Бремя быть человеком

Тот Джисон, что неловкость, что дрожащие руки, что неловкий смех и нестабильное посещение занятий; тот Джисон, что отчаянно в любви, что всем угождает и всем желает – подчёркнуто обязательно – только лучшего, тот Джисон, что тревожность и бессонница практически постоянные, что неудачи по учёбе, да и, в общем-то, везде. Этого Джисона быть не должно. Но нет: вот же он, весь такой преувеличенно несчастливый и, как, впрочем, и обычно, от нервов почти что трясущийся, – стоит вполне себе взаправду и раскладывает вещи по полочкам шкафа, который, если упадёт, обязательно заберёт чью-то жизнь. Чью-то вполне конкретную, кстати. Он задвигает шкафчик с бельём и оборачивается, медленно описывая взглядом всю комнатушку с бежевыми обоями в странный узор и тёмным паркетом, – мечта эстета, блин, – и тяжело, реально тяжко совсем, вздыхает. Его не было в Инасторе почти что целый год, – что, по совместительству, означает, что очередной вещью, что сожрало время, стал его академ. Он смотрит на стол. Там одиноко стоит выключенный компьютер, и, боже, к глотке сейчас реально подступит рвота от осознания того, что он снова оказался здесь. Джисон ведь так много усилий приложил для того, чтобы сбежать. И всё получается, что зря. За окном темнота кромешная и ливень бьёт по окнам вообще нещадно. Джисон решает, что задохнётся, если не окажется там, на улице города, который его никогда не любил. Если это признание утешит хотя бы кого-нибудь, важным фактом тогда окажется то, что эти чувства были очень даже взаимны. Джисон бы с удовольствием прожил в горах, зачастую без света и интернета, с друзьями в виде камней и рядом чучел вместо соседей, – но, увы, абсолютно все обстоятельства сложились против и дали пареньку вполне себе ощутимый пинок под зад. Уже второй раз. Дома его не особо-то ждали. В Инасторе его не ждали примерно так же, но. Джисон наскоро застёгивает спортивную кофту, бросает ключи в карман и хватает кошелёк. Когда на экране телефона отображается время, 22:24, он заходит в список контактов, проводит пальцем (не то, чтобы у парня было много знакомых, друзей – тем более), находит один конкретный и даже порывается набрать, но, конечно, ничего не делает. Не те обстоятельства. Смешное оправдание всему на свете – обстоятельства, думается ему. Даже если они не имеют ничего общего с нежеланием, или стыдом, или гневом, или ненавистью, или вообще со всем спектром негативных эмоций. Выйдя на улицу, Джисон не даёт себе шанс передумать, – делает шаг вперёд, готовый провалиться в пропасть. Но по факту только наступает в лужу. Всего-то. Улочки в этом районе узкие, между домами расстояние дай бог в пару несчастных метров, все в проводах каких-то непонятных, крыши эти низкие и окна деревянные, квадратные и пугающие. Небо пугающе тёмное, иссиня-чёрное, и только благодаря низко подвешенным краснючим фонарям мрак кое-где отступает. Хан не знаток архитектуры ни разу, но все эти разнообразные здания ему по душе не приходятся. Зато интернет есть и свет совсем никогда не отрубают, – по крайней мере, так сказал арендодатель. Остаётся только надеяться, что не спиздел. Джисон идёт куда-нибудь, не зная дороги до ближайшего магазина. До академа он жил в общежитии, которое в пяти минутах от универа, и ещё в пяти минутах до двух основных супермаркетов. Если вспоминать, то кроме этих четырёх мест он вообще мало где бывал. Да и ладно. Инастора – не то, чтобы настолько большой город, чтобы жалеть о каких-то вот таких упущениях. Он проходит кафе со стеклянными стенами, где уже не горит свет, и подавляет в себе безумное желание ударить по нему что есть силы: едва ли Хан первый такой. А ещё вряд ли там не стоит какая-нибудь магическая система защиты с до дебильного пафосным названием. Потом Джисон игнорирует стоящие в ряд автоматы с кислыми напитками, сладкими батончиками и чипсами, светящиеся так сильно, что весь проулок буквально разноцветный, затем сворачивает налево за парковкой для удивительно крутых машин для такого райончика и минует розовое здание с кучей электрощитов на стенах, которое, по Джисоновому скромному мнению, выглядит очень по-колхозански. Под стать Хановому родному городу. Ха-ха. Но Инастора – это, конечно, другое. На узком перекрёстке, где по сторонам только дома, больше похожие на маленькие коробки с включенным везде светом, Хан переходит дорогу, и только тогда надумывает натянуть капюшон. Башка уже промокла – да и ладно. Завернув налево, он замечает светящуюся ярко-жёлтым вывеску. Ему повезло найти магазин относительно близко от дома. — Джисон, ты доехал? Почему не позвонил мне сразу? Что я могла думать о тебе? – мама не даёт и слова вставить в поток ругательств. Ну и пусть. Так удобнее бродить между полок магазинчика, где кассир как-то подозрительно поглядывает на единственного покупателя, решившего припереться под конец смены. А вообще, едва ли кассир вообще о Джисоне думал. У людей есть куча других забот, кроме как двадцатиоднолетний парень в спортивках, который бесцельно шатается по магазинам. Так Джисон себя и успокаивал. Раздаётся громкий звук, крайне похожий взрыв. Хан подпрыгивает на месте, роняет корзину и забывает, как дышать. А затем просто переводит взгляд на парня за кассовым аппаратом, который из признаков испуга только закрыл глаза на пару секунд дольше, и вдруг выравнивается. Да, такого рода события – не что-то за гранью. Наверняка какие-нибудь сильнейшие маги Инасторы просто усмиряют разбушевавшегося духа или что угодно в этом роде. Не то, чтобы Джисона хоть когда-либо касались такого рода вещи. Он просто немного отвык. Он хватает несколько банок консервов, энергетики в крутых чёрных баночках, штук двадцать пакетиков лапши и расплачивается на кассе. Слава богу, Джисон управился всего за десять минут. Он бы не хотел доставлять неудобств бедному продавцу. Ничего не изменилось на улице за прошедшее время, – очевидно, – поэтому он настойчиво продолжает шагать по лужам, делая вид крутого парня, которого ни капли не беспокоят океаны в кроссовках. — Мне не нравится, что ты мне не отвечаешь, Джисон. Я же для тебя тут распинаюсь, в конце концов. О, конечно, мама очень заботится о том, чтобы её усилия не пропадали зря. — Да, мам, я внимательно слушал. — Что я только что сказала? — Если ты что-то говорила после слов «Мне и так всё это даётся очень нелегко», то нет, я не очень внимательно слушал. На другом конце трубки раздаётся почти что мученический вздох. Хан смотрит по сторонам и видит силуэт человека в темноте, довольно далеко от него самого. Стоя на пешеходном переходе с шелестящим пакетом в руках, Джисон внимательно наблюдает за тем, как красный цвет светофора расплывается в луже, а потом, совершенно Джисона к этому не подготовив, меняется на зелёный. Парню требуется целых несколько секунд, чтобы сообразить, что, вообще-то, пора идти. «Вообще-то», – тоже интересное слово. При желании Джисон мог бы вообще выделить отдельную категорию людей, которые используют его почти перманентно, но тогда, кроме младшей сестры, было бы несколько других ассоциаций, о которых думать не хочется. В принципе, пока что Хан может позволит себе такую роскошь, как «не думать». Но процесс недумания долго не продолжается. — Да правду всё говорят, что чем больше дети взрослеют, тем больше они плевать на тебя хотели. Джисон проходит позорное розовое здание. Позади, метрах в ста пятидесяти, раздаётся громкий сигнал машины, а затем раздражающий звук, как когда автомобиль заносит. Конечно, это пугает его. Джисона вообще мало что не пугает. Он слышит, как по дороге позади него на огромной скорости проезжает автомобиль. Затем беспричинно делает несколько шагов назад, к перекрёстку, будто бы надеясь что-то увидеть там, и пару секунд стоит неподвижно, вглядываясь в пустоту. Ему вдруг бросается в глаза, что горел зелёный свет. С другой стороны, и людей на улице нет, – зачем бы тормозить? — И снова молчание? Это весь наш разговор на сегодня? — Нет, прости-прости, мам. Что там Вонён? — Не расстраивай меня ещё больше. Всё ноет, что ты поехал в город, а она осталась. Никак не может перенести, что её красота и талант пропадают зря. Вонён была красивее всех девочек вместе взятых, – в этом Джисон был абсолютно согласен с сестрой. Накрашенная или нет, одетая в платье или обвешанная тряпками, в хорошем или гневном (что случалось чаще) расположении духа, Вонён могла затмить любую, подчёркнуто любую, девушку, что бы та о себе ни думала. Но переживания сестры были пустыми очевиднейшим образом, – ей было всего семнадцать, но она выглядела лучше, чем в прошлом году, а в прошлом – лучше позапрошлого и так далее. Не было никакого повода считать, будто бы старшеклассница в один момент перестанет «расцветать». Джисон иногда боялся, что случится с младшей, когда она действительно вырвется из горной деревни. Но она наверняка справится со всем куда лучше него самого, – если бы каждый человек в мире был хотя бы отчасти таким же уверенным и стервозным, как Вонён, общий процент продуктивности по вселенной достиг бы своей критической отметки. Но здесь, увы, скромно ютились и такие, как Джисон. Иной раз он думал о том, что существуют некие «Космические весы», которые заботливо разделяют людей на богемных и не очень. Возможно, для того, чтобы первые чувствовали своё превосходство и достигали своих, несомненно великих, целей. Джисон чувствует почти физическую усталость, когда думает об этом так долго. На самом деле, он ничего не чувствует по этому поводу. Пока мать продолжает докладывать обстановку (иначе и не скажешь), Хан проходит мимо парковки, минует сверкающие автоматы, обращает внимание на то, как перегорел фонарь у кафе, где он всё ещё хочет выбить стеклянную панель, и только тогда замечает, что ливень усилился настолько, что теперь от тяжёлых капель веки просто не открываются. Всё тело отвратительно мокрое, и одежда только тяжелеет. Если так будет продолжаться, его обязательно прибьёт водой к удивительно ровному асфальту. Джисон делает шаг, затем ещё один, и ещё один, и, когда до дома, по идее, оставалось пройти только по узенькому проулку с низкими крышами, замечает, что дождь немного утих. Теперь Хан может открыть глаза. И оказаться у порога магазина с жёлтой вывеской. «Только не это», – проносится в голове. Он стоит неподвижно первые несколько мгновений, пока его тело решает, как реагировать на всю ту кашу из непонимания, негодования и кучи других «не-», что проносятся одна за другой. Он смотрит на пакет: тот сухой, и содержимое его ещё не пострадало от потопа. Ни справа, ни слева, ни над ним людей не наблюдается, – только ужасно влажный воздух, каким он и должен быть во время дождя. Круглые пузатые жёлтые фонари с каллиграфичными надписями на них то и дело колышутся от падающих на них мелких капель. А Джисон должен был уже подходить к дому. — Мне не нравится, что ты мне не отвечаешь, Джисон. Я же для тебя тут распинаюсь, в конце концов. Он щас к хуям сломает эту звонилку. Нет, нет, только не это. Он только приехал в Инастору. Быть не может, чтобы в первый же день нелюбимый город предоставил Хану такой вот подарочек. — Сколько времени, мам? – интересуется парень, пока оборачивается по сторонам в поисках хоть какой-нибудь подсказки, которой, ну конечно же, нет. — Что за вопрос, Хан Джисон? Ты пытаешься закрыть мне рот? — Нет, но всё равно потерялся во времени. Кажется, что даже в прямом смысле, – нервно смеётся он. — Джисон, у тебя что, уже какие-то проблемы с магией? – мать начинает нервничать, и это настолько очевидно и плохо, что Хан сам заражается паникой. — Нет, мам, не переживай, рассказывай дальше, – старается успокоить её не доставляющий проблем сын, коим он хотел бы себя считать. — Господи, Джисон, если что-то не так- — Нет, всё правда хорошо. Так вот, что там про..., – парень бы с удовольствием вернул разговор в предыдущее русло, но, если это чудесное перемещение во времени и носит в себе какой-то урок, то только урок о том, что стоило бы послушать то, что говорит мать. Если не в первый, то во второй раз. Время приходится смотреть самому. 22:55. Джисон убеждает себя в том, что он правильный и нормальный, а весь этот мир прогнил и в целом склонен к тому, чтобы подлагивать иногда, и, игнорируя то, как мелко трясётся тело, повторяет путь домой. Ничего не меняется: Хан пересекает пешеходный переход, проходит метров двести, слышит все звуки, что издавала машина и в прошлый раз, минует розовый дом, затем парковку, за ней три автомата (и пинает один из них), подходит к кафе и чувствует, как усиливается дождь, пробегает, и, наконец, заходит в переулок. И снова видит уже ненавистную детскую площадку, что напротив магазина, который работает допоздна. В который Хан, видимо, больше никогда не вернётся. Джисон делает глубокий вдох и повторяет маршрут до дома. Раз. Он снова здесь. Два. Хан даже попробовал разбить стекло у того кафе по пути домой, но, ожидаемо, не сложилось, не вышло. По крайней мере, хоть что-то приятное в этом временном парадоксе: он позволил сделать себе что-то, что правда хотел. Третий раз попытки игнорирования проблемы не увенчался успехом. Что ж, пора было признать, что он в говне. И в этот раз что-то внутри Джисона сломалось. Осознание положения, в котором он находится, ударило так же неожиданно, как бьют битой по голове в переулках в крайне неблагополучных районах. Он сбросил трубку, медленно опустился и обнял колени. Дышать стало труднее в несколько раз, глаза слезились, пальцы рук мелко подрагивали, а рвота подступала к глотке. Джисон старался контролировать дыхание даже когда перед глазами всё ужасно сильно расплывалось. Вдох. И выдох. Вдох. И выдох. Да в пизду. Сдавшись окончательно, он расслабил тело и уселся на мокрый асфальт. Прохлада пола немного, только в незначительной мере помогла собраться. Во всех остальных отношениях всё оставалось по-прежнему крайне хуёво. Так продолжалось ещё некоторое время. Сколько именно – непонятно. Голова чесалась изнутри. Там был ад, кромешная темнота и полнейшее безумие. Хан думал о мае, о свежей выпечке, о квартире, о горах, в которых вырос, об истеричке-сестре. Ничто его не утешало. Тем не менее, этой немой истерики хватило ровно на то, чтобы через какое-то время всё вокруг стало белым, и сигнал клаксона вместе с отвратительнейшим писком колёс вытеснили тревогу. Джисон обернулся туда, где только что промчалась машина. Совсем, совсем близко. И там, на пешеходном переходе, было что-то. Теперь было. На слабых ногах, тяжело сглотнув комок, по ощущениям, клея, что скопился в глотке, Джисон подошёл к тому, что лежало на пешеходном переходе. И в ту же секунду его вывернуло. На пешеходном переходе лежал кот. Серый, самый что ни на есть обыкновенный, кот. Только тело его теперь было размазано по полу, неестественно изогнутое, и тёмная, бардовая кровь неаккуратными пятнами размазалась по всей дороге. Шерсть клоками лежала рядом, там, где рядом со следами от колёс виднелись вдавленные внутренности. Слёзы подступили к глазам. Едва ли это были слёзы сочувствия, нет: скорее, это всё от беспомощности. Нигде вокруг не было людей. У Хана не было друзей, и он не мог обратиться за помощью к родственникам, и он не был некромантом, и не был целителем, и вообще не был настолько хорош, чтобы в этой ситуации иметь возможность положиться на что-то (или кого-то). Джисон был обычный студент третьего курса филологии, настолько обычный, каким вообще, блять, мог быть человек, но вот сейчас, именно когда он сидел на проезжей части под дождём, возле лужи рвоты и когда неподалёку от него лежал труп несчастного кота, Хан вдруг почувствовал себя мало того, что просто одиноким, – самым бестолковым и несчастным на свете. Бегать и стучаться по квартирам поблизости казалось тупой идеей, да и не в состоянии был Джисон. Вариант с ветеринарной клиникой отлетел тогда же: кот, очевидно, не дышал. Абсолютно исступлённый, Хан сидел на дороге над трупом кота, которого видел впервые, и ревел. Он ведь даже никогда не видел его прежде, но какая-то пустая тоска настолько навалилась на него, что следующие минут десять он не мог заставить себя сделать хотя бы что-либо. А потом он встал, взял то, что осталось от котёнка в руки, и, совершенно не думая о том, что мог бы подумать о нём любой прохожий, понёс его в сторону дома. Джисон помнил правило о том, что любое животное, найденное мёртвым, стоило похоронить. Ему даже не было мерзко. Инастора никогда не встречал парня с радушными объятиями, но, как надеялся Хан, и не станет прогонять несчастного студента. За что ему всё это? Он всего лишь хотел получить высшее образование. Едва переставляя ноги, Джисон снова прошёл розовое здание, за ним – парковку, игнорировал торговые автоматы, даже не взглянул в сторону кафе, и, когда дождь усилился, наконец, сделал шаг в проулок. И оказался у порога магазина. Хан обернулся вокруг себя, посмотрел на руки: крови не было. В неверии он подбежал к дороге, и с радостью обнаружил, что никакого серого кота там не было. Ладно, он довольно быстро сообразил суть этой временной петли: кем-то, кого здесь, очевидно, не было, Джисону был предоставлен шанс спасти кота от незавидной судьбы. Что ж, эта мысль обрадовала его очень и очень сильно. В принципе, задача стояла не самая трудная: всё, что ему нужно сделать, – увидеть кота и ни в коем случае не дать тому выскочить на проезжую часть. Джисон бегал вдоль дороги несколько минут, и сердце колотилось бешено, и ситуация не становилась лучше: из-за дождя и темноты, которая стала казаться гуще с тех пор, как Хан начал поиски не было видно толком ничего. Он облазил детскую площадку, прошёл вдоль дороги, по которой в скором времени должен был проехать автомобиль: слева стояла какая-то закусочная, а вот со стороны магазина возвышалась не очень высокая кирпичная стена, на которую парень не смог залезть, сколько бы ни пытался. Парень оборачивался по сторонам, когда снова увидел чей-то силуэт. Прикинув, что это может быть помощь, – уже не так важно, что о нём подумают, – Джисон бросился к человеку, что, наверное, просто решил романтично прогуляться по дождливой Инасторе и подышать этой сегодняшней абсолютно блядской концентрацией магии в воздухе, которую сам Хан старательно игнорировал. Но как только он сделал пару шагов навстречу помощнику, тот бросился прочь, будто бы напуганный человеком, что так отчаянно бежит в его сторону поздно вечером. А, ну вообще, имело смысл. А затем всё вдруг стало белым, и Джисон закрыл глаза перед тем, как смог услышать визг клаксона, разрезающий слух, и шум колёс, пытающих затормозить. И, конечно, труп кота. Распластанный, будто бы глубоко несчастный кот, появился из ниоткуда и снова был так жестоко убит. Джисон не терял времени. В следующий раз он тщательнее обыскал детскую площадку, – всё напрасно. Хан потерял время зря и так и не увидел, откуда взялся кот. Джисон старался не смотреть на кота, когда пробегал мимо. Во время следующей попытки он вывернул мусор возле закусочной, но кота там не оказалось, – он снова проебался. Ливень, что так лупил по лицу, стал теперь мизансценой для трагичной картинки. Хан продрог до нитки, чувствовал себя последним долбоёбом, сто раз пожалел о том, что вообще попёрся в этот сраный магазин среди ночи. Нет, он сразу же отмёл эту мысль, – он бы ни за что не вернулся домой, зная, что произойдёт то, что случается. Это всего лишь простое уравнение с одной неизвестной, и не может быть такого, чтобы это было тупиком. Но Хан устал ужасно сильно. Спустя ещё несколько попыток, Джисон всё-таки заметил, откуда появляется кот. За пару мгновений до аварии кот спрыгивает с кирпичной стены и бросается на дорогу. Сначала парню показалось, что дилемма, наконец, решена: вот кот, вот дорога, вот сам Джисон, а вот следующая из всех телодвижений трагедия. Но судьба насмехалась над ним. Хан знал всегда, что если есть какой-то кармический урок (Вонён в такое не верит, но верят её ровесницы), который он должен пройти, то это урок о том, что он должен всегда страдать. Потому что, когда Джисон всё-таки становился на пути, кот оббегал его и оказывался на переходе снова. Когда ставил купленную консерву, питомец не обращал на неё никакого внимания. Около десяти попыток поймать кота не увенчались успехом. Когда кот был пойман, то очень быстро расцарапал Джисону лицо и всё равно убежал. Сколько раз Хан переживал этот вечер? Почему этот блядский ливень, почему тишина, почему этот кот насмехались над Джисоном? Сколько часов он потратил на то, чтобы сделать что-то настолько простое, как поимка сраного кота? Он что, самый большой долбоёб во всём мире? Некоторые попытки пропадали зря, некоторые были чуть более удачными, но тут и дураку ясно, что «почти» спасение спасению не равняется совершенно. Но в какой-то момент Джисона осеняет. Ответ кажется ему настолько простым и очевидным, что он и впрямь считает себя идиотом. Стоя у порога магазина он может только заливаться смехом. Как же ему хуёво. Хан слышал такие истории. Сейчас, стоя под ливнем и совсем уже не тревожась, он чётко понимает, что в этой банальной проблеме наверняка есть какой-то другой выход: более правильный, более благородный, куда милосерднее и в отношении кота, и в отношении Джисона, но. Но. В следующую попытку Джисон стягивает с себя спортивную кофту. Ливень, что уже сотню раз пробирался под кожу, никак не влиял на самочувствие парня. Он не тратил время зря. Он спасёт этого кота, и окажется, что всё, что происходило последние несколько (?) часов, имело какой-то глубинный смысл. Он ловит кота. Тот изо всех сил сопротивляется, и на Джисоне всё ещё куча царапин, но из-за кофты урон кажется не таким неожиданным и болезненным, чтобы выпускать заложника. Следующее действие требует некоторой решимости, но Хан всегда мог отличаться только ей. Он не был хорошим человеком. Он не был плохим человеком тоже, но верил, что скульптура не появляется из ниоткуда: её высекают из гипса. И, бесцельно проживая свои дни весь последний год, он думал только о том, не формируют ли нас так же все те качества, которым нас остро недостаёт. Негативные черты высекают форму условной «души» так же, как темнота пожирает неугодные края гипса, и, таким образом, Джисону стало казаться, что дело не в том, что мы делаем, – то, чего мы как раз-таки не делаем, говорит о нас куда больше. Поэтому Хан, претерпевая боль в руках и груди, подходит к дороге как раз в тот момент, когда из ниоткуда должна появиться Тойота, – конечно, он знал посекундно, когда это произойдёт. Слишком много раз он был обманут этим вечером. Белый свет ослепляет. Джисон, извинившись за это наперёд сто тысяч раз, бросает кота подальше. Хан делает несколько стремительных шагов вперёд. Перед глазами нет ничего, кроме ослепляющего света, в ушах только настопиздевший за всё это время рёв клаксона. Он ничего не чувствует, когда ощущает собственную кровь на языке. Больно, знает Джисон, становится не сразу. Но он собой пиздецки доволен. А в следующий раз, когда Хан открывает глаза, уже наступает апрель. Солнце лупит в глаза через закрытое окно, и дождя уже несколько дней как совершенно нет. Следовательно, учебный семестр уже начался. Но, прикованный к постели, с катетерами и капельницами, с кислородной маской на лице и кучей приборов, подключенных к телу, Джисон мало об этом думает. В конце концов, он жив и _практически_ здоров. Врачи говорят только о том, что Джисону очень сильно повезло. Обычно после такого не выживают. Хан пожал бы плечами, если бы мог, но вместо этого мягко улыбается и говорит о том, что ему просто повезло. Только бы мама не узнала. Спустя две недели тяжёлых медицинских процедур и относительного сращения костей к Джисону приходит посетитель. Хан не то, чтобы ждал увидеть кого-то. Точнее, проблема как раз в том, что Джисону здесь ждать решительно некого. Но пусть проходит, конечно. Не прогонять же гостя. Так он подумал, когда разрешил впустить посетителя. На пороге палаты стоял парень. Вдруг в комнате всё на мгновенье побелело, – буквально. Это не был даже тот «холодный дневной» свет, который мы подразумеваем, когда говорим о такого рода вещах. В палате будто бы исчезли все окна, все тумбы и даже дорогущий телек, который любезно оплатил отчим, – остались только Джисон, парень в кристально чистом белом кимоно, да серый кот, что спокойно поглядывал на больного, сидя на руках у, предположительно, хозяина. Тогда, в ту секунду, всё оставалось белым, только глаза пришедшего вдруг меркнули красным, – но, стоило только Джисону моргнуть, и всё встало на свои места. Тёмно-русые волосы, прямой нос, аккуратное лицо и глаза. Чёрные, звериные, заглядывающие прямо в душу. — Меня зовут Ли Минхо, – говорил он негромко, но отчётливо, по слову. – Я детектив в сфере неконтролируемых магических явлений, но, – Минхо переводит взгляд вниз и любовно смотрит, а затем поднимает кота, выставляя зверушку перед собой, – в первую очередь, я пришёл сюда как хозяин этого кота. Пару секунд Джисон не может выдавить ни слова. Хотя пытается. Правда, пытается. Но что делать человеку, который вдруг проглотил язык? Нет, дела, кажется, обстоят гораздо хуже: Хан плавал в океане, безмятежный, как никогда прежде, с кучей людей вокруг, – но волна-убийца, появившаяся из ниоткуда, грозилась поглотить его целиком, когда все люди вдруг разом разошлись по домам и совершенно забыли об оставшемся в море парнишке. Ни единая мышца на лице нового знакомого не шевелится. Что же, очень любезно делать вид, что Джисон не ведёт себя странно, хотя, очевидно, он мало чем отличается от умственно отсталого. — Я… – громко сглатывает парень, – Хан Джисон. — Приятно познакомиться, Джисон. Я уже имею представление о том, что произошло с тобой в тот вечер. Дори – мой новый кот, так что мы пока что не очень ладим, и он всё время пытался сбежать. Тогда я был на работе и не уследил за ним, так что всё произошедшее с тобой – во многом моя вина, – детектив продолжает говорить мерным тоном. – И я многим тебе обязан. Надеюсь, ты не против. Ли подходит к койке, и, ничего не объясняя, наклоняется ровно настолько, чтобы соприкоснуться лбами с Джисоном. Голова немного кружится и тело наполняет какое-то странное чувство, похожее на лёгкое опьянение, но боль в теле немного отступает. Отстранившись, мужчина добавляет: — Я никак не смогу вылечить тебя полностью, но в моих силах немного ослабить боль и ускорить заживление ран. У Джисона спирает дыхание. Ему дурно. Натурально плохо. — А как… – прокашливается он, – как твой кот? Минхо выглядит так, будто только позволяет себе хамовитую ухмылку, когда поглаживает кота, сидящего на голове: — Учитывая, что ты готов был отдать свою жизнь за него, Дори поживает чудесно, – но затем тон его резко сменяется на серьёзный: – нет, серьёзно, не принижай свои заслуги. Честно говоря, если бы ты дождался, когда я приду спасти тебя, то у меня не получилось бы вытянуть его, – Минхо слегка кивает. – Я искренне благодарен и всегда приду, когда тебе будет нужна моя помощь. — Я могу задать вопрос? – нерешительно начинает Джисон. — М? – тот очаровательно склоняет голову слегка набок. — Ты… человек? Ли хмыкает, и что-то мгновенно меняется в его взгляде. Что-то, что непременно сбило бы Джисона с ног, если бы он только мог стоять прямо сейчас: — И да, и нет. Если не очень сильно не вдаваться в подробности, то можно обойтись знанием о том, что я носитель духа Бакэнэко все последние два года. В тот день, в свои двадцать один с небольшим, Джисон встречает кого-то, кто обязательно станет особенным для него, – и совершенно не подозревает об этом.