Перевязка

      Леона незаслуженно списывали со счетов непомерное количество раз, малодушно пророча незавидную судьбу: то свора озлобленных жителей сломает ему несколько костей и лишит всевозможных сухожилий в пару выверенных бросков незаточенного топора. То с ним разберется огромная и уродливая рыбина, заглатывающая чертовы судна целиком. То безобразная мутация, обретшая форму неповоротливого, но оттого не менее тлетворного гиганта превратит выбившегося из сил янки в мясной фарш, стоит только занести для удара руку.       Но он выживал.       Шипя сквозь стиснутые до боли зубы, неумолимо двигался вперед нетвердым шагом, явственно прихрамывая на левую ногу.       Он по определению не был человеком, способным принять помощь. Любая мелочь и простая доброта душевная, что адресовалась ему без задней мысли или скрытых мотивов из раза в раз приравнялась к бесполезному нулю. Безусловно, стабильные отказы сопровождались любезностями, натянутыми поверх неискренней улыбки, но факт оставался сухим фактом, констатирующим ничто иное, как собственноручно выведенную кровью и потом заповедь:       Леон не нуждается в помощи.       Луис так не считает.       Луис лишь хмурил брови, выглядывая светлую фигурку, удаляющуюся прочь из перебитого посёлка: по крайней мере, тот хоть отнял руку от ушибленных накануне ребер, когда с размаху и высоты собственного роста здорово приложился о гниющие доски сарая для лодок. Благо, не свалился обратно в озеро на корм более мелким рыбам — Серра едва не в последнее мгновенье ухватил ворот пропитавшейся илом футболки, дернув на себя так резко, что впору было зашивать.       Вместо этого, правда, зашивать ему пришлось Леона.       — Давай сюда своё многострадальное плечо, guapo, — привычно возникнув из густеющего на глазах мрака, нагоняемого ближущимися сумерками, Луис нескромно примостился к Леону, подпирая его влажный, от напитанных кровью бинтов, бок.       Леон хотел было дернуться, и уже оперся о раскрытую ладонь, дабы молча отодвинуться в противоположную сторону, но отчего-то замер.       Замер так, словно смертельно устал выпускать когти и скалить зубы на манер загнанного в клетку дикого зверя.       И передумал. Медленно переложил кисть на колено с сухой коры поваленного бревна, на котором, ссутулившись, сидел, и уставился в огонь перед собой: костёр мерно трещал в обугленных деревяшках, пускал редкие искры в насыщенный гарью воздух и грел протянутые навстречу ноги.       Вероятно, это было до одури больно: мириться с собственным плачевным положением под натиском тотального изнурения, принимая чужую помощь не благодаря, а вопреки. Луис и подумать не мог, что ему удастся избежать левого хука в висок, подойди он несколько ближе дозволенного, но пресловутый агент Кеннеди, видимо, то ли позабыл о своем всепоглощающем презрении, то ли насытился доверху им же. Такой слепой обреченности во взгляде человека, некогда срывающего с креплений заржавелую цепь голыми руками, видеть было до фантомной рези в груди больно.       Серра впервые сходил с ума от заходившегося бешеной трелью сердца, не контролируя этот процесс самостоятельно.       — Давай, — он коротко хлопнул Леона по здоровому плечу и отвернулся к сумке, — раздевайся. Кино и цветы обещаю организовать потом.       — Вместо кино сгодится бар.       — А вместо цветов?       — Хороший виски.       Леон сбоку завозился. Нашарил мозолистыми пальцами ворот сросшейся второй кожей армейской футболки, и без особого усилия стянул через голову с себя.       Зрелища печальнее не придумаешь, а Луис был тем ещё прохвостом, поэтому представшую картину оценил с достоинством заправского коллекционера: желтеющие синяки и растянувшиеся немалой площадью гематомы, там и тут задевающие то пустяковые ссадины и мелкие ранки, то серьезный огнестрел, благо, прошедший насквозь.       — И как ты только всё ещё живой?       Леон беспечно пожал одним плечом, наблюдая за тем, как марля в чужих руках щедро пропитывается спиртом.       — Очевидно, кем-то проклят.       Непрошеное сочувствие горечью осело на корне языка, столь непривычное и чужеродное - направь на Луиса дуло и прикажи вспомнить когда это в последний раз он желал кого-то столь искренне утешить, помер бы без славы и почестей. Что же с ним, черт возьми, такое происходит?       — Придётся зашивать, — сухо констатирует он под аккомпанемент сдавленного шипения сквозь крепко стиснутые зубы под боком, — но могло быть и хуже, Чарминг.       — Я даже комментировать это не стану.       — А за остатки разбодяженого спирта из темной склянки?       Леон отвлекается от созерцания ночного неба и почти насмешливо заглядывает в чужие глаза, тускло сверкнувшие в укрывшей их темноте от непрошеной улыбки.       На этот вопрос отвечать не стоит, но очень хочется.       Рана таки оказалась весьма глубокой, чтобы ругаться значительно выразительнее, чем это делал янки, но недостаточно серьезной, чтобы уже начать его нескладно отпевать. В конце-концов приходится сжать добела чужое предплечье дабы не рехнуться.       Луис тоже это понимает, оттого, видимо, не против: не отодвигается в попытке избежать мозолистых пальцев, остервенело впивающихся ногтями в кожу, а Кеннеди не колет томительным взглядом исподлобья, обрушивая праведный гнев из искр и холода. Просто сидит, терпеливо выслушивая услужливое мурчание Луиса, нацеленное не пойми на что.       В какой-то момент складывается впечатление, что он и вовсе намеренно избегает смотреть в глаза: то устало косится вбок, контролируя движения смуглых рук (не дай бог Серра внезапно решил добить его из вежливости вместо обещанной перевязки), то до безобразия безучастным взглядом намертво впивается в догорающий костер.       И этим грех не воспользоваться — Луис отпускает взгляд с поводка, заканчивая с бинтами.       Сильные руки и крепкие плечи, спавшая на глаза чёлка, до смешного сосредоточенное лицо, бледность которого была сравнима разве что с мертвенно-роскошным оттенком дорогостоящего фарфора, и казалась столь же хрупкой — протяни руку и порежешь палец об осколки маски, треснувшей под давлением надорванной изученности.       У Луиса едет крыша. С оглушительным скрежетом разрывается в клочья хваленное самообладание, и он дрожит всем телом, когда невольно кладет ладони на чужие скулы: перепачканные копотью с запекшейся кровью около многочисленных ссадин, очерчивающих высокий лоб и сжатую до проступающих желваков челюсть.       Янки замирает. Напрягается. Спустя пару пропущенных ударов оголтелого сердца наконец определяется с реакцией, и лаконично поднимает брови.       — Закончил с перевязкой?       — Я только начал.       Дыхание Леона сбивается. Он медленно выпрямляется до влажного хруста позвонков.       — Не нужно, — низко шепчет он, когда кисть Луиса ласково скользит вдоль шеи и, обогнув стриженный затылок, ненавязчиво вплетается в волосы, — убери.       — Что?       — Свои руки.       — Почему?       «Потому что мне нравится», — кричит взгляд Леона, кричат его бешеный пульс и тяжело вздымающаяся грудь. Кричит он сам, бездумно склоняя голову чуть вбок, дабы притереться к шершавой ладони, не сводя хитрых глаз с чужих губ.       Луис победно скалится, коротко огладив его щеку. Шепчет:       — За любую услугу нужно платить, querido. И я ума не приложу, сколько ты мне уже должен.       Когда Леон уверенно поддаётся вперед, от клетки ребер остаются лишь окровавленные ошметки: сердце колотится так остервенело, что закладывает уши и пульсирует в кончиках негнущихся пальцев. Луис сначала думает, что переживает инсульт, и теряет связь с окружающим миром, подсознательно готовясь к худшему.       Худшим же на пробу оказываются широкие ладони, властно притягивающие за талию без лишних слов и прелюдий. Притягивающие так отчаянно и свирепо, как если бы Луис действительно порывался сбежать в одно мгновение.       — Я не уйду, — обещает одними губами, чувствуя, как Леон исступленно выцеловывает его шею, рвет ворот рубашки в попытке достать до ключиц: ближе, жарче, кожа к коже, до серьезных ожогов и позорного скулежа.       Это была чудесная ложь. Леон просто мечтал в неё поверить.       Кто бы мог подумать, что она обернётся правдой.