Бремя быть человеком

«Честно говоря, Джисон, я бы хотел, чтобы в этот раз ты умер не образно, а уже по-настоящему» Джисон пытается успокоить сердце, забившееся так сильно, что грозилось перегореть, как моторчик, и вслушивается в тишину. Первая неделя после выписки из больницы дарит парню очень много интересных открытий о новой квартире: например, подскочивший среди ночи Джисон больше не может уснуть по нескольким причинам. Во-первых, его сосед храпит ужасающе громко. Во-вторых, кто-то или, если думать куда более пессимистично, что-то рыскает у него на кухне. Если вслушиваться ещё старательнее, то это нечто ест его еду. Ох, его коллекция полуфабрикатов не может понести ещё больший ущерб. По-хорошему нужно, конечно, встать, схватить телефон и позвонить в полицию, или в больницу, или в службу доставки, чтобы запасы фастфуда пополнились хотя бы к утру, но Джисон только лежит, глубоко дыша, с руками по швам и глазами, мечущимися по залитой предрассветным светом комнате. Он так, так хочет, чтобы очередной кошмар не настиг его, что предпочёл притвориться спящим. Сейчас он поверил, что у каждого монстра есть кодекс чести, согласно которому лежачего всё-таки не бьют. Пока звуки за стеной не стихают, и тревога остаётся на излюбленной высокой отметке, Джисон погружается в раздумья. Через два часа ему, по-хорошему, придётся встать и отправиться в университет. Ещё два года назад мысль о получении высшего образования, о встрече с одногруппниками, о новых знакомствах и выматывающих буднях не казалась ему настолько пугающей. Странное воспоминание вдруг всплывает в бедной голове. Джисон сидит в комнате парня с пепельно-белыми волосами, чьё имя когда-то было одним из самых важных, а сейчас стало почти что бессмысленным, и они говорят о том, как Джисону стоит вести себя дальше. — Нет, нет и нет. Это хуйня какая-то, Сонни. Ты пытаешься быть удобным, пытаешься угодить ему, я это понимаю. Но я не понимаю, нахуя ты стараешься для такого человека. Он же тебя не ставит ни во что, — возмущается друг даже слишком импульсивно. Этот парень даже с неуложенными волосами выглядит очень даже хорошо; даже в домашней одежде волшебно-красивый. Красота у него очень классическая, лицо его — совершенно правильное. Этот человек очень хорошо бы выглядел рядом с парнем, о котором они сейчас говорят. — Детский сад какой-то. Они ещё толком не знакомы. — Я не знаю даже… — стыдливо отводит взгляд Джисон и хрустит суставами пальцев. Его учит жизни человек младше него, и от этого осознание собственной незрелости колет крайне сильно. — А что ты предлагаешь делать? Что бы делал ты? — интересно, звучал ли он тогда настолько отчаянно, насколько помнил себя сейчас. — Я? — округлил глаза собеседник, и стал говорить быстрее и возмущённее. — Да я бы не терпел всю хуйню эту. Я никак понять не могу, что за позиция у тебя такая дебильная. Если со мной поступают хуёво, я просто подсираю кому-то ещё хуже. Так делают, когда не хотят, чтобы о тебя вытирали ноги. Если бы Джисон мог вернуться во времени в тот момент, если бы только он мог снова очутиться в свете отвратительно жёлтой настольной лампы, если бы ему пришлось вновь согнуть спину, чтобы не стукнуться головой о второй ярус кровати, если бы только он мог снова быть разбитым и жалким, если бы он оказался в моменте, когда он только узнавал будущего друга и каждый вечер слышал нотки «Кокаина», продававшегося в ближайшем супермаркете на разлив (парфюм имел больше ментоловый, нежели цитрусовый аромат), и мог произвести любое впечатление, Джисон бы обязательно, непременно уделил бы большее внимание услышанному. Возможно, если бы он сделал выводы из этого разговора, когда ещё не было поздно и многие вещи имели значение, лишь возможно, сейчас всё было бы куда более радужно. Но Джисон, в конце концов, — это всего лишь Джисон. Он хорош ровно настолько, насколько он есть, и ни капли больше. Грустное осознание, к которому привыкаешь со временем, но день ото дня легче так и не становится. Спустя полчаса чавканья затихли. Выждав пару минут, Джисон часто заморгал, посмотрел на часы и вскочил с постели, точно зная, что иначе он просто не заставит себя подняться. В зеркале в ванной он не смог увидеть своё отражение из-за огромной кровавой надписи, что растеклась по всей поверхности: «Убирайся» Ох, подумалось вдруг Джисону, его невезение никогда не закончится. Он покрыл своё лицо десятым слоем холодной воды, наспех оделся и отправился в универ. И там произошло совершенно откровенное, пустое и звенящее, терзающее душу ничего. Он снова попал на третий курс, снова повстречал прежних преподавателей (любимых и не очень), познакомился с новыми одногруппниками, и знакомство это прошло в очень даже приятной атмосфере. Он не встретил никого из тех ребят, кого очень боялся увидеть снова, и узнал множество тех, с кем пересекался когда-то. Каждый раз, когда в тёмных коридорчиках его останавливали радостными вскриками и мимолётными, неуверенными прикосновениями в попытке понять, тот ли это Хан Джисон, они перекидывались парой фраз и обещали обязательно пересечься в ближайшее время. Никаких лишних вопросов. Никаких косых взглядов. То, что произошло год назад, как оказалось, больше не имело никакого смысла. У всех его знакомых были уже свои, совершенно другие, заботы и дела, и в этом году наверняка появились какие-то новые масштабные сплетни и грязные ситуации, в которые верится с трудом. И все они связаны с совершенно другими людьми. Джисон ощутил какую-то скребущую пустоту и неуместность, но всё было лучше, чем то, что он ожидал увидеть. И дни шли своим чередом. Хан познакомился ближе с новыми одногруппниками, и теперь всюду ходил за ними, напрочь забыв расположение аудиторий. К своему стыду. Теперь шумы по ночам и кровавые надписи на стенах и зеркалах, разбросанные повсюду вещи и полупустой холодильник стали новой обыденностью. И всё складывалось не так уж и плохо. А потом, спустя неделю, когда он бежал в аудиторию на пару по художественному переводу, кто-то схватил руку Джисона, крепко вцепившись в неё. Так крепко, будто парень мог бы спасти кого-то, если бы только обратил внимание на человека, что, видимо, очень сильно в нём нуждался. Джисон не смог сдержать нервный вздох, когда пара любопытных тёмно-карих глаз впилась в него, изучая каждый миллиметр лица. Хан не узнавал это лицо. Никак не мог. Аккуратный носик.

Россыпь веснушек.

Правильное, симметричное лицо.

Пара любопытных, больших глаз.

Аромат «Скандал», резко ударивший в нос.

Ли Феликс.

Это был Ли Феликс — стандарт красоты.

Ли Феликс. Лучший друг.

Конечно, конечно, это был он. И, естественно, Джисону вовсе не нужно было задать кучу вопросов, чтобы уточнить, с кем он сейчас разговаривает, но было что-то странное, неестественное в этой встрече. Нет, правильнее, наверное, было бы сказать, что неестественным был сам Ли Феликс. Феликс Ли. Ох, нет, Ёнбок, которого знал Хан, с которым он смеялся, пил и плакал, кажется, выглядел как-то по-другому. Нет же, совсем иначе. Джисон испытал такую смесь страха и стыда, что конечности его застыли на месте. Он только стоял, как вкопанный, и лишь молча ожидал приговор, что вот-вот должен быть вынесен. Куча людей у расписания, и толпа первокурсников, идущие друг за другом, как стая пингвинов, никак не могли поторопить Феликсовы гляделки. Позади Ли располагалось открытое окно, и свет из него слабо подсвечивал сосредоточенную фигурку. Джисону показалось, будто он уже и не опаздывает ни на какую пару. Феликс усмехнулся и отпустил чужую руку. С насупившимися бровями лицо его приобрело какой-то грозный вид. Джисон никак не мог распознать намерений бывшего друга. Был ли он рад? Он ненавидел Хана? Он изменился? Изменился ли Джисон? Зачем Ликс вообще его остановил? Он поиздевался? А когда-то Джисон был уверен, что если они будут на расстоянии, то, когда сойдутся снова, обязательно смогут понять друг друга. Немая сцена не могла продолжаться вечно. Феликс слабо улыбнулся и поправил свои теперь насыщенные чёрные волосы: — Ёсан сказал, что видел тебя в универе. Мне просто стало любопытно, — и, вопреки джисоновым ожиданиям, продолжил стоять и смотреть на Хана, словно тот был лабораторной мышью, что пережила все испытания. Джисон слегка кивнул и выпрямился: — Подумал, что больше убегать не получится. — Вот как. — А ты… — Мне пора на пару, Джисон, — отрезал Ликс, сделав осторожный шаг назад. Его лицо оставалось равнодушным ко всему, что, как точно знал сам Джисон, он естественным образом находил в Хане. — Рад, что ты теперь в порядке. И убежал, оставив Джисона одного в опустевшем коридоре. Перфоманса лживее он уже очень давно не видел. В утро субботы Джисон был грубо разбужен всё тем же чавканьем за стеной. Забавно, но, видимо, теперь существо, неминуемо сжирающее (по-другому и не скажешь ведь) половину его холодильника стало практически хановым сожителем. Только вот за аренду не платило решительно никогда. В принципе, Джисон зачастую довольствовался только великодушно оставленной жизнью. К восьми утра, когда нечто оставило его скромное убежище уже как три часа, уснуть у Хана так и не вышло. Прикинув, что смысла пытаться погрузиться в сон уже нет, он поднялся с постели и принялся осматривать причинённый ущерб. Переданные матерью фрукты и пустые, сверкающие в свете утренних лучей баночки из-под энергетиков, разбросанные у открытого холодильника, никак не могли порадовать Джисона. Поэтому, закрыв дверцу, парень прошёл дальше, к открытому окну. Солнце светило ярче некуда, хотя после зимы температура никак не повышалась до двадцати градусов. Джисон всё равно радовался тому, что может подольше оставаться в своём излюбленном осенне-весеннем гардеробе. Тишина в этом районе была явлением переменным, а потому сейчас не могла не радовать. Абсолютная пустота во дворе, хотя было бы правильнее сказать, переулке, нарушалась разве что обилием бродячих кошек, снующих по крышам. Хан слышал, как их когти впиваются в черепицу над и под ним. Совсем близко, по джисоновым скромным предположениям, в метрах двух от его окна располагалось окно соседки напротив. Сейчас оно было занавешено плотными шторами, но иногда, по вечерам, Джисон мог видеть, как девушка курит, и курит много. Временами её голова, опущенная вниз, будто бы рассматривающая что-то (а рассматривать здесь было и вовсе нечего), оставалась в окне дольше получаса. Джисон осознал, что раздумья его затянулись, когда сосед справа громко закашлялся и, судя по всему, закурил сигарету. Соседа в хановой жизни стало слишком много, и это ему категорически не нравилось. Как, впрочем, и сам сосед. Только Джисон собирался приступить к уборке комнаты, как что-то внизу привлекло его внимание. Тёмное пятно появилось в переулке и к Хану неслось настолько стремительно и уверенно, что вся безмятежность сегодняшнего утра вдруг безвозвратно разрушилась. Джисон отпрянул от окна в избежание опасности, но в следующее мгновение обнаружил только полосатого кота, глядящего на парня с каким-то невыраженным предвкушением. Ох, этот кот. — Дори! — воскликнул Хан, протягивая руки навстречу животному, и кот с радостью прыгнул в объятия. — Как ты поживаешь, друг? Давно не виделись с тобой. Сосед, откашлявшись и швырнув сигарету куда-то вниз, с громким хлопком закрыл окно. Конечно же, Дори не ответил. Он же кот. Осмотрев друга на наличие повреждений, или шрамов, или чего-либо ещё, Хан облегчённо выдохнул. Дори выглядел живее всех живых. Вопреки воспоминаниям Джисона полуторамесячной давности. — Ты один здесь? — спросил Хан, выглядывая в окно с любопытством. В глазах Хана весь мир вдруг снова стал белым и красным. Вокруг всё сжалось, прямо как под прицелом телекамеры: вот он, Хан Джисон, вот кот, милый Дори, прямиком в его руках, а вместе они находятся в восточном квартале в квартире на втором этаже. Почему-то что-то внутри парня проснулось и начало ползать по всему телу, хаотично, как та мышь, что никак не залезет в мышеловку. И почти сразу заснуло снова. Два человека, медленно шагающие по переулку. Почему-то в тот же момент, что Джисон увидел их, ему стало кристально понятно, что они здесь не в целях оздоровительной прогулки. Возможно по тому, каким недовольным казался Ли Минхо, идущий немного впереди, и как успокаивал его следующий позади мужчина. Пусть сегодня Минхо был одет в повседневную одежду, узнать его было нетрудно. Поддавшись какому-то внезапному импульсу, Джисон крикнул: — Ли Минхо! Тот очень медленно поднял голову и так же лениво прикрыл солнце левой рукой, глядя теперь на источник шума. Хану показалось, будто бы этот жест лентяя-старшеклассника очень даже идёт человеку, которого он совсем не знал. — Хан Джисон! — откликнулся он скорее из вежливости, нежели из радостного чувства, зародившегося в его сердце благодаря счастливому воссоединению с незнакомым мальчишкой. А затем сощурился: — Погоди, ты что, украл моего кота? Дори громко мяукнул. — Сейчас верну, — Джисон закрыл окно и, надев на себя первое, что попалось под руку, спустился вниз. Вместе с Дори, конечно. Оказавшись у подъезда, он почувствовал себя неловко. Он просто отдаст кота и поднимется обратно? Ему не хотелось мешать Минхо так же сильно, как хотелось вмешаться в жизнь парня. Безо всякой на то причины. Кот лишь удобнее устроился в руках своего некогда спасителя. — Стоит ли мне говорить тебе, Дори, о том, что ни единое живое существо не станет так трястись над тобой, как делаю это я? — Минхо, вовсе не стыдясь, давил на чувство вины, согнувшись в коленях ровно настолько, чтобы взгляд его находился на уровне глаз кота. — Любовь надо выбирать умом, а не сердцем. И в этом я, уж поверь, твой приоритет. Дори в руках Джисона громко мяукнул, будто бы вовсе не заинтересованный в продолжении данной дискуссии. Отмахнувшись, он спрятал свою голову ещё глубже в огромную Ханову спортивную кофту. Джисона удивило такое котячье упрямство, но он не смог сопротивляться желанию положить руку на мягкую шерсть и провести рукой вдоль мягчайшего туловища. Даже если это значило, в каком-то смысле, объявить войну Ли Минхо. Хозяин успел только метнуть один холодный, полный злобы взгляд исподлобья, прежде чем голос позади разрушил всю эту накалённую обстановку: — Минхо, ты, вроде как, при исполнении, — отрезал мужчина, поглядывающий на часы. Затем он встал прямо, выпрямившись, как палка, и протянул руку Джисону, — Бан Чан, — и сдержанная улыбка украсила его лицо, — в каком-то смысле, опекун Минхо и его начальник. — Опекун? — поднял бровь Ли, оглянувшись через плечо. Хан не проигнорировал жест. Рукопожатие получилось твёрдым, и Джисон вдруг почувствовал себя каким-то сопляком, что пытается попасть в компанию крутого старшеклассника. — Хан Джисон. А вы что-то… ищете здесь? — Не то, чтобы- — Джисон, ты ведь живёшь здесь? — перебивает Чан практически сразу же. — Не замечал чего-то странного в последнее время? — В каком смысле? Минхо всё ещё ведёт тихие переговоры с непослушным котом. Макушка головы старшего так близко, что Хан невольно улавливает запах какого-то едва ли не девчачьего, цветочного аромата. Волосы Ли выглядят мягкими. Да и в целом, даже в около спортивном луке Минхо создаёт впечатление крайне ухоженного человека. В его костюме, как и положено (Джисон видел в тик-токе), ровно три цвета: тёмно-фиолетовый, белый и коричневый. Хану кажется, что Минхо очень идёт фиолетовый. — Да вообще в любом. Убийства, похищения, воровство, паранормальщина какая-нибудь, — буднично перечисляет Бан Чан. — Что угодно, что кажется тебе, как человеку, прожившему семнадцать лет в горах, неестественным. Некоторые откровения выбивают воздух из лёгких мгновенно, — вот и сейчас неожиданное заявление застопорило что-то в Джисоновой голове настолько, что все две его и без того не самые полезные ноги вдруг перестали работать, как надо. Хан застыл на месте, глаза его широко распахнулись сами собой. Он всегда был таким, таким очевидным. — Откуда вы….? Если деловой костюм и выполнял какую-то функцию в этом мире, то устрашение слабых напуганных мальчишек было приоритетной. Бан Чан был, видимо, настолько крут и холоден, что мог позволить себе такую роскошь, как не объясняться ни единым словом или жестом. Хан был оставлен один на один с неловким чувством поражения: все вокруг знали о нём больше, чем он сам успел узнать о себе за все двадцать один год невыдающегося существования на планете. Минхо не придал никакого значения разворачивающейся сцене. Босс Чан мельком посмотрел на Джисона, и в этом взгляде читалась строгость и доброта одновременно. Словно бы Хан был под контролем воспитателя. — И всё-таки? В попытке сохранить каплю достоинства Хан сделал вид, что призадумался, но, так и не выжав нужную паузу, пожал плечами: — Нет, вроде как, ничего такого. Минхо вдруг отстал от кота и выпрямился: — Он только недавно выписался из больницы. Отстань от него, наверное. — Но я могу помочь чем-нибудь. — Например? — Не уверен, но, я думаю, Дори совсем не хочет уходить. Я сомневаюсь, что ты оставишь его на меня, так что, кажется, выбора нет. Минхо засмеялся. Смех его показался Хану мелодией для ушей. Каким-то далёким, почти забытым звуком. Он смотрел на старшего неотрывно, почти заворожённо, не беспокоясь о том, что может показаться странным. Сейчас странного не существовало ни в Инасторе, ни в Джисоне, ни в этой странной компании людей, собравшихся здесь таинственным образом по неизвестной Хану причине. — Что за странный метод шантажа такой? Ты угрожаешь мне воровством кота? — Минхо, — Бан Чан снова посмотрел на часы, — время. Джисон, мы будем благодарны принять твою помощь, — неуместно формально покланялся он. Джисон зачем-то поклонился в ответ: — Так… А в чём, собственно, дело? Дори, должно быть, уже окончательно уснул. Джисон считал шаги, пока он и ещё два толком незнакомых ему мужчины блуждали вдоль низких домиков по крайне узким переулочкам. Что-то, чему перестал удивляться сам Сон, но что неизменно раздражало любого, кто вынужден был бродить здесь. Проходя мимо, можно было услышать всё на свете: от празднований дня рождения до сильнейших семейных ссор. Тонкие стены никогда не обещали анонимность, зато низкие крыши закрывали солнце, и прохлада в тени была им обеспечена. Вечно ноющего Минхо, однако, данный фактор нисколько не радовал. Он нудел и ворчал примерно раз в две минуты. Бан Чан же будто вовсе не слышал всех возмущений, представительно расхаживая в своём очевидно дорогущем чёрном костюме и таких же туфлях по прошлонедельным застоявшимся лужам: — Примерно месяц назад появилась некоторая… странность. Да, назовём это так. Коротко говоря, нечто странное, с щупальцами на голове и крайне длинными и тощими конечностями нападает на людей у супермаркетов или в переулках, которых у вас здесь, кхм… — откашлялся он, — много, ранит, но не смертельно, и отбирает еду. И наше дело — эту самую странность найти и обезвредить. — Как? — Этим уже занимается Минхо. Благодаря его связи с Бакэнэко он способен совершать некоторые ритуалы по изгнанию духов. — Это, конечно, сильное преувеличение, — хмыкнул Ли. — Если вы говорите об «изгнании», то изначально «странность» — это человек, правильно я понимаю? Чан постучал в закрытую дверь какой-то уже давно заброшенной уличной забегаловки. Джисон слабо представлял, чтобы туда хоть когда-либо кто-нибудь заходил. Все люди, включая самого Хана, за всем необходимым ходили в супермаркет, а за «изысками жизни» ездили в направление центра. Паук в правом верхнем углу двери очнулся и быстро зашевелил своими маленькими лапками глубже в паутину. При большом желании картонную дверь Бан Чан смог бы выбить ногой безо всяких усилий, но делать этого не стал. Они повернули в следующий переулок, что ничем не отличался от предыдущего. — Прямо-таки схватываешь на лету, — съязвил Минхо, но сразу же успокоился и продолжил уже беззлобно: — Этот дух, судя по всему, японская Футакучи-онна. Обычно она находит общий язык с женщинами, которые себя ненавидят. — Чаще всего, это вопрос внешности, — добавляет начальник. — Но опыт показывает, что всякое случается. В любом случае, в первую очередь, наверное, подозревать стоит девушек… не самых привлекательных. Когда они подходят к супермаркету, в котором имел несчастье оказаться Джисон полтора месяца назад, Дори просыпается и медленно моргает. А затем, зевнув, снова кладёт голову к внутреннему сгибу локтя Джисона, умиротворённо глядя на что-то впереди. Джисону становится интересно, помнит ли кот все эти бесчисленные смерти, что ему пришлось пережить в ту роковую ночь. Если да, то имеют ли они значение для него? Проснулся ли он сейчас потому, что страх настолько силён, что преследует Дори даже во сне? Умеют ли коты помнить страх? Есть ли у них воспоминания? Что случилось бы, если бы Джисон не оказался там в нужное время? Он бы никогда не встретил Минхо и никогда не узнал бы Бан Чана? Но разве есть в этом что-то плохое или странное? Дори поднял голову так, будто прочитал каждую джисонову мысль. Взгляд его был сосредоточенным и внимательным, изучающим даже, но очень быстро Сон уловил, что, как и у всякого кота, у Дори нет ни размышлений, ни желаний: только голубое апрельское небо без единой тучки, да тёмно-серая тень незнакомца-спасителя, нависающая беззлобно, отражались в его зелёных глазах. Может быть, оно и к лучшему. — А если мы найдём эту девушку, Минхо-хён узнает её? — Я же не ищейка, — отозвался тот. — Если бы старался чуть больше, всё бы получалось. — Я бы очень хотел, чтобы каждый хотя бы хотел спасти себя сам, — Минхо беззаботно пожал плечами, пытаясь достать соринку из глаза. — Прикладывал хотя бы минимум усилий. Такая вот у меня мечта. — А что тогда будет с теми, кто не может защититься от человека, который, в свою очередь, не собирается спасать себя? — Если бы общество работало по другим правилам, таких ситуаций бы в целом не было. — Что ты хочешь сказать? — Что если бы девушку не гнобили за внешность, в существовании Футакучи-онна вообще не было бы смысла. — Это безусловно, — кивнул Бан Чан, — но что делать тем, кто в травле не участвовал? — М-м, — Минхо склонил голову немного вправо, — смириться? Стоит понимать, что плоды того, что ты делаешь с другим человеком, пожнёт кто-то другой, в совершенно другом месте и в другое время, — сказал он как какую-то очевидную истину. — Как легко рассуждать об обществе, не являясь его частью, — отрезал самый старший. — Наша задача, как сильных, заключается в том, чтобы защищать тех, кто не может постоять за себя сам. Но ты же и сам всё прекрасно понимаешь, просто упрямый сильно, — каким-то странно любящим тоном заключил он. — Тогда почему же ты не доверяешь ведение дел ей? — ехидно спросил Минхо, и Джисон, пусть не понимал ничего ни о ведении дел, ни о той самой _ней_, но сразу понял, что носитель Бакэнэко попал прямо в цель. Какой бы она ни была. — Скорость и эффективность гарантирована. — Минхо, при всей любви, не провоцируй меня на конфликт. После очередного опроса напуганных, но абсолютно ничего не знающих людей раздался звук, похожий на звонок будильника. Это он и был. Примечательно, что спрашивал только начальник. Ли всегда стоял поодаль, молча, заигрывая с Дори. Бан Чан устало вздохнул, снова глядя на часы, а затем посмотрел на Минхо таким серьёзным взглядом, будто сейчас доверит ему вести какой-нибудь судебный процесс. — Минхо, сейчас я ставлю поле и уезжаю. У тебя, получается, сегодня остаётся полтора часа на поиски. После этого ты едешь домой и отдыхаешь до завтра. И запомни: у нас остаётся шесть дней. Ли ответил, на удивление, без намёка на пассивную агрессию: — Услышал тебя, хён. — Спасибо за работу, — Бан Чан заметно расслабился и улыбнулся самой добродушной улыбкой мира. Затем повернулся и поклонился Джисону: — И тебе, Джисон, большое спасибо за помощь. Хан, словно болванчик, поклонился в ту же секунду: — Всегда рад. Дори мяукнул, возмутившись. — Ох, извини, я совсем забыл о тебе. — Хамство, — хмыкнул Ли. — Спасибо, что привёл к нам нового друга, Дори, — крупная мужская рука твёрдым движением скользнула по мягкой макушке. Ровно один раз. Этот человек, Бан Чан, выглядел как кто-то, кто совершенно всё делает только после того, как обдумал тысячу раз: вот он погладил Дори только одним движением, обошёл ровно ту территорию, что запланировал, не растрачиваясь на сомнительные дома, поклонился ровно столько раз, чтобы продемонстрировать всю свою серьёзность. Его часы, наверное, сказали о том, что вот-вот надо будет натянуть на себя крутой латексный костюм и выдвигаться на миссию поважнее. Он выбирал между спасением десятков и тысяч, и наверняка каждую ночь оплакивал каждый свой неверный поступок. Хотя к таковым можно было отнести разве что глажку рубашек и складывание полотенец строго по цветовому кругу. Джисон стал уважать нового знакомого за ту кучу поступков, которую только что сам ему приписал. Бан Чан вызвал такси, подошёл к ближайшему домику с низкими окнами и коснулся стены. Постояв так несколько минут, опекун-начальник кивнул подопечному. Тот ответил тем же. Когда машина увозила БОССА (теперь только так), трое провожали его взглядом, как какую-то знаменитость. Когда они остались только вдвоём (конечно, технически, их осталось трое, и Джисон мысленно сотни раз попросил прощения у Дори, но тот действительно оказался бесполезным), Хан вдруг ощутил ужасную неловкость. Может быть, это случилось потому, что именно начальник был тем, кто позволил помощничку участвовать в расследовании, или потому, что ему казалось, будто бы Минхо ненавидит его, или потому, что Джисону хотелось, чтобы кошкомальчик не ушёл в ту же секунду, или- — Зачем ты занимаешься этим? — повернулся старший к едва не расплавившему от волнения парню. Сам Минхо выглядел куда серьёзнее, чем прежде, в голосе его не было ни насмешки, ни сарказма. Джисон повернулся к нему и застыл. Солнечные лучи так гармонично вплелись в пряди волос, и, продолжаясь, так очаровательно подсветили тёмные глаза, что наряженный в спортивки Минхо, при этом ещё и стоящий прямо рядом с бутылкой пива, лежащей здесь минимум неделю, выглядел как произведение искусства. Хан одёрнул себя, напоминая, что он не может вот так вот бесстыдно разглядывать незнакомого человека. Но как может простой смертный отвести взгляд, когда сама небесная материя приобрела форму и опустилась к нему, сюда, в рай дешёвых квартирок и повсеместного разбоя? Джисону вдруг стало грустно от мысли, что он может никогда больше не увидеть Минхо. Он захотел проклясть время за то, что оно идёт, и ещё больше он ругал себя за то, что в нём не оказалось ничего достаточно хорошего или выдающегося, чтобы привлечь парня. За то, чтобы Минхо хотел увидеть Джисона снова, последний сейчас готов был отдать что угодно. Но, конечно, это всё неправильно. Джисон знает и помнит. Теперь он помнит и то, что Минхо что-то спрашивал: — Занимаюсь «этим» чем? — Джисон, ты же жил здесь когда-то раньше, правда? Тогда ты должен знать основные правила мира, где магия существует в активной фазе. — Я всё равно не понимаю, что ты хочешь мне сказать. Честно. Минхо устало выдохнул, потёр глаза рукавами ветровки и присел на корточки: — Пошли пройдёмся. — А как же твоё расследование? — Не думай об этом. У меня есть все поводы считать, что никто серьёзно не пострадает. — Мы можем зайти ко мне, — предложил Джисон, прикинув, что ни одна кофейня или улица здесь не прельщает его. Но на встретившийся ему в следующее мгновение холодный взгляд он замешкался: — Ох, конечно, я не имел в виду ничего такого. Хан Джисон, ты пропустил каждый из немногих шансов показаться нормальным человеком. — Нет, я и так надеялся, что ты понимаешь, что моё тело, укреплённое связью с божеством, куда сильнее твоего. Я просто подумал, что не каждый пригласит первого встречного к себе домой. Джисон, как тревожный человек, не мог не оценить то, как Минхо объяснил причину своего поведения, а не перевёл тему. Он пожал плечами: — Я не думаю, что при всём желании ты смог бы что-то у меня украсть. Джисон забыл ключи. Дверь захлопнулась. Минхо точно считает, что он Хан конченый идиот и тупица. Вот тебе и трагедия в трёх актах. И, пока Джисон стоял у дома, заглядывая в собственное открытое окно, словно бы оттуда вообще могла удобно выпасть лестница, голос Минхо, раздавшийся позади, привлёк его внимание. Обернувшись, Хан увидел свою соседку с квартиры напротив. Женщина с изумительной внешностью тянула тяжеленные на вид чемоданы совершенно одна. Эту вселенскую несправедливость и пытался решить Минхо. Но девушка была явно против: — Т-ты! — воскликнула она в ужасе, отпрянув от Ли. — Бакэнэко! Один! Н-н-не приближайся ко мне! Отойди! — леди впала в панику и энергично оглядывалась по сторонам словно бы в поисках какой-то помощи. — Что случилось? — подбежал Джисон. — Что вас так испугало? Несмотря на высоту туфель девушка подбежала к Хану и крепко вцепилась в его руку: — Он… Он — Бакэнэко! Джисону это, конечно, ничего не объяснило. Минхо закатил глаза, а затем, подняв руки в знак капитуляции, выдавил из себя самую натянутую дружелюбную улыбку: — Этот человек, Хан Джисон, мой контрактор. Я не представляю совершенно никакой опасности. Соседка подняла лицо, залитое подводкой, и заглянула Хану в глаза: — Это правда? Конечно, Сон не понял значение этого термина, но, не доверься он сейчас Минхо, точно произошло бы что-то непредвиденное. — Совершенно верно. Он не хотел причинить вам вреда, э-э… Незнакомка заметно расслабилась и отлипла от Джисона: — Момо. Хираи Момо, — представилась она, глядя исключительно на «контрактора». Уголки её накрашенных красных губ приподнялись в слабой улыбке. — Приятно познакомиться. Я Хан Джисон. Минхо просто хотел помочь вам с вашим багажом, не стоило так пугаться. — Да разве не любой человек хочет дожить хотя бы до тридцати? — возмутилась соседка. — При виде этого… — она снова улыбнулась, но улыбка получилась какой-то вымученной, нервной. Хану не понравилась. — …существа я чуть дара речи не лишилась. Поймите и вы меня. Но теперь я не против того, чтобы вы помогли мне. — В таком случае, не могли бы и вы оказать нам помощь? Я живу прямо напротив, и моя дверь захлопнулась, и наши окна не так далеко друг от друга, так что… — Вот как, — коротко ответила она. Взгляд Момо был направлен куда-то мимо Джисона. Её глаза Сирены под редкой, но очень стильной чёлкой, даже с расплывшейся подводкой казались волшебными. Девушка открыла рот и сразу же закрыла его, будто проговорила неудачный ответ. — Конечно, вы можете войти. — Мы оба? Момо могла только надеяться, что выражение отвращения ей сдержать всё-таки удалось. Джисон его стратегически проигнорировал. Она в целом создавала какое-то странное впечатление. Будто была заворожённой. Ненастоящей. Если бы роботы существовали и им требовалось бы время, чтобы сгенерировать правильный ответ, они выглядели бы так же, как Хираи Момо. Как неправильный, медленно соображающий робот. Как первая, провальная модель. Джисон, однако, не хотел оскорбить девушку. Он не испытывал к ней никаких чувств. — Да… Оба. Вы и… он. Чемодан оказался ещё тяжелее, чем выглядел. А квартира Момо выглядела ещё более пустой, чем ожидалось. Не то, чтобы Джисон особенно много думал о том, как выглядит квартира напротив собственной, но соседка и сейчас, и раньше казалась образцом настоящей леди. Она носила каблуки, плащи, платья, капроновые колготы, имела какое-то правильное лицо, даже курила изящно. У таких, думалось Сону, весь дом — один сплошной гардероб. В нём должна быть стопка ящичков с драгоценностями, мебель из тёмного дерева, роскошное освещение… Люстра, в конце концов. Огромная и обязательно хрустальная. И каждую ночь женщины вроде Хираи Момо ложатся спать накрашенные, в прозрачном пеньюаре, в только что застеленную постель. Реальность оказалась иной. Светлый паркет, светлые обои. Ни единого шкафа. Вся одежда — комком на диване в гостиной. Одинокий холодильник, плита, раковина. Все тарелки и каждая сковорода аккуратно стоят на столешнице, будто бы совершенно нетронутые, стерильные. Кран течёт и капает. Сводит с ума прямо-таки. Джисон боялся, что, если зайдет в ванную, там не окажется раковины, но здесь пронесло. Лампочка одиноко свисала с потолка, без хотя бы какого-либо плафона. Зато в коридоре, просторном, будто снесли какую-то стену, — огромное зеркало во весь рост. Джисон заметил каждый взгляд Минхо, и, кажется, прекрасно уловил каждую мысль. Одна только Момо не замечала, или делала вид, что не замечала, всю дикость своего дома. С другой стороны, с чего бы её же квартира казалась ей странной? В конце концов, она живёт здесь. Спит. Ест. Проживает жизнь. Это они странные, что вот так вторглись в чужое пространство и смотрят, оценивают там что-то. Когда они мыли руки, Минхо тихо сказал Джисону некоторые наставления. Поэтому сейчас, в этой гротескно необжитой комнате они сидели втроём и неловко пили чай. Чай в знак благодарности за помощь. Хираи Момо.

Неестественно красивая.

Белая кожа.

Чёрные волосы.

Красные губы. Пустой, глупый взгляд.

Роскошное домашнее платье.

Что-то здесь не так.

Такой человек не может жить так.

Какой «такой» человек? — Нуна, вы здесь одна живёте? — аккуратно начал Джисон. Обычно Джисон нравился людям. До его побега из университета у него была куча друзей и приятелей. В каком-то смысле, он гордился этим, хотя, возможно, и на пустом месте. В глазах девушки что-то сверкнуло, прояснилось. Она опустила голову и теперь смотрела на чёрный чай. Тонкие пальцы обводили грань стерильно белой чашки. Она снова попыталась что-то сказать, но тут же сомкнула губы, а затем, нелепо улыбнувшись, Момо снова перевела взгляд на соседа: — Я только недавно переехала. Мы с мужем развелись пару месяцев назад. — Ох… Сочувствую. — Да, очень жаль, что так вышло, — Момо поджала губы и заложила за ухо тонкую прядь волос. — Я его очень, очень люблю. И я очень хотела быть для него хорошей, самой лучшей. Но, видимо, не получилось. Честно говоря, я сама во всём виновата. Что-то живое проснулось в ней только сейчас. Но словно бы не до конца. Что-то в её речи оставалось странным. Слова лились теперь хоть и каким-то понятным потоком, но всё равно звучали принуждённо, заученно. Она не чувствовала того, что говорит. Так бывает, когда сотый раз рассказываешь о боли, и эти фразы становятся какой-то частью тебя. Либо когда ничего не чувствуешь. Так Джисону показалось. — Кхм… Извините, что вмешиваюсь, — Момо метнула на заговорившего Минхо такой испуганный взгляд, будто у неё действительно получалось представить, что они сидят здесь только вдвоём. — У вас есть лёд? Могу ли я взять его? — Зачем? — сощурилась девушка. — Подавители, что я пью, принимают только с крайне холодной водой. Я делаю это, используя лёд. Так что? — дьявол сошёл на землю и сидел, улыбаясь. Минхо не старался даже скрыть свою откровенную насмешку. — В морозильной камере полно льда. Только не берите весь. Минхо встал со стула беззвучно и так же беззвучно, словно подыгрывая импровизированному спектаклю, прошёл к холодильнику. Момо сидела к нему спиной, а Джисон — напротив, поэтому у него появилась возможность заглянуть туда, к чему так хотел добраться его напарник. Пусть это было невежливо, но Сон мог догадывался, чего хотел от него старший: — Нуна, вы предпочитаете есть вне дома? Момо оглянулась, а затем вернулась в прежнее положение. Ни единой эмоции на изящном лице не наблюдалось. Джисон начинал бояться человека, что больше походил на андроида. — Так получается, — указательный палец отдирал что-то от идеальной поверхности белого стола, — что я хожу на собеседования каждый день, и ем по пути. В остальное время я просто не голодна. — Кем вы работаете? — Я всю жизнь танцевала. До брака. Сейчас хочу вернуться к этой стезе, хотя пока что одни отказы. — Есть две мысли, что я хочу сейчас высказать, — отряхнувшись, начал Минхо сразу же после того, как они буквально запрыгнули Джисону в окно. Старший, кажется, не придал никакого значения этому событию. — Нет, даже три. Могу я начать? Джисон присел на стул рядом с Дори, что попал в квартиру ещё задолго до них. Сон откинулся на спинку стула и запрокинул голову, чтобы лучше видеть возвышающегося над ним Бакэнэко. Последний же упёрся руками в спинку стула и навис над Ханом. Глаза их оказались прямо напротив друг друга. Джисон приложил совершенно все усилия, чтобы не выдать удивления: — Весь во внимание. — Во-первых, снимать квартиру в районе с такой архитектурой как минимум опасно, как максимум — противоречит конвенции о правах и свободах человека. Тут возражения будут? — Нисколько. Дальше? — Хираи Момо и есть та девушка, которая очень близко подружилась с духом. Это тема для дискуссии? — Минхо обошёл стул, на котором отдыхал Дори, победно взял своё сокровище в руки и, смачно поцеловав того в заспанную мордашку, сам уселся на его место. — Да разве тебе не виднее будет? — Без единогласного мнения я не буду чувствовать себя победителем. Это проблема, — глубоко задумавшийся, экзорцист перевёл взгляд с кота на одинокий суккулент на ближайшем подоконнике. — Тогда ты можешь просто объяснить, почему ты так считаешь. — В глобальном смысле, я думаю, что ты и без доказательств всё прекрасно понимаешь, — Минхо запрокинул голову. Линия его челюсти была достойна вписаться во внешность императорской династии. Парень сглотнул (Джисон не упустил того, как подпрыгнуло его адамово яблоко) и затем заговорил снова. Голос его стал чётче и тише: — Разве ты не считаешь её странной? Джисон хотел было согласиться, но заколебался в последний момент. Он взглянул на свои ладони. — В таком случае, можно сказать, что я всех считаю странными. Если бы я считал всех, кого не понимаю, опасными, то навсегда заперся бы дома. — М-м, — согласившись, кивнул Минхо. Тишина, что повисла между ними на несколько минут, была посвящена каким-то своим мыслям. — Тогда ты принуждаешь меня прочитать тебе бесплатную лекцию. — Ты пытаешься вызвать у меня чувство вины или типа того? — Не задумывался над этим, — мгновенный, прямой, спокойный ответ. Минхо снова поднял глаза к потолку, только изображая задумчивость, чтобы потратить меньше пяти секунд на последующий ответ. — Но теперь думаю, что да. У меня получается? — Скорее да, чем нет. — Ты слышал историю о том, как парня, дававшего неопределённые ответы, приговорили к плаванию с аллигаторами? — … нет? — В таком случае, ты должен заплатить мне за предсказание. — А? — тупо переспросил Джисон. Когда минутное осознание всё-таки настигло его, Минхо начал свой рассказ как ни в чём ни бывало. — Футакучи-онна — это один из простейших, но самых неприятных существ. Чаще всего оно вселяется в девушек, которые пытают себя для того, чтобы понравиться другим. Давай перейдём сразу к практике, — горе-лектор поднял Дори на уровне своих глаз. Кот бесформенной тряпочкой повис в руках хозяина. — Хираи Момо всю жизнь жила с мужем, который упрекал её за внешность, за характер, ну, или, что самое вероятное, за вес. Она, конечно же, в какой-то момент действительно начала считать, что она какая-то «не такая» и попыталась избавиться от комплекса. Только вот вопрос в том, как именно она это сделала и какого результата хотела достичь. Если я прав, то Момо, в лучшем случае, сама пришла к голоданию. Тогда, — Минхо притулил кота к себе близко-близко, — она и стала Футакучи-онна. — Но разве Футакучи-онна — не злобный дух? — нахмурился Джисон. Он многого не понимал. — Выглядит так, будто он вовсе не хочет убить Момо. — Ты встретишь очень мало по-настоящему злобных духов здесь. Люди всё ещё верят только тому, что сами считают правильным. Конечно, можно сказать, что существо злое потому, что доставляет неприятности остальным, и быть правым в этом. Хотя, с другой стороны, Футакучи-онна правильнее было бы считать духом-защитником, а не воришкой. Их задача заключается в том, чтобы сохранить жизнь хозяйки. Любой, совершенно любой, ценой. Поэтому, когда Момо спит, монстр в ней просыпается и утоляет её голод. — Но если ты изгонишь её, что станет с нуной? — Говоря между нами, Джисон, — Минхо повернул голову в сторону Джисона. Какие-то слова о секретиках чуть не вызвали у младшего смешок, — понятия «изгнание» и «вселение» очень относительные. Духи, божества и монстры не «приходят» и не «появляются». В большинстве случаев ты сам приглашаешь их. В каком-то смысле, когда ты встречаешь зло, что делает гадости от твоего имени, ты встречаешь и своего соулмейта. — То есть… Получается, что появление духа — это своего рода, хм… Типа, защитная реакция? — Когда как. Но в основном, верно. Более того, в случае Футакучи-онны на этот раз есть небольшая странность. — Какая? — Ни я, ни Бан Чан до этого не встречали духа этого типа, который бы причинял физический вред другим. Их суть состоит в том, чтобы привести тело хозяйки в норму, а не в том, чтобы причинить кому-то вред. — Нет, тогда я ещё больше не понимаю, что нужно сделать тебе, чтобы, э-э… Обезвредить её? — Джисон, — обратился Минхо. Голос его звучал по-другому. Вся размеренная конструктивность их диалога рухнула из-за одного-единственного слова. Ничего между ними не изменилось; даже при всём желании не успело бы. Но он, этот человек, который сидел в его гостиной, человек, которого Джисон ни капли не знал, человек, который вот-вот пропадёт из его жизни, может быть, навсегда, воззвал к нему, и голос его разлился по всему джисоновому телу волной тепла. Хан заглянул в эти чёрные, как сама бездна, оленьи глаза, и все вопросы вдруг застряли в глотке. Он решил, что не понимает ничего из всего услышанного только что, и не чувствовал ни капли вины за этот постыдный факт. Джисон не был частью этого мира. Он не был знатоком магии и не хотел им стать. Сейчас хотелось только слушать Минхо. Слушать и не услышать. Ли медленно протянул руку в направлении джисонового лица. Тот почувствовал угрозу, но оказался настолько захвачен хрупкостью момента, что был не против оказаться убитым в ту же секунду. Минхо, казалось, тоже увлечён тем, что собирался сделать. — Ай, блять, — захныкал Джисон, когда получил мощнейший щелчок по носу. Схватившись за больное место, теперь он старался только сдержать слёзы. — За что, за что? Минхо заливисто рассмеялся, сощурив глаза и схватившись за живот: — Думай сам. Обо всём. Глупый, глупый Хан Джисон. Зачем бы Минхо хотел убить его? Неожиданно для себя в памяти Сона всплыло кое-что: — Ещё один вопрос. Я могу...? — Не много ли вопросов за раз? — Хён, почему нуна так на тебя отреагировала? — О, — Минхо округлил губы, — я ведь именно об этом и поболтать хотел. Но поскольку время уже выходит, я вкратце скажу, что, ХанДжи, — старший посадил Дори на голову и поднялся со стула, направляясь в сторону холодильника, — судя по тому, что я вижу, — маленькие руки принялись собирать все жестяные баночки с пола, — ты считаешь себя умнее всех. Но глупость есть не только в том, чтобы верить городским легендам — забывать об осторожности тупее примерно в сто раз. Если ты водишься с Бакэнэко, значит неизбежно привлекаешь смерть. Возможно, что конкретно в этом есть правда, — Минхо резко открыл холодильник. Тот сверкал от ошеломляющей пустоты. Кошкомальчик победно хмыкнул, — Так я и думал. Стоя на пороге квартиры, старший обернулся. — ХанДжи по возможности, — уже приоткрыв входную дверь, Ли оглянулся на Джисона, подарив тому игривую улыбку: — давай постараемся больше никогда не встречаться. На следующий день на университетской курилке Джисон увидел два силуэта, так и не отделившихся друг от друга даже спустя год. — Ох, Хан Джисон, — расплылась в улыбке Сакура, чьи волосы приобрели приятнейший лиловый оттенок. Джисон посчитал, что этот цвет больше идёт её внешности, чем характеру. Она быстро потушила сигарету (по-прежнему что-то из среднего класса) и крепко обняла старого знакомого, — мой друг, мы с вами не виделись сто миллионов тысяч лет, вы знаете об этом? — Есть такое, есть такое, — согласился Хан, когда чувство неожиданной для него самого радости распирало изнутри. — Вы покрасились? Вам очень к лицу. — Спасибо, — опустила взгляд девушка. На её щеках показались ямочки. — Вы, как и всегда, очень внимательны ко мне. — Вы покурите с нами? — в привычной для себя манере Юнхо появился из-за спины Сакуры с улыбкой на лице. Ничего не изменилось. Ничего не изменилось. Это радовало и тревожило одновременно. — А вы мне предлагаете? — Рад сообщить вам, что за время вашего отсутствия всё в мире переменилось, но только мы остались, как и всегда, без сигарет. — То есть, это вы хотели стрельнуть у меня сигарету? — Хан Джисон, вот лично у меня для вас всегда всё есть, — победно стрельнула глазами девушка, поправляя волосы, которые упали на лицо, видимо, вопреки задумке автора, пока она рылась в сумке. Вскоре после Сакура ловко откинула верх упаковки и протянула Хану пачку. — Будете? — Мы сто лет не сидели вот так, втроём, — задумчиво протянул Джисон, глядя на скамейку напротив, где первокурсницы, смеясь, передавали друг другу зажигалку. Их смех вызывал ещё большую ностальгию где-то в закоулках рассудка парня, хотя мысленно он не оставлял надежды на то, что всё, что осталось в прошлом, он давно отрезал и выбросил. Но Джисон, конечно, не смог. — Ну конечно, давно, — язвительно, но совершенно беззлобно, как это принято у них, откликнулась Сакура, — тяжело всё-таки сидеть с вами втроём, когда вы исчезаете и оставляете нас двоих. — Ох, вы меня, как обычно, раните в самое сердце, — драматично сказал Джисон. — Но я считаю, что разлука лишь разжигает пламя любви. — Действительно тонко, — согласился Юнхо, довольный, с перепавшей и ему сигаретой в зубах, с руками в карманах и той же сгорбленной спиной, смотря куда-то вперёд. Глядя на него, Хан вдруг подумал, что этого человека действительно не касается время. Если бы можно было сделать скриншот глазами и наложить его на нынешнюю картинку, совпадение грозилось бы достичь отметки в сто процентов. Это Сакура была модняшкой и обновляла гардероб исправно каждый сезон, но и старые вещи всегда обыгрывала исключительно талантливо. Джисон всегда, и тогда, и, наверное, сейчас, не знает никого, кто так же искусно подбирал бы одежду и макияж, кто следил бы за модой и в любой ситуации выглядел бы выигрышно. Феликс тоже одевался хорошо, но если тот просто подчёркивал свои достоинства, то Сакура своими образами просто превозносила себя на уровень выше. Они поговорили ни о чём. На вопрос о том, что нового у них произошло, Ккура рассказала вкратце о каких-то мероприятиях, о поездках, путешествиях от университета и делах старостатских. Ещё одна удивительная вещь в девушке заключалась в том, что её было очень много, но исключительно в хорошем смысле: никто и никогда не мог сосчитать её таланты, никто не знал, как много она может или не может, и она успевала быть везде и со всем справляться подчёркнуто хорошо. Даже с учёбой. При всём этом перечне достоинств Джисон никогда не ловил себя на мысли о том, что завидует ей. Конечно. Ему всегда было её жаль. До их знакомства и с самого первого дня близкого, насколько его можно было назвать таковым, общения. — Как дела у Феликса? — М? Вы не общаетесь? — удивлённо спросила Сакура, выбрасывая окурок в металлическую урну. Юнхо взглядом скользил за мусором, очевидно, гадая, попадёт ли он в цель с первого раза. — Типа того. — М-м, — незаинтересованно откликнулась она. — Мы не особенно часто видимся, но, вроде как, дела у него нормально. Как у всех. Сакура никогда не задавала лишних вопросов. Нет, она вообще не задавала никаких уточняющих вопросов. Она всегда заходила настолько далеко, насколько это предписывала вежливость: она интересовалась ровно настолько, чтобы выглядеть заинтересованной. Джисону понадобилось некоторое время, чтобы понять, переварить и привыкнуть к этому. Тем не менее, сложно понять её отношение, потому что она никогда не полностью равнодушна. Девушка без вопросов дарила Джисону какие-то мелкие подарки без веского повода и кормила его, когда знала, что тому в очередной раз приходится нелегко. Но всё же. Может быть, поэтому они никогда не общались, пока Хан был «в отчуждении». В горах нет связи и толком нет интернета, но их попытки в переписку очень быстро прекратились. Тем не менее, это не значило, будто бы Джисона забыли или выбросили. Это просто был единственный вариант их общения. Возможно, оно и к лучшему. Хорошо, что своим исчезновением он ранил наименьшее количество людей (пускай это и ущемило его гордость). Временами Джисон с горечью думал, что пропажу каждого из своих друзей он переживал бы куда острее, чем сделали это они. Возможно, поэтому их отношения так никогда и не стали полностью дружескими; возможно, поэтому Джисон был близок исключительно с Феликсом. — Вы планируете возвращаться в общежитие? — напоследок спросила Сакура. — Да нет, решил съехать. — Даже жаль как-то. Столько всего с этим связано… — Хотите сказать, больше не увидимся с вами, что ли? — Хан перевёл взгляд на по-прежнему молчаливого Юнхо. Его настроение от харизматичного открытого парня к загадочному молчуну менялось быстрее, чем успеваешь произнести его имя. — Ну гадостей-то не говорите хоть. Пересечёмся ещё с вами как-нибудь, отпразднуем новоселье, — Сакура посмотрела на утончённые часы, прятавшиеся до этого под рукавом коричневого вельветового пиджака. — Ой, у меня и урок уже скоро начинается… Я пошла, увидимся, — улыбнулась она. Судя по всему, Юнхо планировал остаться и постоять с Джисоном ещё какое-то время, скукожившись в своём тончайшем худи, но голос подруги быстро раздался снова: — Юнхо, вы идёте или нет? — Да я вообще думал ещё постоять немного. Джисон прекрасно знал взгляд, которым Сакура вдруг одарила парня. В конце концов, он наблюдал его весь год, что они втроём были знакомы, просто в разных его вариациях. «Ты будешь делать так, как хочу я», — говорил он. Словно тряпичная кукла, Юнхо нерешительно дрогнул, повернулся, чтобы пожать руку Хана, и, бросив слабое «До встречи», последовал за подругой. Джисона ожидала утомительная ночь. Кошмары настигали его и отступали практически сразу же, и цикл ужаса повторялся раз за разом. Он лежал в своей постели, облитый десятым слоем пота, и глубоко дышал, жадный до воздуха, которого всё ужасно не хватало. Он чувствовал себя акулой, рассекающей океан в поисках свежей крови. По его щекам стекали редкие слёзы, стягивая кожу сразу после. Чтобы хоть как-то разогнать ужас от увиденного, Джисон резко поднялся на ноги. В таких ситуациях, интуитивно понимал он, неплохо было бы разогнать адреналин. Большими шагами он принялся расхаживать по комнате, с опухшей головой, не вмещающей в себя ни единой оконченной мысли, и надеялся лишь, что это наваждение скоро спадёт; спадёт, как должна была исчезнуть пелена тяжёлых переживаний за весь прошедший год, но почему-то «не». Комната всё ещё оставалась единственным островком безопасности по ночам, — Хан Джисон помнил это прекрасно. И тогда, прикинув, что сердцебиение пришло в норму, он решил прочесть письмо, что продолжало лежать запечатанным уже где-то неделю. Оно пришло, когда Хан всё ещё лежал в больнице. Без подписи, даты и места отправления. Но был только один-единственный человек, который мог общаться с Джисоном таким вот старомодным способом. Не имело значения, когда Хан ознакомится с содержимым. Ответить всё равно никак не выйдет. Такой формат общения мог показаться смешным со стороны, но, кажется, абсолютно устраивал отправителя. Тяжело опустившись на пол у подоконника, Джисон разорвал конверт и приступил к чтению. «Хан Джисон, в очередной раз я пишу тебе, чтобы сообщить, что я жив и здоров. Моё пешее путешествие по безопасным территориям только продолжается. Сейчас я остановился в какой-то деревне, которая, по правде говоря, больше напоминает секту. Здесь нет ни света, ни, тем более интернета, зато я круглые сутки смотрю на дно колодца во дворе дома, в котором поселился (без спроса) (злодей ли я?) и чувствую себя куда лучше. Помнишь, когда-то мы втроём смотрели кринжовый фильм ужасов про девчонок, которые приехали к бабушке-вампиру? Голову одной из девочек нашли в колодце, и первые дни пребывания здесь я только и думал о том, как бы не найти здесь чего-то подобного. Людей в поселении почти нет. Может быть, я должен был родиться где-то здесь? Как ты ЗнАеШь, я почти что лишён сентиментальных размышлений. Весь социальный опыт значит для меня не больше ручки, которую я только что нашёл (в луже навоза, если тебе интересно) (ха-ха, говно). Никак не могу избавиться от мысли, что если бы всю жизнь прожил в спокойном одиночестве, то не оказался бы в конечном итоге в таком вот интересном положении. Я помню, ты говорил, что ты не проживаешь воспоминания, а только лишь знаешь, что то или иное событие действительно происходило. Как ни странно, когда я думаю о тебе, то в подробностях вспоминаю только хорошее. Помнишь тот день, когда мы решили проводить тебя до станции пешком? Мы пропустили кучу поворотов и едва не опоздали на твой рейс. Ты так распереживался, что чуть не разревелся. Я никогда не мог разделить твоих слёз или понять причин тревоги, но, думаю, ты никогда не раздражал меня. Ты всегда был для меня любопытной дикой зверушкой. Не в плохом смысле, конечно. Интересно, как ты выглядишь сейчас? Думая о тебе, вместо каких-то черт лица я вспоминаю только твой смех. Мне всегда казалось, что ты естественно забавный, но что-то в тебе выглядело для меня неправильным. Надеюсь, что мои слова не задевают тебя слишком сильно. Во всяком случае, воспоминания о нашем с тобой общении — единственное, что иногда приводит меня к мыслям о возвращении. Иногда осознание того, что я не могу вернуться во времени, порождает во мне маленькие сияющие клочки тоски. Это всё, что осталось мне от истории длиной в два года. Наверное, поэтому я не хочу получать от тебя ответ. Из важных новостей, я блюю весь день. Очень здорово так получается. И все сводится к одному подозреваемому: булочка с говном из ларька на трассе. Мир полон пустых разочарований. Что ж, пока что всё. Надеюсь, ты остаёшься в порядке. Передавай огромный привет Феликсу.» Только Джисон скользнул по последней строчке, как ужасающий шум раздался прямиком у него за стеной, — что-то, к чему невозможно привыкнуть, сколько бы раз ты не проживал это. Безо всяких сомнений, это кухня. Кухня Хан Джисона и хранилище всех его гастрономических пыток и экспериментов. Своеобразная кунсткамера. Что должен был сделать Хан Джисон? Что _мог_ сделать Хан Джисон? Он не был волшебником, не обладал сверхсильными способностями, так и не научился делать подтягивания на перекладине. Даже не пытался. «…когда Момо спит, монстр в ней просыпается и утоляет её голод.» Момо была никем для Джисона. Красивой леди из дома напротив, за курением которой было очень любопытно наблюдать. Конечно, не было ни единого повода даже пытаться делать что-то, чтобы прекратить ночные похождения подозреваемой. Джисону вдруг пришло в голову воспоминание: Роботизированная, словно неживая, Хираи Момо сидит в своём стерильно чистом доме и водит пальцем по поверхности блестящего стола. Момо заправляет выбившуюся прядь волос за ухо: «Я его очень, очень люблю. И я очень хотела быть для него хорошей, самой лучшей. Но, видимо, не получилось. Честно говоря, я сама во всём виновата.» Джисон отчётливо помнит ещё кое-что. Февраль прошлого года выдался тёплым. Достаточно, чтобы Сакура проспала весь день в комнате Хана, даже не сняв свою лёгонькую, но исключительно модную ветровку. «За что он так со мной?», — повторяла она раз, второй, третий, четвёртый, дрожащий голос, знал парень, был слышен далеко за пределами его комнатки с тонкой картонной дверью. Джисону было интересно, хочет ли она в самом деле получить хоть какой-то вразумительный ответ. Он не знает Юнхо, тот навсегда останется сплошной загадкой для Сона, но вот что понятно: Сакура никогда не получит объяснения, извинения, она никогда не получит любви и банального уважения. Джисон недалеко ушёл, точнее, был таким же, и, наверное, именно поэтому, поглаживая её по плечу и глядя из окна на то, как по грубо вытоптанной дорожке до университета течёт грязная талая вода, он согласился с Феликсом: она идиотка. Но ему искренне жаль. На следующий же день, сидя на курилке, Сакура снова закинула на Юнхо ноги и, зная, что он даже не смотрит (и не посмотрит ведь) на неё, только в очередной раз советовала, снова утверждала, пыталась наставлять. Юнхо молчал, кивал, делал вид, что вникал. А потом ушёл. «Он любит меня, — утвердила девушка, безучастно отведя взгляд. То, что она говорила, оспариванию не подвергалось. Джисон и не собирался ничего говорить; его никто не спрашивал. — Он любит, просто он такой. У него тип привязанности такой, избегающий.» Хан проследовал за её взглядом и уткнулся в сияющее на солнце здание кинотеатра. «Он любит меня», — повторила Сакура полушёпотом, укутываясь в домашний халат. Джисон продолжал сохранять молчание. Сегодня утром она рассказала, что во время приготовления ужина обмолвилась, будто жалеет, что у неё не было выпускного вальса. Юнхо включил первую попавшуюся мелодию и увлёк её в танец, прямо там же, на кухне их общежития. У Сакуры лицо блестело то ли от счастья, то ли от отражающегося на нём света. Джисон знал: у неё нет никаких, решительно никаких, гарантий. Только надежда. От благоговейного вида девушки у него защипало в носу, но, должно быть, от солнца. Он был рад, что вряд ли узнает, как это закончится. Джисон исчезнет «до». Вот что ещё вспомнил Хан. Бывший парень Феликса, некогда одногруппник Джисона, Хисын, практически не появляется в университете после их расставания. Нет, немного не так. Хисын отмалчивается на парах. Выполняет половину необходимых заданий. Хисын не ходит с ними по магазинам после занятий. Толком не пишет, а, если и пишет, то сообщения его отстранённые. Накануне Нового года настаивает на встрече с Феликсом. Метель разбушевалась сильнее, чем когда-либо прежде в Инасторе. Хан видит их, когда выходит купить воды, и всё становится понятно. Хисын смотрит на Ликса, говорит сбивчиво, потому что, как обычно, путается в мыслях. Ли стоит поодаль, корпус его развёрнут к дороге, руки в карманах, лицо почти полностью спрятано в огромном шарфе. Джисон угадывает с почти абсолютной уверенностью: незнакомый ему Феликс слушает вполуха. Обычно молчаливый Хисын никак не умолкает. Спустя два месяца его посещаемость сводится к нулю. Куратор звонит матери. Хисын принял решение забрать документы. Джисон никогда больше не видит его. Тот никогда больше не отвечает на сообщения в мессенджерах. Они были знакомы два года. Джисон больше не помнит, как звучит голос Хисына. У них было так, так много важных разговоров. Джисон открыл дверь одним-единственным рывком, его сердце тревожно билось в груди, ещё один слой пота покрывал, должно быть, всю поверхность его кожи. Пытаясь усмирить первородный, животный страх, Хан додумался до простейшего. Момо спит. В кромешной тьме дрожащей рукой он нащупал выключатель. Свет загорелся в следующее же мгновение. Увиденное привело его в настолько глубинный шок, что Джисон громко вдохнул воздух, оступился, запутался в собственных ногах и смачно шлёпнулся на паркет. Он больше не ощущал скорости сердцебиения, не пытался его насчитать. Кровь, кажется, застряла в его глотке, и сейчас он лишится всех литров крови, что мог пожертвовать на благотворительность. Но этого не происходит. Хан смотрел на монстра внушительных размеров перед собой. Тот застыл у холодильника. А затем, словно к нему пришло осознание, что он был пойман на воровстве, дёрнулся всем телом и издал истошный вопль. Гигантские, длиннющие волосяные щупальца выровнялись. Еда, которая должна была погрузиться в желудок девушки, с грохотом упала на пол. У Джисона в голове действительно звенела пустота: он не мог понять, правильно ли он поступил или сцена ограбления собственного дома станет последним, что он увидел в этой жизни. Вопреки всем ожиданиям, следующим, что увидел Хан, когда открыл глаза, оказалась Хираи Момо. Абсолютно обнажённая девушка, трясущаяся от страха или холода, а, может, и от всего сразу, рассеянно смотрела на Джисона. Тот отметил, что это первая эмоция, которую он наблюдает на лице девушки. Момо вытянула подрагивающие руки и смотрит на них с ужасом. Она отряхнула их, словно бы там ползло семейство тараканов. Короткие волосы спутались и свисали на осунувшееся лицо парой сосулек: — Я… Это я… Монстр? — последнее слово девушки вышло как-то надрывно, на грани с истерикой. — Я- Джисон поднял руки в воздух и улыбнулся успокаивающе прежде, чем она успела позволить своему ужасу выйти наружу: — Давайте для начала я дам вам что-нибудь из одежды, а потом мы вместе со всем разберёмся, ладно? Ох, и, наверное, если вы голодны, нам стоит заказать что-нибудь? Я уверяю, что еда в этом холодильнике провоцирует гастрит и глубокую депрессию. Момо сидела в огромном хановом худи, доедала свой пибимпаб (что несказанно радовало Джисона) и отложила палочки в сторону. Она вновь вернулась к своему привычному пассивному поведению, но тело её казалось теперь более расслабленным, чем прежде. — Разве я не отвратительна? — горько усмехнулась Момо. — В моём теле живёт монстр-грабитель, а я знать не знаю ничего об этом. — Если вы осознаёте кошмар ситуации, значит, на половине пути к её разрешению. Я так думаю. Тем более, мы с вами лично знаем людей, которые могут вам помочь. Момо замолчала. — Я не хочу быть такой. — Я, возможно, многого не понимаю, — задумчиво проговорил Джисон, отставляя посуду подальше от них, — но вы не должны чувствовать себя виноватой за то, какие чувства испытываете. У вас просто не было другого выбора, кроме как позвать на помощь. — Я никого не звала, — раздражённо отозвалась Момо. Её тонкие брови нахмурились, образовав морщинку между, и Джисон поймал себя на мысли о том, как неестественно выглядит её лицо сейчас. Да, он настолько привык видеть в ней робота, что сейчас любой проблеск человеческих эмоций вызывал у парня диссонанс. — Я не нуждаюсь в помощи чудовища, я бы никогда не пошла на что-то подобное добровольно. И то, что мне придётся обращаться за помощью к Бакэнэко, принять довольно-таки тяжело, знаете-ли. — Минхо абсолютно безопасен, — говорит Джисон, уверенный, как никогда. Хотя с чего бы? — Вы говорите так только потому, что вы — его контрактор, и у вас есть силы ему противостоять. Но вот лично я не хочу быть превращённой в кошку-слугу демона. Джисон чуть не рассмеялся вслух. Даже учитывая, что это могло оказаться правдой, звучало совсем абсурдно. Он снова вспомнил Минхо. Без какой-либо причины. Сону вдруг стало интересно, чем занят кошкомальчишка сейчас. Неужели он ходит по улицам и выискивает Момо? Какой жизнью живёт Ли Минхо? У него есть друзья, семья, любимый человек? Ему нравится его работа? Доволен ли он тем, как проводит свои выходные? В нос на секунду ударил запах цветочного шампуня, который Джисон имел честь ощутить. Ох, наверное, Ли Минхо, богоподобное существо, безмятежно вышагивающее по земле день ото дня, живёт с какой-нибудь очаровательной девчонкой, не менее походящей на нечто скорее святое, нежели обыденное, и они дарят друг другу возвышенную, чистейшую любовь в мифическом её проявлении. Эта мысль принесла Хану благоговейное удовлетворение. Если бы всё действительно было так, Джисон смог бы повесить себе табличку «самый счастливый человек во Вселенной». Он не знал Минхо. Но желал ему только лучшего. — У вас нет выбора, Момо. Если вам так отвратительно родство с монстром, то необходимо обратиться к Минхо. Женщина прикусила губу и принялась поглаживать деревянные палочки тонкими пальцами. Складка меж бровей никак не покидала её лицо, и Джисон раздразился так сильно, что готов был разгладить её своими собственными руками. — Я не хочу. Если моя мать узнает… Нет, если он узнает, то точно отвернётся от меня, — в тот же момент девушка совершенно неожиданно стала шмыгать носом, вид её сменился с придирчиво-раздражённого к глубоко несчастливому. Момо прикрыла лицо руками и согнулась к коленям. Хан мог только стараться представить, что происходило в её голове. — Я не переживу этого, — и голос женщины дрогнул перед тем, как она разразилась страшными, почти что мученическими рыданиями. — Не переживу, не переживу… — Если вам станет легче, я схожу с вами. Я никому ничего не скажу. Рыдания затихли. Она подняла взгляд очаровательных, блестящих глаз Сирены на собеседника. Хан увидел в них своё собственное отражение. И сразу же почувствовал страх. — Вы обещаете? Остаток ночи они смотрели телевизор. Хан мало вникал в картинку; в большей мере он, всё-таки, хотел спать. Не то, чтобы можно было утверждать, будто бы Момо, сидящая на другом краю дивана ровно, как палка, уставилась вперёд из исключительного интереса к телешоу. В конце концов она вновь вернулась к своему искусственному образу. Рано утром, покидая дом соседа, девушка задала только один вопрос. Всего один-единственный вопрос, который волновал её, звучал следующим образом: — После всего, вы всё ещё считаете, что я красивая? Джисону не потребовалось ни секунды на ответ: — Я считаю, что вы вторая по красоте женщина в мире. — Первая, должно быть, ваша девушка? — смягчилась та. — Ой, нет, нет, — неловко хохотнул Хан. — Когда я слышу о красивых женщинах, то сразу вспоминаю только свою сестру. В университете Джисон кучу раз мельком видит Феликса. Чёрная макушка мельтешит там и сям в коридорах. Ликс абсолютно точно видел Джисона каждый раз. Нет, более того, он пялился на врага (?). Что-то внутри Сона скребёт и просится наружу, какая-то больная мысль долбит мозг. Пару раз Хан даже думает о том, чтобы подойти к старому другу, но не делает этого. Специально и вполне даже осмысленно. Ли Феликс со всем его наполняющим отныне объявлен неприкосновенным. Через один день Джисон повёл нехотя переставляющую ноги Момо в храм, где, судя по информации из интернета, должен был обитать тот самый специалист по каким-то там магическим явлениям. — Вы ели сегодня, нуна? Момо сохранила отстранённый вид: — Да. Сейчас я не голодна. — Вы уверены? Нам ехать до крайней станции на электричке, а потом пешком подниматься по лестнице до храма. — Я не голодна. Дорога занимает приличные два часа. За это время они выезжают за пределы мест, которые успел изучить Джисон за все три года проживания здесь. Или он просто забыл, где был, а где — нет. Солнце восходит в свою высочайшую точку, Момо тупо смотрит на источник света. Глаза её подсвечиваются. Они проезжают мост, под которым вода слабо плещется от легчайшего дуновения ветерка. Хочется выпрыгнуть из этой полупустой электрички прямо в объятия слабых волн и гладких камней. Хочется стать рыбой и забыть своё имя. Джисон так, так часто хотел перестать быть собой и поменяться телом с кем угодно ещё. Он с радостью принял бы участь червя. Даже не чьей-то-девушки-червя, которую бы полюбил какой-то очарованный парнишка, — безмятежно рыть землю круглыми сутками его бы устраивало и даже больше. Никаких зарплат, пособий и выходных. Никаких семей, других червей и связей с ними. Никаких плохих поступков и угрызений совести. Хан снова увлёкся созерцанием своей спутницы и перебирал какие-то ассоциации. Называть её роботом как-то невежливо даже для собственных мыслей, но что тогда? Она залипает так, словно она под чем-то, но вряд ли это так. Джисон списывал её поведение только на тоску от расставания с любимым человеком и шок от произошедшего позапрошлой ночью. Не каждый сможет спокойно принять факт того, что он странный. Опасный. Другой. У некоторых не получается никогда. Вот оно. Хираи Момо выглядела как ленивец. В её взгляде было ещё меньше осознания действительности и заинтересованности в жизни, чем это удалось разглядеть в паре кошачьих глаз Дори. Интересно, как там Дори. Чуть ли не сразу по прибытии на нужную станцию они обнаружили одиноко возвышающиеся тории. Непривычно было видеть их здесь, в Корее, но, стало быть, это связано с тем, что Бакэнэко — дух японского происхождения. Насколько адекватно злобному духу жить на территории святилища, — вопрос совершенно другой. Вокруг не было ни души. Тишина стояла ужасающая; казалось, что можно услышать, как ползают жуки по веткам деревьев. Позади них, на обозримом горизонте, обнаружился выход к реке среди густого скопления высоких, толстых деревьев. За воротами начиналось страшное испытание для Джисона: огромные каменные ступени, ведущие вверх, не предвещавшие ничего хорошего для слабеньких ног двадцатиоднолетнего домоседа. Момо, впрочем, не выдала никаких признаков недовольства, или страха, или возмущения. Не разделяя никаких джисоновых чувств, она поспешила сделать первый шаг. Выбора не было решительно никакого: помолившись всем богам, парень поторопился вслед за спутницей. — Я вдруг подумал, нуна. Вы же японка? И имя, и фамилия у вас японские. Ну и выглядите вы соответственно. Инастора и близлежащие к ней города были закрытой территорией. Иностранцев сюда принимали неохотно. Это было связано с тем, знал Джисон, что магия существует только здесь, в более или менее концентрированном её виде, и имеет влияние только на местных жителей. У некоторого процента населения (Хан имел склонность считать, что у довольно малого) пробуждались какие-то способности, полезные или совершенно бестолковые, черпаемые из этой самой магии. Человек «извне», приехавший сюда, особенно в зрелом возрасте, мог получить сверхсилу, к которой не был готов. Не говоря уже о том, что переехать сюда — значит отрезать себя от прежнего мира. Навсегда. Чтобы покинуть границы Инасторы (и других городов, да), требовалась куча процедур, в счёт которых входили и стирание и переписывание памяти. Конечно, правительство Кореи знало о происходящем здесь. Но, поскольку магия появилась всего лет двести назад, правильного подхода к ней никто не нашёл; она была слабо изучена (насколько здесь применимо это слово) и абсолютно непредсказуема. За пределами «безопасных территорий» обитали монстроподобные существа. А иногда сгустки магической энергии скапливались в неадекватной концентрации, и случались сильнейшие взрывы, разрушающие всё на своём пути. Несколько городов близ Инасторы были уничтожены безвозвратно; некоторые пережили лишь частичное разрушение, но не было никакой гарантии, что нечто ужасное не случится снова. Из такого рода местности был родом Феликс. Его родной город подвергся нескольким взрывам, был частично разрушен и почти заброшен теперь. — Моя мать приехала сюда вместе со мной, когда влюбилась в мужчину по интернету. — Но… — Странная история, правда? — Момо заплела волосы в короткий хвост, посмотрела вверх, к месту, где, в лучшем случае, лестница должна была закончиться. — Я не знаю, понимала ли она, куда едет. Так же я не уверена в том, каким способом её пустили. — А вы с матерью не получили никаких способностей? — И я, и моя мать — обычные люди. После переезда ничего в ней не изменилось. До недавнего времени я считала, что со мной ничего не произошло. Момо отвечала неохотно. Возможно, она нуждалась в Джисоне куда меньше, чем он себе это представлял, поэтому он притих. Остаток пути они проделали в тишине, нарушаемой звуком шагов. Храм, в котором, предположительно, обитал Ли Минхо, выглядел именно так, что Джисон больше не сомневался, что пришёл по адресу. На вершине возвышенности была расчищена небольшая территория, посреди неё стоял маленький, двухэтажный, вполне себе классический японский храмик со стенами из необработанного тёмного дерева, изогнутей крышей и раздвижными дверьми. На крыше над входом, справа и слева на деревянной веранде и на перилах сидела бесчисленная свора котов самых разных размеров. На новоприбывших смотрели больше двадцати пар кошачьих глаз. Никто из них никак не реагировал на незнакомцев. Пытаясь найти «своего» среди них, Джисон пробежался взглядом по разношёрстной компании, но Дори там не оказалось. Справа от храма располагался небольшой фонтанчик, а слева — огромное дерево с настолько толстым стволом, что понадобилось бы четыре Хан Джисона для того, чтобы обхватить его полностью. Листва его простиралась высоко над головой гостей и тень от неё падала почти на весь дворик. Джисон почувствовал какое-то странное ощущение единства с природой. — Погодите здесь, нуна. Наверное, мне нужно предупредить Минхо-хёна о том, что мы здесь, — он сделал один шаг по каменной хэнд-мэйд тропинке навстречу храму, но женская рука вцепилась в него с такой силой, что он вдруг посчитал все слова о голодающей Момо глупостью. — Нет! — вскрикнула она, и сразу же, видимо, испугавшись громкости собственного голоса, вздрогнула. Глаза её были широко распахнуты. Изумлённый этим неожиданным приступом «человечности», Хан только и мог, что смотреть на неё через плечо в ожидании последующих слов. Она громко сглотнула, и голос девушки дрожал, когда Момо заговорила снова: — Нет, я не останусь среди них, — она слабо кивнула в сторону кошек, — они только и ждут, что вы уйдёте. Они превратят меня в такую же. — Превратят вас в… кошку? Получив в ответ только укоризненный взгляд, Джисон очень быстро сдался. К храму они проследовали вместе. Кажется, за эти несколько незначительных громких шагов по крупному камню облака над ними успели сгуститься. Несмотря на то, какой хорошей идеей казался Хану поход сюда изначально, с каждым шагом уверенность в нём угасала; если бы он не был, в каком-то смысле, ответственен за соседку сейчас, то вряд ли смог заставить себя дойти до конца. Оказавшись у дверей, Хан глубоко вдохнул и выдохнул. Острый взгляд спутницы он мог ощутить даже спиной. Посчитав до трёх, Джисон постучал. Ответ раздался незамедлительно. — Войдите, — раздался возглас. Несерьёзный тон голоса немного успокоил Хана. Не шёл же он на смерть, в самом деле. Раздвинув двери, Джисон первым делом увидел разлёгшуюся тушу Ли Минхо на приятного оттенка коричневом диване (очень современном для такого места), стоящего у низкого кофейного столика. С потолка и вдоль стен тут и там свисали ленты с каллиграфичными надписями, но в остальном комната выглядела канонично пустой. Только дальняя стена была заставлена шкафами и ящиками непонятного назначения. Бакэнэко не выглядел раздражённым таким неожиданным визитом. Наоборот, он словно бы только что проснулся. — Хираи Момо, какая неожиданная встреча, — насмешливо ухмыльнулся тот сразу же, как приоткрыл заспанные глаза и сладко потянулся. Он сильно моргнул, хаотично потряс головой и, наконец, принял сидячее положение. Минхо посмотрел на женщину исподлобья и очевидно фальшиво улыбнулся: — Чем я могу вам помочь? Момо никак не отреагировала на подобную реакцию на себя. А Джисон расстроился только тому, что его не заметили. Ли Минхо даже не счёл нужным поздороваться с ним. — Я хочу попросить вас избавить меня от монстра. — М-м? Для чего? — Не нужно издеваться надо мной. Очевидно, я просто не хочу быть этим чудовищем. И иметь с ним что-то общее я тоже не хочу. — Вот как. И вы, должно быть, считаете, что я могу просто «расколдовать» вас? — Иначе я не понимаю, в чём заключается смысл вашей работы. Минхо рассмеялся: — Момо, моя работа заключается в том, чтобы жить в одиночестве, коллекционировать кошек и вкусно кушать. К слову о еде, когда вы ели в последний раз? — Пару часов назад я завтракала у себя дома. — М-м, — кивнул Ли. — Или, всё-таки, это было сегодня ночью? Мы все просыпаемся в разное время, в конце концов. — О чём вы говорите? — нахмурилась Момо. — Просто мне кажется, что немного нечестно, что от того, что кто-то мучит себя, страдают другие, — спаситель, вальяжно рассевшийся на диване, лишь неопределённо пожал плечами. — Хираи Момо, вы ведь и сами понимаете, почему это происходит с вами? Почему Футакучи-онна внутри вас просыпается по ночам? — Я понимаю, к чему вы клоните, но не считаю, что вы правы, — соседка продолжала стоять на своём. — У меня никогда не было никаких потаённых желаний. — Я смотрю, вы сегодня в чудесном расположении духа, — Минхо плавно перевёл взгляд в окно. После недолгих размышлений он медленно встал и обошёл диван, медленными шагами сократил расстояние между собой и гостями. Ли наконец-то повернулся и к спутнику девушки (сердце Джисона забилось быстрее. Минхо помнил его, он заметил его!), и, осмотрев того с головы до ног, продолжил. — Но так ли обязательно было брать с собой кого-то? Момо, Хан Джисон вам точно не помощник. Он снова посмотрел на Момо, но теперь во взгляде его не читалось больше презрение; Минхо стал снисходителен, как буддистское божество: — Давайте проведём маленький эксперимент: если у вас действительно нет никаких страшных желаний, то монстр в вас не пробудится, когда я скажу, что сегодня жертвой ночного нападения стала ваша мать. Минхо поднял руку. Джисон увидел всё в белом цвете. Пустое белое пространство. Только Минхо, Момо и сам Хан стоят посреди белой бездны. В этом эфемерном, едва существующем пространстве нет ни времени, ни звука, ни цветов. А когда Джисон моргнул снова, то с ужасом обнаружил, что рука Момо удлинилась и побледнела, и теперь Минхо был проткнут насквозь острой конечностью. Не то, чтобы можно было заметить, будто он страдает: ни единый мускул на прекраснейшем лице не дрогнул. Нечто совершенно другое произошло с девушкой. Глаза её распахнулись до страшного широко. Взгляд скользил вниз, туда, где предплечье искажалось и меняло форму, превращаясь в чужеродное неконтролируемое нечто. — А…! — только и заикнулась она, отшатываясь на слабых ногах. Всего секунду спустя Момо с громким стуком упала на пол, и рука её отстранилась от тела Бакэнэко, оставаясь лежать на полу, и девушка смотрела на неё с первозданным страхом во взгляде. Следующим, что услышал Джисон, был крик. Истошный, протяжный, хриплый крик. Никогда в жизни он не слышал ничего настолько пугающего, настолько сокрушающего. — Нуна! — Хан упал на колени рядом с девушкой и взял её за плечи. — Момо-нуна! — он тряс её сильнее и сильнее. — Момо, вы ведь заметили ещё кое-что, правда? Это не ваш страх. Это _она_ боится меня, — Минхо выглядел спокойным, как бодхисатва. Взгляд очаровательных глаз даже в такой ситуации не насупился. Джисон, проведя некоторое время с Бакэнэко, ожидал несколько другой реакции на подобное событие. Хотя, Джисон ведь, в сущности, не знал ни Минхо, ни чего-то о Минхо. — Хан Джисон, — старший плавно перевёл взгляд на мальчишку, продолжая игнорировать тяжело дышащую фигуру, — скажи мне, Хан Джисон, зачем ты нянчишься с ней? Могу я считать, что ты ищешь встречи со мной? В любой другой ситуации Сон потратил бы слегка больше времени на какой-нибудь остроумный (или около того) ответ. Он почувствовал, как собственные пальцы крепче впиваются в кожу плеч всхлипывающей Момо. — Ты ведь точно знаешь, как помочь ей, почему ничего не делаешь? Ты же не такой человек. Вопреки накалённости всей ситуации, Ли оставался непоколебим: — Во-первых, ты не можешь знать, что я за человек. Во-вторых, я никогда не учился на супергероя. Всё человеколюбие, что во мне есть, а во мне его полно, идёт из самых недр моей души, понимаешь? И именно поэтому я не хочу применять силу к монстру. Если ты подумаешь о нашем разговоре ещё раз, то поймёшь, что в случае Хираи Момо есть только один человек, что может её спасти. Затем Минхо делает нечто, что уже испытывал раньше на себе Джисон. Носитель духа плавно опустился на колени перед трясущейся, ничего не осознающей Момо, и, мягко положив голову ей на затылок, приблизил свой лоб к её. Несколько секунд он просидел с закрытыми глазами. А затем, когда тело девушки вдруг обмякло и она вдруг погрузилась в сон, Минхо отстранился. — Я спугнул духа только на время. И этого времени ей должно хватить, чтобы справиться со всем. Джисон всматривался в беззащитную фигурку девушки. Он никогда не мог предположить, что его новая знакомая может выглядеть такой безмятежно-расслабленной. Слова Минхо пролетели как-то мимо него. Но тот как-то странно посмотрел на младшего. Ли слабо потянул Джисона за рукав, прося внимания, и по телу младшего прошла странная мелкая дрожь. Этот жест показался настолько же неожиданным, насколько и трогательным. Благоговейное чувство поднялось от желудка к глотке, разлившись впоследствии по всей голове. Они смотрели друг на друга, совсем ничего не говоря. Взгляд Минхо был пронзительным, почти изучающим, он вглядывался в черты лица Джисона так, словно тот мог знать, где Ли оставил связку ключей, что никак не мог найти. Солнце сверкнуло и сразу же погасло. Поднялся ветер. Джисон краем уха услышал, как звенят колокольчики фурин на ветру. Мягкий, родной звон. Вонён купила такие когда-то и повесила на их входной двери, потому что «Жить здесь невозможно. Когда звенят колокольчики, я чувствую себя куда менее одиноко». Всё, абсолютно всё в Ли Минхо было очаровательным. Хан захотел навсегда остаться в этом моменте. А потом сердце его сильно сжалось. Он ощутил такой леденящий страх, будто по мышце его сердца кто-то предупреждающе провёл рукой, сжав на пробу пару раз. Ему захотелось сбежать. — Хан Джисон, по какой-то причине я надеюсь, что ты окажешься именно таким, каким я тебя вижу. И тогда ты сможешь меня понять. Спустя время Момо проснулась. Под глазами девушки появились тёмные круги, на коже отпечатался рельеф подушки, и теперь вся она выглядела какой-то помятой. Макияж смазался и выглядел неаккуратным. Губы стали бледными, покусанными и сухими. Когда они втроём сидели на коленях за низким столом, уставшие глаза упёрлись в поверхность стола. У девушки в принципе была привычка смотреть вниз, заметил Джисон. Отёкшие глаза еле-еле поднялись, и Момо исподлобья смотрела на Минхо. Она выглядела уставшей.

По-настоящему утомлённой.

Раньше Хан не замечал настолько измученного вида на лице девушки.

Он был невнимателен?

— Если вы хотите поделиться чем-то со мной, то сейчас самое правильное время, — Минхо наполнил все три кружки горячим зелёным чаем, поставил стеклянный чайник на стол и положил руки на колени. Повисла тишина. Джисон слышал, как сороконожки терзают мозг соседки. Момо восприняла это как сигнал к действию: — Я…- — она ненадолго замолчала, сморщившись. Голос девушки был сорван, горло наверняка першило и побаливало. Так или иначе, Момо продолжила: — Я только и делаю, что доставляю всем неприятности. Моя мать, мой муж, куча людей… Возможно, в меня не вселялся монстр, а я и есть какое-то чудовище, — девушка всхлипнула, слегка поджала губы, по щекам скатились пара одиноких слезинок. — Он сказал, что я изменилась, что стала другой, что меня стало слишком много, что со мной невозможно справиться. А я всегда всё старалась делать для него, лишь бы у него всё было хорошо, я хотела быть красивой только для него, жить только для него, я даже от любимой работы отказалась, потому что он попросил. У меня теперь ничего, совсем ничего нет, — Момо подняла руки и приложила их к лицу, согнувшись над столом. Дрожащим тонким голосом она восклицала: — Я так страшно одинока! Неужели просто меня недостаточно? — Момо, вы ужасно больны, — отозвался Минхо самым мягким голосом. — Нет! Нет же! Я знаю, знаю, что виновата. Я знаю, что была куда худее, намного красивее, когда мы только познакомились. Я была такой интересной и энергичной, а потом… Что же случилось со мной потом? Меня невозможно любить. Он сказал, что не может больше выносить меня. — Да, это правда, он действительно не может. — Тогда-…! — Нет, Момо. Этот факт ни о чём мне не говорит. — Но я хочу, чтобы он любил меня. Но я могу понять, почему он не может. — Почему же? — Потому что я — это я. — Это не ваша ошибка. Чья-то к вам нелюбовь не делает вас хуже, и, что важнее, никак не влияет на то, кто вы есть. Важнее то, какие выводы вы сделаете из всего прожитого. Момо шмыгнула носом, подняла глаза вверх так, словно это могло хоть как-то улучшить ситуацию, и медленно облизнула губы. Когда она заговорила снова, голос её был тихий и слабый. — Я никогда не хотела извлекать какой-то урок из своих отношений. Я просто хотела быть счастливой. Минхо понимающе кивнул: — Да, я тоже считаю, что это довольно несправедливый способ. Но всё кончено. Не важно, как ваш муж будет вести себя, или изменится ли он в конце концов. Что важно, так это то, как продолжите жить вы. Жизнь — это самое драгоценное, что у вас есть, Момо. И вам правда нужно начать злиться, если вы хотите её сохранить. Минхо попросил Джисона немного задержаться. У Момо, сказал он, не так много времени до того, как случится что-то неизбежно плохое. — Хён, ты думаешь, на этом всё не закончится? Минхо поднял взгляд на Хана и, быстро проморгавшись, мягко улыбнулся: — К сожалению, Хан Джисон, я точно это знаю. Из храма они вышли уже под самый вечер. Стоя на верхушке горы, на возвышенности, Джисон разглядывал профиль своей соседки. Слабый ветер колыхал её короткие волосы, без макияжа её лицо по-прежнему казалось кукольным, в глазах Момо впервые за долгое время появился чарующий, живой блеск. Когда она собралась с силами, чтобы начать спускаться вниз, смущённая улыбка тронула её губы. Возле глаз проявились морщинки: — Наверное, я сейчас выгляжу не очень? О боже, подумал Джисон, она живая. Не то, чтобы он не осознавал этот факт до нынешнего момента, но что-то в нём затрепетало. Она живая! — Нуна, вы сейчас выглядите куда симпатичнее, чем обычно. — Очень мило с вашей стороны говорить мне такие вещи. Под мерный звук шагов они спускались вниз. Вечером окружающий ступени лес приобрёл какое-то особенное очарование. Покачивающиеся ветви тихо гудели, пока двое странников миновали тонкие тории. — Момо, чем вы будете заниматься, когда вернётесь домой? — Поеду в больницу. Если мать действительно оказалась там по моей вине, то я обязана навестить её. — Вы не поддерживаете общение с ней? Девушка замедлила шаг: — Нет. Уже очень, очень много лет, — ответила она не сразу. — Когда мне было пятнадцать, она вдруг подумала, что у её мужчины есть какие-то… странные желания ко мне. Мать и без того воспитывала меня в строгости, но тогда всё стало намного хуже. Она могла не кормить меня по несколько дней, бить, унижать абсолютно всеми способами. Она отстригла мои волосы во сне, выбросила всю одежду, что посчитала вульгарной, говорила, какой ужасный у меня характер. Дома не было ни одного спокойного дня. И так до того, как я не ушла. — Она не пыталась связаться с вами? — Никогда с тех пор. Но я не чувствовала себя так плохо, наверное, потому, что сразу же переехала к своему будущему мужу. Он спас меня. Правда, спас. Я знаю, что вы вряд ли поймёте, но, если бы не он, я бы никогда не справилась. Всё, что у меня есть, я имею только благодаря ему. А он меня больше не любит, — остановилась Момо, разглядывая вид на город перед собой. Она помолчала, а затем повторила, словно желая проверить, как эти же слова почувствуются на языке снова: — Да, больше не любит. Джисон провёл девушку домой. Они попрощались, и, когда соседка только собиралась заходить в подъезд, он схватился за её руку, куда отчаяннее, чем хотелось бы. Тревога вспыхнула в нём, принуждая действовать: — Нуна, вы знаете, я тоже всю свою жизнь думаю, что в тайне от меня где-то внутри моего тела живёт страшный монстр, который постоянно вырывается наружу и портит всё, что для меня важно. Вы не хотите поесть токпокки завтра?