this is what hollows [то, что опустошает]

      В машине невероятно тихо. Даже когда Эндрю за рулем, радио выключено: из динамиков не льётся обычная подборка громкой музыки с неразборчивыми словами. Натаниэль сидит одеревеневший и пытается не обращать внимание на то, как сильно ему больно даже на пассажирском сиденье, когда остальным пришлось втиснуться сзади. Наверное, несправедливо, когда два самых крупных члена их группы ютятся на заднем сиденье вместе с Аароном, но Натаниэль не может прийти в себя. Он устал, ему очень больно. И Эндрю долго и пристально смотрел на Кевина, пока тот не успокоился и не сел рядом с Ники.       Они делают остановку у аптеки, пробираясь через парковку. Эндрю платит за лекарства Натаниэля, а затем они разворачиваются, чтобы вернуться в кампус.       Когда они наконец паркуются, Натаниэль последним выходит из машины, он отмахивается от Эндрю и заставляет себя выйти самостоятельно. Это не гордость, нет. Он уже достаточно долго пользуется помощью Эндрю, при этом не чувствуя себя обузой. Ему просто нравится стоять на своих собственных ногах, пользоваться своими силами, когда это возможно. Однажды они уже спорили об этом, когда у Эндрю была разбита рука, а в окне общежития зияла дыра. Натаниэль по-прежнему твердо убежден в том, что способность стоять, несмотря на боль, часто является единственным, что имеет значение.       Это означает, что он выжил. Это означает, что он все еще не побежден.       Но Эндрю по-прежнему идет позади их группы, пока они поднимаются по лестнице, отставая всего на шаг от Натаниэля. Если он споткнется, то не останется позади. Если он не сможет сделать еще шаг, Эндрю поддержит его, пока он не придет в себя. Он солжет, если скажет, что недоволен такой безопасностью. Потому что, как ни странно, именно Эндрю дал её. От источника беспокойства и чего-то, граничащего со страхом, он стал единственным человеком в мире, перед которым Натаниэль становится уязвимым в мгновение ока.       Головокружительно думать о том, как быстро это произошло и что на самом деле именно Эндрю был инициатором этого. Из желания защитить то, что принадлежит ему. Да, от угрозы, которой, как он думал, был Натаниэль, каким-то образом превратил в то, чем это является сейчас. Есть много вещей, которые лучше бы не происходили между ними, но каждая ошибка, каждый недовольный ответ в их маленькой игре в правду привели к этому — и в конце дня Натаниэль просто рад, что у него есть место, где он может отдохнуть, где есть тот, кому он может доверять и подставить свою спину.       Прежде чем они расходятся по своим комнатам, Эндрю хватает Натаниэля за капюшон, уже не в первый раз за сегодня.       Натаниэль чувствует давление на горло и поворачивается, смотря выжидающе, но не требовательно.       На мгновение кажется, что Эндрю ничего не собирается говорить. Он просто смотрит, опустив веки, что-то ища. Его рука сжимает в кулаке толстовку Натаниэля, как будто он не хочет её отпускать. Что-то в его взгляде заставляет внутренности Натаниэля сжаться, вызывая ощущение, которому он не может дать название. Это причиняет боль, но она нежная и тихая, он слегка хмурится. Натаниэль терпелив, и в конце концов Эндрю говорит. — Вздремни. Я зайду за тобой после ужина. — Куда мы пойдем? — спрашивает Натаниэль. Нож его в кармане тяжелый и удобный — постоянное напоминание об Эндрю, которое он носит с собой. Это нож Эндрю, это обещание.       Эндрю отпускает руку, и воротник толстовки съезжает. — Крыша. Я хочу поговорить с тобой.       Так просто. — Хорошо.       Он наблюдает, как Эндрю медленно делает шаг назад, чтобы создать дистанцию между ними, прежде чем развернуться. — Спасибо, — он не уверен, за что благодарит Эндрю в этот момент. За всё, за ничто. Он хотел сказать это весь день, но ни один из них толком не понимает, как вписать благодарность в свой словарный запас. Однако Натаниэль хочет попробовать, потому что, по его мнению, Эндрю слышит недостаточно благодарностей, за то, что делает.       Как и ожидалось, Миньярд ничего не говорит, не оглядывается и исчезает в комнате вместе с остальными.       Натаниэль какое-то время стоит в коридоре, просто смотрит на закрытую дверь и ни о чем особо не думает. Приятно, спокойно, его разум пуст. Ни призраков, преследующих его по пятам, ни бурных эмоций, еще не имеющих названия. Всего лишь его избитое, но живое тело в теплых коридорах общежития, по которому он будет возвращаться домой в течение следующих пяти лет.       В конце концов, тяжесть ран возвращает его к реальности, он делает шаг, открывая дверь в комнату и заходя внутрь.       Он возвращается сюда впервые за несколько месяцев. Натаниэль зависает, когда видит Мэтта, Дэн, Джейкоба и Рафаэля, сидящих на диване и на полу; на кофейном столике лежат два джойстика. Они сидят с улыбками на лицах, будто Натаниэль никуда не уходил, как будто ничего не произошло. Его травмы на коже, выжженные в воспоминаниях, доказывают обратное. Эхо от встречи с командой все еще звучит в его голове, но эта комната… такая же, как и всегда.       В прошлом эта мысль расстроила бы его. Пережить что-то ужасное и увидеть, что для других ничего не изменилось, — это бы за секунду превратило его из искры в пламя гнева. Но всё, что он чувствует сейчас — это облегчение. Он держал Рико подальше от них. Он отправился в Эвермор. Благодаря этому всем его товарищам по команде удалось спокойно насладиться весенними каникулами. Он никогда не хотел быть мучеником, но понимает, что сейчас его это не так уж и волнует. — С возвращением, Натаниэль, — говорит Мэтт, махнув рукой, улыбаясь широкой и теплой улыбкой, словно солнце.       Натаниэль заходит внутрь и закрывает дверь. — Привет, — говорит он, неуверенный, впишется ли в это уравнение — может ли он вообще.       Он более сломлен, чем раньше; раздроблен на осколки. Не такой злой, но бесконечно дикий. А Мэтт все равно смотрит на него так, будто ничего не изменилось, в глазах Дэн горит яркий свет, а Джейкоб все еще пререкается с Рафаэлем, как будто появление Натаниэля ничуть не расстраивает. — Хочешь пиццу? — спрашивает Дэн, наклоняясь через Мэтта, чтобы взять напиток со стола. — Мы подумывали заказать парочку и пригласить остальных.       «Остальные» — сюда, вероятно, не включена группа Эндрю, но Натаниэль об этом не говорит. Возможно, он найдет способ объединить две группы, заставить старшекурсников и тех, кого они считают монстрами, найти общий язык. Но он побеспокоится об этом позже. Он еще даже не первокурсник. — Как скоро? — спрашивает он, не желая выдавать свою усталость, если они приглашают его на спланированный обед. Он может бодрствовать, если это означает найти утешение среди людей, которых он почти считает друзьями.       Джейкоб наконец отводит взгляд от Рафаэля. Он пожимает плечами, однобоко и ничего не обещающе. — Может быть час или около того. Нам нужно сыграть еще несколько игр, чтобы выбрать того, кто платит. — Хорошо, — Натаниэль расслабляется, и ему удается одарить их полуулыбкой. Его руки трясутся — боль и трепет разливаются в груди — поэтому он засовывает их в карман толстовки. — Я собираюсь отдохнуть немного. Обезболивающие, которые дал доктор, надрали мне зад, — он проглотил одну, пока ехал сюда. — Тебе что-нибудь нужно? — спрашивает Джейкоб. Он не очень хорошо понимает Натаниэля, но всегда беспокоится о нем больше, чем о других. То, что Натаниэль был Вороном никогда его не пугало. Тот факт, что Натаниэль — один из монстров Эндрю, теперь тоже его не пугает. Натаниэль предполагает, что слишком часто будил Джейкоба своими кошмарами, чтобы он продолжал чувствовать хоть какую-то угрозу от него.       Он чувствует облегчение, но это слегка странно расстраивает, потому что Джейкоба не будет здесь в следующем году. Они никогда не будут делить корт вместе. Ему никогда не удастся отобрать мяч у команды противника и сделать идеальный пас Джейкобу. Он никогда не сможет ощутить движущую силу звена, который скрепляет эту команду дольше, чем Натаниэль вообще знает о Лисах.       Он качает головой, пытаясь избавиться от мыслей. — Я в порядке. Разбудите меня, когда придет пицца, если я не проснусь. — Сделаю, приятель, — говорит Мэтт. — Отдыхай.       С очень слабой и вялой улыбкой Натаниэль удаляется в спальню. Он не переодевается, потому что сейчас это требует больше сил, чем у него есть. Обезболивающие медленно оседают в его организме, пока он лежит на кровати, и Натаниэль быстро засыпает.       Он просыпается с хрипом, кашлем и паникой, которая быстро разливается по его венам, у него кружится голова. На мгновение синяки вокруг его горла превращаются в пальцы, сжимающие кожу. На мгновенье он чувствует воду в легких, и ему не позволяют откашляться. На мгновенье комната вокруг него окрашивается в черный цвет и становится полной акул, а Натаниэль просто истекает кровью.       Он тянется к телефону, не задумываясь, и набирает первый попавшийся номер. — Что?       Натаниэль вздрагивает из-за сильного равнодушия в голосе Эндрю, искаженного телефоном. — Я… Мы…       Фоновый шум с той стороны внезапно стихает, Натаниэль слышит щелчок закрывающейся двери. — Я сказал тебе спать.       Это был не сон. Лисы, приемная поликлиники, Эндрю, превращающийся в опору для Натаниэля, пока тот снова не встанет на ноги. Это был не сон. — Я пытался, — говорит Натаниэль, задыхаясь в истерике, он пока не может подавить её. — Пытайся еще. Я заберу тебя только после ужина. — Я знаю, — говорит он через мгновенье. — Я знаю. Я не спрашиваю, — ему не нужно видеть Эндрю, чтобы понять, что он настоящий, чтобы понять, что Натаниэль не в Эверморе, а Эндрю не заперт в реабилитационном центре. — Извини, я просто…       Возникает пауза, как будто Эндрю ждет продолжения, что Натаниэль скажет что-нибудь и закончит мысль. Когда он этого не делает, Эндрю решает заполнить тишину. — Ты не там. Ты в Южной Каролине. Если ты пройдешь всего на пять футов влево, то обнаружишь, что твои громкие соседи по комнате, скорее всего, спорят из-за видеоигры.       Натаниэль дышит, пока Эндрю говорит, чтобы уложить тяжесть реальности на свои плечи. Но именно тон Эндрю отпугивает кошмар, позволяет ему наполнить легкие и медленно выдохнуть. — Хорошо, — говорит он, как только чувствует себя уверено, как только верит, что с ним действительно все в порядке. — Пока, Натаниэль, — Эндрю кладет трубку, не дожидаясь ответа.       Несколько минут он просто сидит на кровати, оглядывая темную пустую спальню, которая так сильно отличается от комнат в Гнезде. Напротив стоит кровать Мэтта с откинутым одеялом, готовая в любой момент принять в свои объятья старшекурсника. Над ним, с края кровати, свисает рукав одной из толстовок Джейкоба. Части жизни, обещания людей, которых нет здесь, чтобы причинить ему боль. Натаниэль полон маленьких секретов, которые он скрыл от своих соседей по комнате, маленьких секретов, позволяющих ему успокоиться, когда он снова один.       Тихо и осторожно Натаниэль встает с кровати и возвращается в гостиную. С тех пор, как он был здесь в последний раз, мало что изменилось, но он внимательно отмечает отличия, как будто его позже спросят об этом.       Мэтт полулежит в углу дивана, а Дэн сидит между его ног, прислонившись спиной к груди. Рафаэль занял место Джейкоба на диване, а последний сидит на полу, прислонившись боком к ноге Рафаэля, закинув руку на колено. Они все смеются над шоу, которое крутят по телевизору, над видеоиграми, которые забыты или пройдены.       Это так… по-домашнему. Повседневно. Дружелюбно.       Мэтт первым замечает его, как это часто бывает, и встречает с широкой улыбкой. — Ты хорошо поспал?       Натаниэль располагается в кресле, которое, возможно, специально оставили свободным для него. Эта мысль заставляет теплое чувство растечься в груди, но он старается не думать об этом слишком много. — Разве ты не можешь ответить на это самостоятельно? Я просто сияю, — он не утруждает себя привнесением сарказма, когда выражение лица говорит всё за него. Он полностью осознает, что выглядит дерьмово, возможно, даже хуже, чем до сна. В его глазах какое-то время всегда видны остатки кошмара: зрачки слишком узкие, а веки открыты слишком широко.       Но Мэтт и Рафаэль смеются, а Джейкоб и Дэн улыбаются. — Мы только что сделали заказ, — говорит Рафаэль, вздыхая и откидываясь на подушки. — Остальные скоро будут здесь.       Натаниэль обыкновенно замолкает, пока остальные общаются между собой, а телевизор тихо работает на заднем плане. Остальные старшекурсники и, что неожиданно, Ники появляются в течение скорого времени. Они заполняют пространство комнаты, рассаживаясь по группам, разговоры накладываются друг на друга, а смех расцветает во всех маленьких трещинах, которые Натаниэль накопил за последнее время. Это не заставляет его снова почувствовать себя целым, но помогает.       Когда пиццу приносят, она оказывается жирной, теплой и вкусной — Натаниэль сыт и доволен. Уже поздно, он немного сонный, но энергия в комнате и желание поговорить с Эндрю не позволяют ему заснуть в кресле. Он, конечно, мог бы, если захотел; он чувствует себя достаточно безопасно среди всех Лис, чтобы быть уязвимым. Кроме Сета, конечно. Но поскольку Элисон в хорошем настроении и Рене присматривает за ним, никакой угрозы нет.       Немного позже, когда Эндрю открывает дверь, не стуча, чтобы заявить о себе, Натаниэль замечает его первым. Он медленно поднимается на ноги, привлекая всеобщее внимание. Большинство разговоров затихают, и он чувствует на себе выжидающие взгляды, пока хромает к двери. — Я вернусь, — обещает он им, потому что Мэтт и Джейкоб еще не уверены, насколько Эндрю хорошая идея. Но сегодня он заявил свои права на Натаниэля, и никто не хочет рисковать, вставая между Эндрю и одним из его монстров.       В коридоре тихо, весь шум приглушает закрывшаяся дверь. Эндрю осматривает Натаниэля, словно проверяя, нет ли свежих ран или крови от старых. Однако он проходит проверку, потому что Эндрю, не говоря ни слова, разворачивается и направляется к лестнице.       Натаниэль следует в собственном темпе, не желая отставать от Эндрю, который, кажется, пытается увеличить дистанцию между ним и людьми в комнате Натаниэля как можно быстрее. Но тем не менее, Эндрю ждет на ступеньках, пока тот сможет его догнать, а потом поднимается с приемлемой для Натаниэля скоростью. Его плечи напряжены, и каждые несколько секунд он сгибает руки, словно хочет дотянуться до ножей или до воротника толстовки Натаниэля.       Он не делает ничего из этого.       Ночной ветер приносит успокаивающее облегчение после душного воздуха лестничной клетки, когда Эндрю открывает дверь и идет по гладким плитам на крыше. Натаниэль осторожно оставляет за собой дверь открытой, а затем следует за Эндрю до самого края. У него до сих пор скручивает внутренности, когда он смотрит вниз и думает, что в какой-то момент своей жизни, когда демоны дышали ему в шею, он был готов прыгнуть.       Эндрю хватает Натаниэля за толстовку и оттаскивает. Это все лишь один шаг, но этого хватает, чтобы разорвать его контакт с землей. Натаниэль вопросительно смотрит на него. — Идиот, твоя координация сейчас дерьмовая. Я не верю, что ты не упадешь.       Натаниэль усмехается, как будто у него есть ключи от вселенной. Потому что Эндрю, твердо стоящий на выступе, не хочет, чтобы Натаниэль пошатнулся. — Ты поймаешь меня, если я упаду? — Ты потащишь нас обоих вниз. — Это не «нет», — отмечает Натаниэль, садясь и сдвигаясь вперед, пока его ноги не свисают с крыши. На его губах появляется улыбка, которую он не пытается подавить.       Эндрю ничего не говорит и садится. Он засовывает руки в карманы и роется, пока не вытаскивает полупустую пачку сигарет и зажигалку, повидавшую лучшие времена. Натаниэль думает о том, чтобы купить ему новую, а затем ловит себя на мысли, почему он вообще думает об этом.       Их окутывает тишина, прерываемая щелчком зажигалки и запахом табака, когда Эндрю затягивается; тихим шепотом людей внизу и звуками машин далеко за пределами их вакуума. Эндрю сказал, что хочет поговорить, а терпение Натаниэля бесконечно к нему. Он будет годами ждать этого разговора, если Эндрю не может найти слов.       Это… странная мысль, Натаниэль признает. Вместе с Эндрю и для него он делает то, чего никогда бы не сделал ни для кого другого. Показывает шрамы и свежие раны, бродит по темным коридорам своих воспоминаний только для того, чтобы Эндрю смог лучше его понять. Не ради сделки, не ради защиты, а просто потому, что Эндрю заслуживает правды среди грязи, в которой погрязли Лисы. — Я никогда не спрашивал, почему ты убил Дрейка, — говорит Эндрю, и Натаниэль наконец понимает, почему он так долго молчал. Слова звучат как осколки стекла, словно они царапают горло Эндрю, когда он произносит их. — Я спрашиваю сейчас.       Натаниэль ничего не говорит сразу. Ему ответ кажется очевидным, но это, наверное, не так для Эндрю, раз он спрашивает. Натаниэль никогда не считал себя хорошим — его границы слишком острые, зубы всегда обнажены — но Эндрю заслуживает того, чтобы он проглотил всю желчь.       Поэтому он осматривает кампус и дает Эндрю время прийти в себя, еще раз затянуться и выдохнуть все эмоции, с которыми он борется. — Потому что он причинил тебе боль, — наконец говорит он, когда считает, что боль от вопроса утихла в Эндрю. — Потому что я знаю… знаю, — ему не нужно объяснять Эндрю, хотя он уже сделал это. Они похожи слишком сильно, потому что вселенная не была честна и справедлива к ним. Слова не всегда нужны, чтобы объяснить то, что настолько глубоко укоренилось в них; это изнурительно. — У меня был нож. Меня обучал Мясник. И тебе было больно. — Боль — это не новость, — говорит Эндрю, отказываясь от этой версии. Его голос звучит уверенно. — А для Мясника ты режешь недостаточно чисто.       Настала очередь Натаниэля молчать. Он еще не уверен, привык ли Эндрю к тому, что он хочет защитить его. Но если честность может передаваться между ними с легкостью предложенной сигареты и тяжестью слишком большого количества ножей, то Натаниэль думает, что это тоже возможно. Они могут поддерживать друг друга. Он не собирается останавливаться, даже если Эндрю попросит его об этом. Это не то, что можно остановить.       Эндрю садится, тушит сигарету и выбрасывает окурок через край. Он не сразу зажигает еще одну, но всё равно лезет в карманы. Их локти почти соприкасаются, ткань их толстовок находится на расстоянии менее дюйма. — Когда Рико сказал тебе вернуться в Эвермор, какая была первоначальная сделка? — он спрашивает об этом, не глядя на Натаниэля.       Значит, это не сделка; а если и так, то Натаниэль обменяет свою честность на что–то другое.       Он бы отдал любую правду за то, чтобы Эндрю всегда был рядом с ним. — Бартер, — говорит Натаниэль, не утруждаясь в подробностях, потому что он уже говорил об этом раньше. Это лишь подтверждение, а не признание. — Или угроза. Сначала он упомянул тебя, а затем Жана, — потому что Жан скучает по тебе. — Если бы я пошел, он не стал бы приставать к тебе, и я смог бы снова увидеть Жана. Я должен был отсутствовать лишь в то время, пока ты был в Истхейвене. Я должен был вернуться до твоего выхода. А если… если бы обещание было нарушено, я бы смог взять Жана с собой, — Натаниэль усмехается про себя. — Он никогда не собирался позволить мне уйти с Жаном. Я знал это еще до того, как он повесил трубку в Джексонвилле. Но… Я подумал, что стоит пойти просто для того, чтобы увидеть его снова. И отодвинуть мишень подальше от тебя, — он цокает и отводит взгляд. — Не то, чтобы это вообще сработало.       Если ему когда-нибудь удастся убить Рико, он желает, чтобы это произошло как можно скорее. Заслуженные страдания, разрушение его королевства и трона — всё это произойдет на корте. Но не его настоящая смерть…       Натаниэль просто хочет, чтобы он умер. Он слишком много страдал от рук Рико; Эндрю и Жан вынесли его гнев и перешли на другую сторону. Он думает, что затягивать с его смертью было бы более болезненно для Натаниэля, чем для Рико. Пуля была бы лучшим исходом. — Почему ты последовал за мной на зимнем банкете? — этот вопрос возникает сразу же вслед за предыдущим ответом. В этих словах чувствуется затаившееся дыхание, которого Натаниэль раньше никогда не слышал.       Он поворачивается, чтобы посмотреть на Эндрю: он выглядит запыхавшимся и разбитым, несмотря на то что его маска на месте, несмотря на то что его глаза все так же не подвижны. Его губы приоткрыты, брови нахмурены, Натаниэль чувствует напряжение в его плечах. — Потому что я заметил, — говорит Натаниэль, и в его голосе есть что-то теплое и мягкое, чего он не узнает. — Ты видел Дрейка? — его взгляд острый, слова твердые. — Нет, — говорит Натаниэль, покачивая головой. — Тебя.       Эндрю смотрит на него с таким явным недоумением, что мгновенно забывает, как говорить, слишком увлеченный таким изменением его лица, силой эмоций, пробивающихся сквозь стену, которую Эндрю выстроил, чтобы обезопасить себя. — Как ты застыл, отвлекся. Отдал мне Кевина, не оглядываясь. Как ты проталкивался сквозь толпу, будто тебе было все равно на чужие касания. Конечно, я последовал за тобой.       Эндрю прижимает руку ко рту, и Натаниэль послушно замолкает. Для них это не впервые. Дыхание Эндрю сбитое, он выглядит… обеспокоенным. — Ты должен был оказаться просто плохим сном, — говорит он, скользя рукой, смещая ладонь от губ Натаниэля к его челюсти. Его пальцы легкие, как касание пера, когда он касается свежего синяка. Эндрю проводит большим пальцем по нижней губе Натаниэля над шрамами, полученными в Эверморе. У Натаниэля перехватывает дыхание. — Когда это изменилось?       Натаниэль не должен отвечать, поэтому молчит. Он ждет, пытаясь успокоить своё кроличье сердце, пытаясь не дать адреналину разлиться по его венам. Он чувствует руку Эндрю на своей щеке и скуле, тщательно скрывающую следы мученичества Натаниэля. Прикосновение к его губе горячее, и Натаниэль приоткрывает губы, просто чтобы почувствовать движение большого пальца Эндрю.       Миньярд следит за движением взглядом, тяжело глядя на его губы. Он не выглядит голодным, не выглядит жадным. Желающим — подходящее слово, думает Натаниэль, и осознание бьет его в грудь, потому что он никогда не видел, чтобы Эндрю хотел чего-то так открыто. Что-то в его желудке кипит, как напряжение мышц, но лучше — от этого у него почти кружится голова. — Да или нет? — спрашивает Эндрю, смотря в глаза Натаниэля и в этот момент его зрачки достаточно широки, чтобы поглотить целиком. — Да.       Эндрю колеблется лишь секунду, а затем наклоняется вперёд и целует Натаниэля. Это не нежно, не трепетно. Это напряженно, почти до синяков; скрежет зубов и резкое дыхание, которое больше похоже на борьбу, чем на проявление привязанности.       В голове Натаниэля короткое замыкание, он ошеломлен и полностью сбит с толку ощущением и теплом губ Эндрю на своих собственных.       Эндрю целует его.       Эндрю целует его, и Натаниэль думает: «О, вот что за чувство это было». Невесомое, теплое, опустошающее и насыщенное.       Из него вырывается очень низкий и тихий звук, а затем он целует Эндрю в ответ.              Ему хочется прикоснуться, обнять, приблизиться к Эндрю и вдохнуть его, словно он утопающий, потому что такое ощущение, будто он действительно может дышать впервые за долгое время. Но он держит свои руки на коленях, закрывает глаза и сильнее прижимается губами, продолжая отвечать взаимностью. Это лучший поцелуй, который у него когда-либо был — единственный поцелуй, на который он соглашался. Именно так ощущается свободное падение.       Эндрю отстраняется, запыхавшись и слишком рано, но далеко не отходит. — Ты — невероятно плохая идея. — Ты не лучше, — возражает Натаниэль, наклоняясь вперед, чтобы поймать губы Эндрю. — Это все еще да? — Да.       И Эндрю целует его снова, на этот раз ведя рукой по челюсти Натаниэля, прежде чем обвить его шею, удерживая на месте. Мгновение спустя Натаниэль вздрагивает, когда Эндрю хватает его руку и кладет себе на плечо, а другую на затылок. — Только здесь, — шепчет он, прежде чем мазнуть языком по губам Натаниэля.       Он вздрагивает, выпуская из губ вздох. Его пальцы впиваются в плечо Эндрю, чтобы не упасть, потому что Натаниэль чувствует будто вот-вот развалится на части. Другая рука погружается в короткие волосы Эндрю.       Это рай. Единственное место на Земле, которое он никогда не захочет покидать. — Эндрю, — шепчет он между поцелуями. Миньярд, кажется, знает, что делает, поэтому Натаниэль не спешит брать инициативу на себя. — М? — за ресницами глаза Эндрю темны. Он выглядит так будто борется с желанием вернуть Натаниэля обратно к себе.       Натаниэль медленно моргает. Он все еще чувствует фантомное ощущение губ Эндрю и проводит языком по собственным губам. — Я действительно могу это получить? — дар, обещание, непоколебимое тепло, которое, кажется, никогда не исчезнет.       Эндрю не отвечает, но снова целует Натаниэля и запускает пальцы в его волосы, и это лучший ответ, который он мог дать.       Натаниэль сможет сохранить это. Теперь он может назвать то чувство, которое заживо съедало его с тех пор, как он сел на самолет, летящий в Эвермор. Он целует Эндрю до тех пор, пока у него не кончается воздух, а затем целует его снова.       И, возможно, в конце концов ему удастся быть рядом с Эндрю и смотреть сверху вниз на побежденного Рико, а табло с гордостью объявит Лисов национальными чемпионами.       Но на данный момент это не имеет значения.       У него будет дом, который встретит его теплой постелью и хором приветствий тех, кого он сможет назвать семьей.       Он жадно заполняет пустоту в своей груди — ту, в которой раньше прятались его тревоги, страхи и паника, та, которую Эндрю заставил исчезнуть своим терпением, уравновешенностью и защитой — собственной привязанностью, доверием и обещаниями.       Это хорошо. Это более, чем достаточно. — Эндрю, — он снова умоляет человека, который никогда не верил в Бога, и Эндрю целует его, пока он не замолкает.