Неизбежный

      Полюби меня заново

Я не помню, как правильно

Будто только встретились мы

Отогрей, полюби, отогрей, полюби

      Из приоткрытого окна донеслась ругань людей на улице — кто-то снова буянил посреди ночи. Арсений лежал на груди Антона, щекоча мерным дыханием чувствительную кожу. Пальцы покоились на его ребрах, слегка поглаживая, от чего мышцы иногда мелко подрагивали, отзываясь на ненарочную щекотку, а кожа покрывалась мурашками. В голове стоял приятный туман после оргазма, хотелось спать. И поесть. Но все-таки больше спать.       — Мы снова... — Арсений неожиданно подал голос.       — Да.       Что «да»? Что «мы снова»? Переспали? Нарушили собственноручно возведенные правила — построенные не то что на соплях, но еще на слезах, унижениях, успокоительных и, под конец, сативе? Возможно.       — Это была ошибка.         Как обухом по голове. Снова в груди что-то сжалось, пытаясь протестовать, ком в горле застрял, будто Антон проглотил теннисный мячик, который кто-то для большего наслаждения начинил мелкими канцелярскими кнопками. Слава богу, что только ни одна мышца на лице не дрогнула, — показывать свои эмоции он зарекся, когда понял, что они работают только ему во вред — на них реагируют так, будто что-то чувствовать — это уже ошибка. Не то что еще и демонстрировать.       — Часто же ты стал ошибаться.       Арсений ничего не ответил, продолжая все также спокойно медитировать на Антоновой груди и животе.       Они были плохими бывшими, очень плохими бывшими. Как две мухи, однажды залетевшие в банку с медом и оставшиеся там. Когда пытаются выбраться — лапки отрываются одна за одной, и становится как-то боязно и больно остаться без них совсем. Шансы выбраться у них, кстати, такие же, как и у двух этих глупых мух. Возможно, потому что один из них лишь делал вид, что выбраться старается.       Антон пытался вернуть их отношения любыми возможными способами: сначала были извинения, обещания все изменить и сотни пустых по смыслу сообщений, только чтобы мысль «ответь, пожалуйста, хоть что-то, мне это нужно» прекращала существовать хотя бы на некоторое время; затем пытался быть холодным, думая, что это сработает, — но увы; следом шли ухаживания — он встречал его с работы, помогал с курсовыми, приглашал в театры и кино; и последнее, что наконец сработало, приблизило их снова — секс. Телом своим размениваться он умел и делал это искусно. Знал, что на это точно купятся — была у Арсения слабость на его наготу.       Да, его окатывало дерьмом с ног до головы, когда он слышал очередное «больше такого повториться не должно», «это ошибка», «нам стоит перестать». Но его Арсений попадался в ловушку из раза в раз, будто специально.       — Я могу остаться? — вопрос, который Антон задавал каждый раз, надеясь услышать «да».       — Мне завтра рано вставать.       Мысли в кучу собирались с трудом. Внутри него бились два маленьких человечка — один из них несся на другого с криками «прекрати, прекрати, прекрати унижаться», а второй с воем «но он же не сказал нет» бежал тому навстречу, замахиваясь орудием посильнее.       — Мне тоже.       Найти повод труда не составляло. Это была чистой воды ложь — пар у него завтра не было, работы тоже. Он мог проспать хоть до часу дня — ничего бы ему за это не было.       — Из твоей квартиры тебе, думаю, будет ближе.       «Твоей?»        Это все еще не «нет». Ему что, не хотелось это говорить? Стыдно, Арсений Сергеевич? Или кишка тонка?       Антон медленно поднялся, аккуратно сдвигая Арсения со своей груди. Сел на краю кровати, спиной к нему, давая себе надежду, а второму — шанс. Совершенно дурацкая ошибка, честно говоря. Знал, что не сработает, но почему-то после каждого секса, после каждого «блять, Антон» на выдохе прямо в уши, прямо в низ живота, после каждого выведенного узора на бедрах, ключицах и груди казалось, что наконец, вот сейчас, он передумает. Ну не спят полностью бывшие регулярно раз в неделю, не смотрят так, как смотрят они друг на друга, и уж точно нет в мыслях «я люблю тебя», чуть не слетающее с губ с каждым толчком в до боли знакомое тело.       Антон забывает, что людям, которых все еще любят, не говорят «это была ошибка» и не выгоняют из дома посреди ночи. Антон найдет сотню аргументов для «он все еще любит меня» и ни одного для «он больше ко мне ничего не чувствует».       Из-за спины не последовало никакой реакции ни через двадцать секунд, ни через сорок, ни даже через две минуты. Как всегда, надо будет сделать вид, что закружилась голова, подняться, начать собирать свои вещи, которые лежали прямо возле кровати, и заказывать себе такси, точно зная, что он вернется сюда снова.       

***

      — Дима, да почему ты вечно все так выворачиваешь?       Они сидели на подоконнике туалета в университете, по очереди затягиваясь одной черничной электронной сигаретой на двоих.       — Я выворачиваю? Ты сам себя слышишь? — Позов чуть не поперхнулся затяжкой, его грудь содрогнулась на секунду. — Ты мне каждый день одно и тоже талдычишь, одно и тоже. Я слушаю, пытаюсь тебе помочь, пытаюсь тебя хоть как-то отрезвить, но это буквально себе дороже — ты меня не слышишь.       Антона снова охватило неприятное ощущение где-то в районе желудка — так было каждый раз, когда он начинал говорить с Димой об Арсении. Тот говорил жесткие слова, называя это правдой, вечно злился от бессилия поменять все так, как нравилось ему, и не видел той картины, что видел сам Антон. Оно и ясно — Позов хоть и был знаком с Арсением, хоть они и общались, когда тот был в отношениях с его лучшим другом, но он не знал его наизусть и точно никогда не ощущал его на том уровне, как это было у Антона.        — Давай тему сменим.       Если одного Арсения, навязывающего мысль «это надо прекращать», он еще мог вынести, то второго солдата в виде Димы, который почему-то стоял совсем не на его стороне, вынести он был не в силах.

***

      Снова эта кровать, не родная совсем, — не та, что была у них дома. Снова Арсений, совсем родной, но слишком как-то изменившийся и другой. Снова повторяющаяся мысль в голове «мы будто и не расставались, просто сделали перерыв».       — Я кое-кого встретил.