sheps and 366

Дима уже полностью устроился в кровати чтоб забыться сном, который никак не шел. Даже неожиданно покладистый Гера в ногах улёгся, в складках одеяла зарылся носом и посапывал изредка. Разные мысли о прошлом нагоняли мрака, липкими когтями схватывали в тиски и не давали вздохнуть полной грудью. Давили, как и все прошедшие года. Не мог он отпустить, не мог он жить дальше, загнат без воли на свободу.

Привиделось, как под кайфом мне

Размазанный и пьяный, я снова лежу на кафеле

Дима крепко волосы у корней сжимает, отгоняя горячие слезы, которые уже успели скатиться по холодным щекам. Обжигают из-за контраста. Грудную клетку сжало, приходилось не дышать, а хрипеть. Губы все искусаны, постель вся помята, а в голове все так же беспорядок. Не зажившие шрамы начали кровоточить, в прямом и переносном смысле. Он снова взялся за лезвие, отстранено от мира сего проводя им по плечам. Почему по ним? Да потому что это место, которое ему не обязательно обнажать. Запястья чаще всего являются привлечением внимания, но Дима понимает, что бывают исключения. Он режется там, где будет видно только ему. Там, где никто не увидит его рубцовые раны, следующие по всем плечам. Это слишком интимно. Интимней, чем секс, интимней, чем… Многое. Для него интимностью можно считать разные вещи: молчать на кухне ночью, разрешать трогать свои волосы, ложиться головой на плечо, лежать в обнимку, поцелуи в макушку и на самом сердце. Это — олицетворение комфорта. То, что давно ему позабылось. Но ведь нет зверя настолько дикого, который не будет отзываться на ласку. И он понимает. И он старается строить барьеры дозволенного между ним и людьми.

По кирпичикам, по кирпичикам В кромешной темноте ты красива до неприличия

От таких горьких воспоминаний, режущих по больному он откровенно скулить начинает, кровавыми пальцами сжимая плечо. Кровь все лилась и не останавливалась, грозясь запачкать простыни алыми пятнами. Шум в ушах — очередной показатель его слабости. Он ненавидит быть слабым в чьих-то глазах. Старые порезы едва зажили, а поверх них ложатся новые. Багровые пятна остаются на дрожащих подушечках пальцев, вишнёвого цвета кровь стекает вниз, обводя звездочки родинки своими струйками. Становится больно. Хотя, куда ещё больнее, если он сам сплошной комок боли?

***

— Твоя взяла. — скомкано признавая проигрыш, бубнит Череватый и снимает шлем. Они стояли на гоночной полосе среди орущей давки толпы, и означало только одно: «Триста шестьдесят шестой» вернулся в строй. И нарушил обещание. Как так получилось? Все просто: Дима захотел погонять на мотоциклах. Лина выздоровела. А у нее под рукой всегда Череватый. А Череватый — это Череватый, так что без него никуда. Джебисашвили сначала не хотела отпускать Влада из-под своего крыла, тем более ночью. Какой адекватный человек додумается заниматься опасной ездой при неосвещённых дорогах? Нашлись. Стояли перед ней, глазками умоляюще хлопали. Матвеев то умеет уговаривать. На самом деле просто отказы не воспринимает. Лине жалко всех всегда, и оттого отказать не может. Так что через полчаса они оба были верхом на мотоциклах, уже по пути обгоняя друг друга и соревнуясь. Тут бои без правил. И насмерть. То, что будоражит мозг, щекочет нервы и треплет потаённые страхи. Игры со смертью. — Реванш хочешь? — не унимается Матвеев, с азартом и надменностью смотрит на Влада. Смотрит снизу вверх, но так уверенно. В каждом жесте, в каждом слове витает устойчивая, непоколебимая вера в себя и свои силы. Сам себе могилу копает, но он и не против. Череватого подкупает чужая ухмылка и уверенность, звучная в каждом слоге. Его впринципе легко можно подкупить — любитель споров и громких скандалов, центром которых становится он. — Я тебе задницу надеру. — Череватый ближе быстрыми шагами подходит, встаёт вплотную, клыки показывает в насмешке и нависает над Димой. Влад — ебучая дылда, поэтому чувствуется унижение от него, витающие между ними. Тот определенно довольствуется смотреть сверху вниз. Только Дима не из робких, и не собирается вести себя подобающе своему смазливому личику. — Для своих шалав оставь такое. — огрызается, язвит и зубы в ответ скалит. Не даёт себя обидеть, не даёт себя укусить и задеть. Сам кусаться в ответ будет, а возможно — голову отгрызет. — У меня только Лина. У тебя там на личном как, вообще? — Влад улыбается во все тридцать два теперь по доброму: ну, такие вот у них шутки. И он прекрасно знает, когда нужно прекратить, чтоб не перегнуть палку. Потому что из-за его шуточек он как раз таки палку и перегибает. Одного раза с разбитым носом от разъяренного Матвеева хватило. Рука у того не тяжёлая, но бьёт то что надо… Сам Дима тоже плеваться ядом перестает, натягивает дружелюбность на лицо и становится в расслабленную позу. Разряды тока, как молнии при грозе, прекратились искрить между ними. Дружелюбная атмосфера возвращается. — Астрид, она… — начинает с улыбкой, но замирает в ужасе, осознав, что сказал. Ком в горле встал, и снова ощущение нехватки кислорода. Тяжёлая пауза повисла между ними, бегая по коже холодом. Тихая усмешка. Ещё одна и громче. И откровенный ржач заполняет итак громкую толпу. У Димы сердце стучит бешено, шум в ушах и остекленевшие глаза, устремившиеся куда-то сквозь согнувшегося в смехе Влада. Все тело онемело и пронизывающие холодом мурашки пробежалась, и такое чувство, что он прям сейчас в обморок упадет. Предсмертное состояние. — Димка, целое лето прошло! Какая Астрид? — смеётся прям в лицо. Ему откровенно весело. А вот Диме нет. — Забей, пошли. — все, что смог судорожно и сломано выдавить из себя, отворачиваясь неверяще и усаживаясь на мотоцикл, будто в трансе. Чужой смех стоял в ушах, голоса издевались над ним и смеялись хуже, чем Череватый. Голова от такого шла кругом, пришлось сильнее прижаться к спортбайку, заводя его и слыша рычание мотора. Влад едва поспевал за ним, как Матвеев уже рассекал гоночную полосу, вылетая без предупреждения и одобрения от толпы. Мчит, набирает скорость бешеную, стеклянным взглядом смотрит вперёд. Сворачивает, теряясь из виду.

***

— Бепантеном мазался? — Дима совсем никакущий, Олег сразу подметил. Мешки под глазами, усталый вид, заторможенность вкупе с ещё более бледной кожей. Голос… Обычно он звонкий, сейчас же очень тихий и надломленный. Как-будто он на грани истерики. — Да. — кивает, губу закусывая. Его очень насторожило такое поведение Матвеева, ну и то, что тот приехал посреди ночи. Хорошо, что Саши дома нет. Были бы вопросы, учитывая что он видел, как они под подъездом сосались. Особенно зная, какой старший Шепс любопытный в любовных делах младшего брата. — Случилось что-то? — взгляд аккуратно поднимает, стараясь увидеть правду. Всматривается в буквально черные глаза, расплывчатый взгляд. При полутемном освещении его зрачки и радужка подчёркиваются жёлтым цветом, но всё также не рассмотреть ничего в этой бездне.

Ты моя яма, но я продолжаю рыть

— Нет. Я просто…хотел приехать. — и не врёт. Почти. Одно сказал верно, другое утаил неграмотно. Вызывает подозрение у Олега этим, отчего тот глаза щурит. Хмыкает, не находя ответов на поверхности. Нужно рыть глубже. — Заходи, раз приехал. — Шепс проходит по коридору, заворачивая на кухню и выглядывая из-за угла. — Кофе будешь? — Ты же не умеешь его готовить. — ухмыляется Дима, а Олег глаза отводит и фыркает. Знает же, и подъебывает этим. — Могу сам сделать? — Можешь конечно. — они уже расположились на кухне: лампочка перегорела недавно, поэтому Шепс зажигает свечу на столе. Она лишь немного озаряет тесную комнатку, придавая своим тихим треском ещё больше интимности атмосферы. Почти ничего не видно, но если приглядеться, то вполне можно не убиться об повороты, косяки и полки. Дима ориентируется быстро: находит спички, поджигает плиту и ставит на нее чайник. Олег думает про себя, что тот вообще-то кофе хотел сделать, но промолчал. Он и чай не против попить. Матвеев садится напротив Шепса, со скрипом отодвинув стул. Оба молчат. Лишь тресканье свечи и шум плиты дают понять, что ты не оглох. — Как на кладбище. — вбрасывает в тишину Дима, заставляя Шепса усмехнуться и улыбнуться слегка. Матвееву всегда нравилась его улыбка. Беззаботная. Искренняя. Ещё больше ласкал тот факт, что Олег не всегда улыбается. Если и улыбается, то не так откровенно. Для приличия, из вежливости. При Диме его улыбка всегда была… другая. Почему то слово «кладбище» навело на Олега странные ведения, которые вводили в ступор. Дымка какого-то покойника ветвилась за спиной Матвеева. Женская энергия. И сам Дима как-то поник, ссутулился и напрягся. Сам ощущает холодок по загривку идущий. — Тебя что-то тревожит. Дай руку. — Олег смотрит сквозь него, серые глаза стали ещё больше проницательными, гипнотизировали своим блуждающим туманом на радужке глаза. И Дима не сопротивляется. Кладет свою руку в чужую теплую ладонь, вздрагивает от пульсации тока меж их пальцев. Тепло разливалось по венам, обжигая изнутри. Никуда больше не хотелось смотреть кроме его глаз. Завораживают, по настоящему притягивают своими тайнами. Обволакивают изучающим взглядом, смотрят в самую душу. И думать не о чем не хочется, в голове пусто. — Девушка. Азиатка какая-то и волосы длинные, натуральные такие. На левую сторону пробор идет. — он берет паузу не отрывая взгляда, думает, а Дима смотрит удивлённо и вымолвить ничего не может. В горле пересохло, а рука дрожать начала. Ее сжали сильнее, сплетая пальцы. От такого жеста ёкнуло что-то. — Погибла. Сзади тебя стоит. Говорит, не вини себя. Забудь, как страшный сон. И, что-то ещё на китайском сказала, что-ли. Русский плохо идет у нее. — Шепс хмурится, другой рукой в воздухе водя. — Оберегает тебя, всегда рядом. Не хочет, чтоб тебе больно из-за нее было. — Олег не останавливается. Говорит и говорит. Фразы сами на языке вертятся, и одна за другой вылетает, добивает крупно дрожащего Диму. Он уже эмоции сдержать не может: на щеках слезы текут, опаляют раскрасневшиеся щеки. Астрид не умолкает, посылает ему кучу видений, голова кругом ходит от активности мертвой души. — Где у тебя болит? — спрашивает за Астрид неожиданно вышедший с ней на контакт Олег. «Там, где никому не видно…» — сказал про себя Дима, отмахиваясь от ее голоса, стоящего в ушах набатом.

***

Ночь. Пустующее шоссе стало идеальным местом для уединения парочки — Дима решился в первый раз прокатить Астрид на мотоцикле. Долго отнекивался, боялся риска. Был вообще не уверен в своих силах и вождение. Но как можно отказать любимой, с которой вы уже года два как вместе? Никак. Тем более Астрид стояла на своем — упертая, что и нравилось Матвееву в отношениях с ней. В принципе, ему нравилось все: начиная от ее милого акцента, заканчивая ее длинными ногами. Ему нравилась вся Астрид. Первая настоящая любовь, что поделать. Он то сам молодой и зеленый, так что старался на все сто чтобы ей угодить. Розами задаривал, в ноги буквально целовал, относился как к самому нежному и хрупкому цветку в этом мире. Обожал, любил и ухаживал. Астрид это льстило, но безотказно принимала активные знаки внимания в свою сторону. Единственной проблемой их отношений стал языковой барьер. Ради нее Дима учил китайский, пусть и неумело разговаривал, пусть и не понимал сложных предложений, но учил. — 你喜欢吗? (тебе нравится?) — проговорил Матвеев через шум мотоцикла и ветра, бьющего в лицо. Девушка прижималась близко, руками обвивая торс и крепко обхватывая пальцами. Держалась максимально рядом, и сантиметра между ними не было. — 非常! (очень!) — она, откровенно сказать, кричит, оглушенная гулом. Идеально ровная дорога добавляла скорости, капающие десятки километров в часть резво возбуждали адреналин, бушующий по крови жаром и настоящим драйвом. Азартом, предвкушением и наслаждением от опасности. Удивительно, что в такое время тут не было машин. Так даже лучше, можно спокойно подрифтить и гнать на максимум. Астрид задорно смеётся и Дима буквально чувствует: его глаза горят, хуже мощного пожара в лесу. Все искрит, трескается и разгорается с каждой секундой ещё больше. В один момент сердце останавливается у обоих. На них едет фура, ослепляя фарами. Секунда. Сердце остановилось полностью у одного. Вернее, у одной. А Дима по локти в ее крови запачкался, плачет навзрыд и наотмашь ударяет кулаками по рыхлой земле, залитой ярко красной жидкостью человека. В ещё живом сердце что-то надломилось. Кровоточит без остановки, пульсирует. Часть его души погибла, как и девушка на руках. Его девушка. Это стало началом конца.

***

Олег молчит. Взгляд смягчился, принял оттенки ужаса и сожаления. Руку чужую уже до побеления сжимает, видит, что Дима в чувства никак не придет. — Не надо меня жалеть. — качает головой в стороны отрицательно, губу прикусывает, а поток слез не останавливается никак. Старую, до сих пор открытую рану потревожили. Рвут ногтями, вгрызаются пальцами на живую и рвут во все стороны. Больно. Невыносимо больно. Шепс молча встаёт, поднимает Диму который как-будто в трансе за плечи и обнимает. Так крепко, что хруст ребер мерещится звоном в ушах. Так крепко, что его теплое тело обжигает прикосновениями. Так крепко, что он сразу же дал волю эмоциям и ревел во все горло ему в плечо. Вцепился мертвой хваткой в его спину, сжимал ткань. Истерика не прекращалась, наоборот, накатывалась не то чтобы волнами, а настоящим цунами: захлёстывает неугомонными эмоциями по самое не хочу, топит в этом болоте отчаяния, отчего кислорода не остается. Грудную клетку сжимает, давит на кости и сердце. Лишь жалкий скулеж и судорожное шмыганье носом вырывается из него. Он себя за это ненавидит. Не сдержал обещание. Я никогда больше не собираюсь чувствовать что-то, показывать эмоции и быть откровенным с кем-то. Я не хочу подвергать кого-то опасности больше. Предал по всем фронтам. Предал самого себя, силы воли не хватило. Но почему от этого с души камень бремени спадает? Почему так легко становится от теплых и приятных объятий, которых так не хватало?

Нет зверя настолько дикого, чтобы он не отзывался на ласку.

Почему сейчас ощущение комфорта рядом с ним? Чувствует защищённость и по настоящему может выдохнуть.