты так зол на Волшебника? Я и до этого ощущал какую-то враждебность к нему с твоей стороны, но сжигать… Это как ритуал какой-то, словно бросаешь угли в очаг неразрешенной обиды. — не ему судить о высоком, впрочем — такие люди как академик и Захаров не могут посраться из-за чего-то простого. Наверняка не сошлись философиями. — Можете считать как угодно, майор. — опять ускользнул от ответа, как болотный уж. Огонь немедленно сожрал бумагу и не оставил от листа и пыли. Дымно только стало. — Ведь мне с ним больше не придется работать. — Так это-то понятно… Эй, ХРАЗ, куда ты? Армврач осторожно положил зажигалку на стол и, ничего не объясняя, вышел вон, прихватив с собой медсумку и мешок. Надо было последовать за ним, вдруг этот идиот попадет под обстрел, или кости себе переломает — тощий и костлявый, куда такому воевать? Как вообще его взяли, без очков же не видит нихрена? Однако, несмотря на всю обеспокоенность, шестое чувство подсказало агенту, что в этот раз он пересек некую невидимую черту. ХРАЗ просто «усосался в звезду», на этот раз метафорически. Ему нужно побыть одному. — Брат! — голос отца вырвал из пучины самоанализа, и правильно — не Нечаевское это дело. У них на роду написано сначала делать, а думать опосля. — Поднимайся, заморим червячка. — Д-да, иду. И я Сергей, кстати. — О, сынки моего тёзка, значит. Тошка ушел куда? — Алексей был домом вдали от дома для однополченцев, товарищей по отряду, Захарова и теперь для него, Нечаева, потерянного в воспоминаниях, которые ему не принадлежат. Зимой на фронте особенно тяжело. Сейчас все утеплялись к скорбному сезону, кто как мог. Заготавливали древесину, благо оскудневшая роща была неподалеку, и на возу можно было добраться, пускай и не без рисков. Война — это всегда риски, и у людей нет выбора — если замер, то пропал. От голода, от стужи, от фашисткого штыка или от другой напасти. Печка была одна на весь лагерь, и она — залог того, что солдаты протянут до новой весны. Многонакатные блиндажи после сумерек полны воды, её отливают в несколько пар рук, отвлекаясь от отзвуков прошедшей битвы. Как сказал Петр, новый нечаевский знакомый, врачей почти не осталось, Тоша да Гаврюша. Последний вообще не доктор, а так, ассистирует по мере возможности. Местный он парень, грамоте обученный. Захаров вызвался его учить, хотя сам только «крылья расправил», как заметил Нечаев-старший, улыбаясь в кулак. — А куда все делись-то? — спросил Сергей, с интересом рассматривая, как отец уверенно чистит темную от шкурки морковь старым охотничьим ножиком. Нож знакомый. Такой знакомый, что больно под ребрами. — Пали в бою? — Да этому отряду вообще не очень повезло — здесь недосчитались. Смогли вызвать одного, Сеченова Диму, ну, тот, кто письмо отправлял, — у П-3 запершило в горле. — Занятный парень, но он здесь был от силы недели две. Приехал не один, а с неожиданным подарком — пацаном, которого в списках вообще не значилось. Не подлежал он призыву, на самом-то деле. — А потом? — Суп с ко… Тошки нет? — Алексей заозирался, словно испугался собственной тени, но глаза его смеялись. — Ну, ты понял, с кем там суп. В штаб Димку отозвали, объяснили, что он им какой-то полихрен выращивает, или полиредиску. — Полимер? — Во, да, он родимый. Настойчиво запросили его возвращения. Ну против генерального штаба не попрешь, мы и отправили его… Нечаев резко перебил сержанта с гулко бьющимся сердцем. — А Харитона? — А Харитона оставили. Тяжко парню пришлось. Он тепличный, пуганный. Помню увидел его впервые, знаешь, весь такой скрюченный, сгорбленный, глазки в землю, дрожит как осиновый лист. Но доктор он не хуже Димы, может и лучше даже. Я не сравнивал, знаю только, что пацан умеет и любит работать. Уважаю его за это. И в обиду не дам! — пригрозил Алексей Михайлович, и тут же рассмеялся. В ответ рассмеялись и сослуживцы, половина из которых даже не слышали разговор, лишь поддержали общее настроение, тон которому умел задавать сержант. — Да расслабься, Сережа, я вижу, что ты сам неравнодушен к его судьбе. Пригляди за ним, ладно? Нечаев кивнул. Ему хотелось остановить это мгновение, чтобы лучше запомнить отца. Почему он не может сказать ему сейчас, когда момент самый подходящий, как сильно, оказывается, по нему скучал? Почему ком застревает в горле и не дает произнести ни слова? А как обратиться? Отец? Папа? «Он меня даже не знает… Его настоящий сын наверняка где-то в безопасности, прижался к маминой груди и слушает ее рассказы». — Сергей? — мужчина взволнованно позвал агента, когда тот перестал реагировать на повествование. — Вот, ты снова с нами. — О семье вспомнил. — Это дело хорошее. Я почистил, кстати. Поешь немного. — Алексей протянул рыжую палочку моркови Нечаеву, и тот с несвойственной ему робостью принял. Откусил и сморщился. Противная морква, горчит. — Ты как мой сынка, тот тоже морковь терпеть не может! Говорит вечно… — … «противная морква, бать». — прошептал П-3 и сморгнул выступившие слезы. Мужики не плачут — это тоже отец говорил. В голове впервые за долгие годы начало проясняться. Неужели за это ему следует поблагодарить ХРАЗа? Никогда бы не подумал. Трапезничали дальше в тишине. Соседнее село, как рассказали солдаты, снабжало мало — довольствовались тем, что по доброте душевной отдавали несколько крепких мужиков, укрывшихся в деревне. Один из них командует мелким отрядом партизан. Оставались консервы, но их тратили умеренно. Алексей отметил, что эти две грядущие недели «особенно сложные». Не уточнил, почему. — По какой причине Харитона взяли на фронт, вы не знаете? Алексей в недоумении посмотрел на Нечаева, как будто он спрашивал самоочевидные вещи. Нечаев испуганно отшатнулся от отца. Почему речь вдруг стала такой неразборчивой, как те голоса из полимера? — Я… Я не очень понял, вы можете повторить? — Да, я сказал, что он --͘-ͅ ͅ-----͝--͠-͝ Чертово Лимбо. *** Захаров вернулся после заката. Бросил сумку, сел на спальное место из сена и тряпок, и зажег небольшую лучину из крепкой длинной щепки. Должно хватить ненадолго. Нечаеву соорудили одр неподалеку, и он был одновременно и рад видеть своего напарника, и напряжен до предела. Хватит играть в молчанку. — ХРАЗ, ты в норме? — Настолько, насколько я могу быть в норме, товарищ майор, но не стоит беспокоиться. П-3 горестно вздохнул. Неисправимый баран. — Мы уже с тобой разоткровенничались и поняли, кто ты такой, кончай робота корежить. Давай поговорим по-человечески, раз уж застряли здесь вдвоем посреди ничего. — И о чем же вы хотите поговорить? О Сеченове? — презрительно каркнул юноша, отвернувшись к источнику света. Теплое сияние красиво падало на тонкие скулы и медленно спускалось ниже, разукрашивало в золото оголенную шею под небрежно расстегнутым воротом. Хрупкие запястья коснулись висков, длинные пальцы медленными массирующими движениями зарываются в густые черные волосы. Парень красивый, даже… Порочно красивый. Опять засмотрелся, блять. Нечаев, остуди вибрации, ты, считай, еще на службе. — Да нет, это ладно. Я подумал, что может быть есть что-то, что ты мне сам хотел бы рассказать? Захаров теперь смотрел на агента в упор. Сейчас он не колебался, как часами ранее. Казалось, страх его ненадолго отпустил. Осталось взять двадцать секунд храбрости и озвучить то, что давно хотелось. — О том, почему сорок второй… — Да? — Простите меня заранее, товарищ майор, за то, что я сейчас скажу. — Харитон действительно выглядел сожалеющим. Это Нечаеву не понравилось. — Осенью сорок второго ваш отец был еще жив. Похоже, пришло время… — Он умер на войне?! — вскричал мужчина, и порывисто ухватил ХРАЗа за плечи. Не рассчитал силу, и на них определенно останутся отметины, по крайней мере, до выхода из Лимбо. — Ты же был с ним, ты… — Я не спас его. — севшим голосом ответил ученый. — Но я был с ним, когда он умирал. Он не ушел один. Захаров понял: теперь ему придется рассказать о случившемся в декабре 1942 года. *** — Тоня… Ты только это… — прохрипел Алексей, и булькнул подступившей к горлу кровью. — Не сдавайся, ладно? Ни за что не сдавайся, Харитон, слышишь меня? В этом мире ещё есть, за что бороться. За Союз, за детей наших, за себя борись… Ну-ну, Тоня… Не плачут мужики. А я даже… Руку не чувствую, чтобы… Уши замёрзли совсем, но он не заметил. — Лёша… Почему всё вот так?.. В чем я виноват?.. — всхлипнул Захаров, и положил горячую, как печь, голову на грязную солдатскую грудь. — Тебе ребят лечить надо… — улыбнулся, сквозь боль и шок, Алексей, с видимым усилием держа глаза открытыми. — Вставай. Вставай.