Негаснущий свет любви

Она отчаянно бежала вперед по дремучему сосновому лесу, проваливаясь в бескрайних пушистых сугробах, чувствуя как порыв ветра швыряет в лицо ледяную крупу снега. До боли знакомый и родной ей силуэт в темном пальто и котелке все больше удалялся от нее, пока полностью не исчез, растворившись в седой вьюжной мгле. Дрожащими руками беспомощно тянулась она к нему, осязая лишь онемевшую пустоту, а по щекам текли горькие слезы. Внезапно картина сменялась: перед ее взором представало сырое мрачное помещение, в котором лежал измученный Яков с заросшим щетиной лицом, в потрепанной холщовой рубашке с запекшейся кровью, одной ладонью прикрывающий израненный бок. Он упорно порывался встать, хватаясь рукой за холодную каменную стену, но каждый раз бессильно падал с тихим стоном, в то время как кто-то невидимый злобно смеялся… — Яков! — с пронзительным вскриком Анна рывком села на постели, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Поднявшись с кровати она накинула на плечи тонкую пуховую шаль и подошла к окну, в изнеможении прижавшись лбом к заиндевевшему стеклу, на котором лютый мороз успел за ночь нарисовать свои причудливые узоры. Этот сон ей снился очень часто, изо дня в день повторяясь с пугающей явственностью. За окном неистово кружила метель, протяжно завывая в ночи свою унылую мелодию, укрывая небольшой провинциальный Затонск широким белым покрывалом. Маетное сердце билось испуганной птицей, готовое выпрыгнуть из груди, в висках немилосердно пульсировало и побелевшие губы беззвучно шептали в кромешную тьму: «Любимый мой, где же ты… Прошу, вернись, я не могу без тебя…»

***

Обильный январский снегопад, не затихавший уже который день, только под утро наконец прекратился и теперь лишь иногда одиноко спускавшиеся с небес снежинки падали на припорошенные дорожки и улицы, старательно расчищаемые сноровистыми дворниками. Веселье и суета рождественских праздников с костюмированными маскарадными балами, шумными ярмарками, колядками, народными гуляньями и катаньем с горок сменились вдруг баюкающей сонной тишиной и удивительным спокойствием. Город будто притаился, замер в томительном ожидании чего-то неведомого. В доме на улице Царицынской атмосфера не менялась уже очень долгое время: безмолвная скорбь и печаль стали его верными гостьями. Со дня исчезновения Якова прошел уже год — мучительный период безвестности, поисков, страданий, неведения и призрачной надежды, что с каждым днем меркла, угасала все больше и ее слабые лучи едва пробивались сквозь окутывающую беспросветную пелену. Монотонно и серо протекали дни и месяцы для Анны, ничем не отличающиеся друг от друга. Память услужливо подбрасывала девушке растравляющие душу воспоминания, незримой нитью проходящие между неоднозначным, но все же таким светлым для нее прошлым и безысходным нынешним. Их первая мимолетная встреча, когда барышня на колесиках едва не сбила с ног приезжего сыщика… Кулачная схватка Штольмана в амбарах, где она прильнула к нему в первом робком поцелуе, трепетном и совсем еще неумелом, впечатленная боем и уже в него безоглядно влюбленная… Запертая конюшня, в которой собиралась ее поджечь безумная Каролина фон Ромфель и спасительное вызволение, когда охваченная страхом она прижалась к Якову, касаясь мокрой от слез щекой его щеки… Теплое дыхание и руки, согревающие ее озябшие ладошки на крыльце дома Бенциановой… Откровенная и ничем не скрываемая ревность после ее ночного визита к убитому инженеру Буссе, их ссора и хлесткая пощечина, будто обжегшая его… Обещание непременно найти Элис, которое он ей дал, держа плачущую в своих объятиях, поглаживая худенькую спину и утешая, признаваясь, что она — самая лучшая часть этой Вселенной… Их волнующий разговор в том кафе о роковых женщинах после расследования дела беглого каторжника Кулагина, когда он перебирал в своей руке ее пальчики и нежно целовал их, а она просто терялась в его любящем взгляде… Спасение от адептов Люцифера и одержимого магистра… Приютивший их гостиничный номер, дав короткую передышку от бесконечной погони и подавляющего страха. Скупое время, неизбежно отсчитывающее оставшиеся часы до рассвета и неотвратимой разлуки… Волшебная ночь единения, полная любви и безграничной принадлежности друг другу. Его губы смело опускающиеся все ниже, невнятный хриплый шепот, горячие прикосновения сильных, но таких нежных рук, сбившееся жаркое дыхание, будоражащие тягуче-медленные движения, становящиеся все более напористыми, подводя ее к краю и отзывающиеся пронзительным до дрожи, никогда еще неизведанным чувством, которому она слепо повиновалась, льнула к единственному своему мужчине, тесно к нему прижимаясь, обнимая широкие плечи и спину, касаясь губами влажных вихров, сплетаясь телами. И наступившее в последний момент наивысшее блаженство и ликующее счастье, обрушившееся на нее как яркая вспышка. А затем — пробудивший ранним утром ночной кошмар и холодная постель… После жестокого обмана духа Разумовского, представшего перед ней в облике Якова, она целую неделю пролежала в беспамятстве и лихорадке. Родители, напуганные состоянием дочери, спешно вызвали доктора Милца. Жар удалось сбить лишь на пятый день: сознание вернулось, принеся ей совсем не облегчение, а непреходящую раздирающую боль. Напрасно семья думала, что сердечные раны затянутся. Боль не унималась, да и могла ли перестать надрываться измученная душа? Полгода Анна не оставляла попыток хоть что-либо узнать: наведывалась в полицейское управление, пыталась вызывать духов, искала еще одной встречи с филером Штольмана, передавшим ей ту злополучную папку, а когда в Затонск вернулся встревоженный дядя — уговорила его поехать в Петербург. В столице они пробыли несколько месяцев и Петр Иванович делал все возможное, пытаясь привлечь свои связи и знакомства, но тщетно — письма, прошения, запросы остались без ответа. В начале июня Анне удалось попасть на прием к полковнику Варфоломееву, однако тот лишил девушку последнего проблеска веры. Разведя руками и опустив глаза, удрученный начальник еще раз ей поведал, что о судьбе Якова Платоновича ему ничего неизвестно. С того дня она как будто завернулась в плотный кокон холодной отчужденности и безучастности. Похудевшая, бледная, с поникшим взглядом, еще недавно задорная и жизнерадостная Анна стала лишь безликой тенью самой себя, оболочкой. Мария Тимофеевна очень старалась как могла отвлечь дочь, занять хоть чем-то: походы к модистке, длительные прогулки, визиты в гости, но Анна каждый раз мягко отказывалась, оставаясь равнодушна ко всему. Она понимала как много страдания приносит родным, но притворяться не получалось, да и был ли смысл? Смысл она потеряла еще после той декабрьской ночи. В одиночестве она часто блуждала по городу, где почти каждое место было неразрывно связано с Яковом. И все чудилось ей, что вот сейчас он появится из-за поворота, будто и не случилось ничего, будто и не было этих горьких месяцев разлуки. Улыбнется ей и глянет так, что внутри все перевернется от избытка переполнявших чувств, возьмет ее руку в свою, неосознанно поглаживая пальцы. «Матушка богородица, пожалуйста, помоги ему, не дай погибнуть… Очень тебя прошу, смилостивись и убереги…» — горячо шептала она в своей собственной, творимой душой молитве. Пусть он отчитывает ее, укоряет, выговаривает ей за излишнюю доверчивость и неосмотрительность, но только пусть будет, пожалуйста.

***

Единственным спасением для Анны стало предложение доктора Милца поступить на курсы, открывавшиеся летом в Затонске при больнице для подготовки медицинских сестер. Это произошло в августе месяце, когда Анна невольно оказалась свидетельницей приступа астмы у девочки, случившегося прямо на улице. Не растерявшись, она смогла ей оказать помощь, благо была осведомлена как нужно правильно дышать в таком случае. А после помогла несчастному ребенку добраться и до лечебницы, поскольку выяснилось, что в последнее время приступы удушья стали очень частыми и нужен осмотр врача. Именно тогда Александр Францевич, поблагодарив Анну, несмело высказал такую мысль. Он видел ее состояние и понимал, что девушке нужно получить утешение хоть в чем-то, иначе исход будет плачевный. На его удивление, она сразу согласилась: в уходе за больными и помощи доктору она обрела подобие некоего хрупкого душевного равновесия, со всем прилежанием и неутомимым рвением взявшись за учебу и практику в Затонской больнице. Мария Тимофеевна была огорошена таким решением дочери, но возмущение не принесло результата: Анну поддержал Виктор Иванович, а после обстоятельно поговорил и с женой. — Маша, ну ты же видишь ее состояние. Аннушке нужно чем-то отвлечься, занять себя. Она ведь просто чахнет, — пытался убедить супругу Виктор Иванович. — Я понимаю, что все это довольно неожиданно, но ты ведь знаешь, что она у нас добрая душа и всегда стремилась помочь людям. — Витенька, ну какая же из нее сиделка в больнице? Наша Анечка, дочь известного адвоката Миронова, будет делать перевязки и выносить утки? — Мария Тимофеевна всхлипнула, судорожными глотками отпивая валерьянку. — Конечно, я на все согласна ради ее спокойствия и благополучия, но это просто в голове не укладывается. Что скажут люди? — Да мне уже давно наплевать на то, что они скажут! — не выдержал он, резко отбросив в сторону читаемый документ. — Усердиями Ребушинского и его пакостной газетенки о нашей дочери и так судачили полгода. Слава богу, хоть сейчас все немного поуспокоилось, — Виктор Иванович поморщился от боли в груди, припоминая свою последнюю «беседу» с нахальным щелкопером, в ходе которой недвусмысленно дал тому понять свое мнение о его творениях. — Если эта деятельность хоть на малость вернет Анну к жизни, как мы можем противиться ее желанию? Это жестоко, Маша, в конце концов. Я не вижу ничего постыдного в ее стремлении учиться медицине. Оно благородно и заслуживает только уважения. И вот уже почти как полгода Анна неустанно посвящала свою жизнь медицинскому делу, несколько раз в неделю помогая при этом в больнице Затонска в качестве практикантки, старательно изучая основы рецептуры, фармакологии, латыни и сестринского ухода. Недавно она успешно сдала промежуточные экзамены и летом должна была завершить обучение. Сегодня днем она задумчиво шла из больницы, медленно ступая по заметенной снегом дороге, попросив возницу высадить ее за версту от своей улицы. Возвращаться домой не хотелось и она как могла оттягивала этот момент: стоило оказаться наедине со своими мыслями, как становилось просто невыносимо. Невидящим взглядом Анна скользила по изредка встречавшимся ей тепло укутанным и зябко поеживающимся от шального мороза прохожим, бегающей гомонящей ребятне, отдаленно проезжающей повозке с впряженной в нее усталой лошадью и таким же заспанным кучером, вьющемуся сизому дымку из чугунной трубы флигеля близкой хлебопекарни. Завтра у нее был выходной день, правда Анну это совсем не радовало. Она собиралась прийти в больницу и вечером, оставшись на ночь на дежурство, однако доктор Милц категорически заявил, что ей нужен отдых и решительно отправил домой. — Голубушка моя, я уже много раз говорил и повторю, что бесконечно ценю ваш труд и самоотверженность. Но и о себе тоже подумать надо, так ведь нельзя, — Александр Францевич был непреклонен, но по-отечески заботлив. — Предыдущие недели выдались на редкость тяжелыми, особенно если вспомнить ту историю с массовым отравлением в трактире Захарова. Эти дни у нас все более-менее спокойно, к тому же помощников мне сейчас хватает. Потому, ступайте-ка вы домой и восстанавливайте силы.

***

Дом встретил ее давящей тишиной. Отец на несколько дней был в отъезде, уехав в Вышний Волочёк по вопросам службы, матери тоже не было, она собиралась навестить свою давнюю знакомую, насколько Анна припоминала. Скинув шубку и палантин, она увидела как на пороге вдруг замялась сконфуженная и отчего-то слегка напуганная Марфа. Женщина уже третий месяц работала в их доме, помогая на кухне старенькой Прасковье. — Барышня, уж простите вы меня, садовую голову, — покраснела она вдруг, — вот запамятовала я, честное слово. Первый раз такое со мной приключилось. — Что случилось? — взволнованно спросила Анна. — О чем ты? — Письмо вам велено было передать, лично в руки, еще вчера. Вы были в больнице, а тут мальчонка прибежал, я как раз молочника провожала. Сказал что послание у него для Анны Мироновой. Ну я и взяла, положила на комод в гостиной, думала как вернетесь — сразу отдам. А намедни матушка ваша срочно позвала, нужно было на рынок отправиться, начали обговаривать список покупок да остальное из головы вылетело. Вы уж простите меня, растяпу этакую, — сокрушалась кухарка, комкая свой передник. — Ох, ну как же так, а вдруг там что-то важное было… — печально и в то же время как-то отстраненно вздохнула Анна, поскольку немногое сейчас было способно вывести ее из состояния безразличия и апатии. Сердиться на Марфу не хотелось и не получалось, женщина была добродушной, хозяйственной, с работой справлялась отлично, к тому же очень тепло относилась к семье Мироновых. Не было в ней надменности, фальши или заискивания. — И где сейчас письмо? — Я как вспомнила про него, попросила горничную отнести вам в комнату, на стол положить. — Спасибо, Ма́рфушка. Ладно, не переживай, все в порядке. Поднимаясь по лестнице, Анна размышляла от кого же может быть ей письмо: никаких вестей она не ждала. Зайдя в комнату, сразу увидела на столе белый конверт с сургучной печатью, надписанный пугающе знакомым почерком и сердце зашлось в смутном предчувствии. Дрожащей рукой она разорвала его и стала читать адресованные ей строчки.