Негаснущий свет любви

Пыхтящий поезд набирал скорость, выпуская густые белые клубы пара в безоблачное синее небо, оставляя позади холодный бесприютный Петербург. За окном вагона порой мелькали заснеженные раскидистые ели, искрящиеся своими верхушками и мохнатыми лапами под солнечными лучами — день стоял морозный и ясный. Но на душе у чиновника по особым поручениям, коллежского советника Якова Штольмана было отнюдь не столь радостно и безмятежно. С затаенной тревогой он ожидал своего возвращения в город, подаривший ему судьбоносную встречу и полтора года возможности быть рядом с самой дорогой его сердцу девушкой. Захочет ли она его увидеть, простит ли ему ту боль и страдания, на которые он ее обрек? Яков не мог открыть Анне суровую правду своего исчезновения, будучи связан по долгу службы обещанием о неразглашении. Рискованное поручение, борьба со справедливостью и разоблачение шпионской сети обернулись для него самого ложным обвинением в содействию интересам Британской империи и заключением под стражу. Поведать ей он мог лишь о том, что предшествовало этому: ночной визит филера с вестями, выбивающими почву из-под ног; обмен с ним одеждой с намерением обмануть на время врага и увести по ложному следу; лихорадочные метания в попытке собрать из разрозненного потока мыслей цельную картину; подброшенная под дверь записка несколькими часами спустя, написанная от имени Нежинской и выманившая его из номера; нападение со спины Лассаля и его подручного, когда он уже подходил к ее двери, остро кольнувшее под бок стальное лезвие ножа, оглушающий удар по голове и темнота, а дальше — вереница коварных хитросплетений, умело и хладнокровно выстроенная ловушка, безжалостно устраняющая неугодных. Целый год Штольман провел в казематах Петропавловской крепости в неведении о своей дальнейшей судьбе, с бессмысленными, изматывающими допросами и тягостным ощущением гнетущей обреченности. Именно столько длилось предварительное дознание следственной комиссии, возглавляемой жандармским полковником Деминым, жестким и циничным человеком, который однако не имел никаких прямых доказательств его вины и тем рьянее пытался их отыскать. Каждый день проведенный в безмолвии одиночной камеры казался вечностью. Мертвую тишину лишь изредка нарушали скрадываемые шаги сапог проходящего по коридору смотрителя и отдаленно слышимый колокольный перезвон — утопающий в пасмурном свинцовом небе золотой шпиль Петропавловского собора он каждый раз провожал взглядом при недолгих прогулках во внутреннем дворе. Из маленького оконца, вырезанного наверху под потолком и забранного ржавой металлической решеткой, проникала узкая полоска дневного света, выхватывая из темноты кирпичные стены с обвалившейся местами штукатуркой и наглухо привинченную к полу железную кровать с грубой войлочной подстилкой. Неизвестность и бессилие давили во много крат больше чем ожидание: он знал насколько беспощадна и неумолима бывает машина государственной власти, готовая переломить в своих жерновах всех, кто для нее слишком опасен. И лишь облик любимой, неизменно преследующий его во сне и наяву, не давал сломаться под тяжким гнетом. Только ради нее, ради возможности еще хоть раз увидеть и прижать к груди стоило продолжать бороться и мужественно выносить обрушившиеся удары судьбы. Штольман задумчиво помешивал в латунном подстаканнике дымящийся черный чай, принесенный услужливым проводником, вспоминая события минувшей недели. В то серое и ничем не примечательное январское утро тяжелая дубовая дверь его каморки с грохотом цепей распахнулась и затравленно поглядывающий по обеим сторонам унтер-офицер в молчании повел его к коменданту, поставившему в известность, что сегодня поутру им был получен «Указ об освобождении из-под ареста Штольмана Я.П.» После его сопроводили в тюремную баню, где позволили привести себя в порядок и вернули личные вещи, сопроводив на выход в присутствии двух выделенных жандармов, которые отвезли Штольмана на Фурштатскую улицу. Генерал-лейтенант Петрашевский, седовласый мужчина с холодно-равнодушным и слегка надменным выражением лица, смерил его испытующим взглядом из-под нахмуренных кустистых бровей и закурил папиросу. — Ну что же, все обвинения с Вас сняты, Яков Платонович. Могу поздравить, с сегодняшнего дня Вы свободны, — медленно проговорил он, угрюмо поджимая губы и захлопнув толстую коричневую папку, протянул ему бумагу. — Вот постановление, прошу ознакомиться. Уж не обессудьте, слишком много было против Вас в этой… хм… неприятной истории. Хочу правда заверить, что никаких препятствий касательно восстановления Вас в должности не будет. Возможно понадобится немного обождать, это к сожалению не в моем ведомстве, все будет зависеть от решения начальника департамента Петербургской полиции. Но я наслышан, как за Вас хлопотал полковник Варфоломеев. Так что уверен, сможете с чистой совестью вернуться в скором времени к исполнению служебных полномочий. Никто не захочет терять такого ценного и опытного сыщика. Разговор с Варфоломеевым состоялся на следующий день. Именно его титаническими усилиями Яков все-таки смог выбраться из чудовищной паутины заговора и клеветы. На протяжении года полковник и Охранное отделение отчаянно бились о глухие стены непреклонности своих коллег из Жандармского корпуса, которые давно лелеяли злобу и жажду мести на начальство конкурирующего ведомства. Грязные шпионские интриги, всколыхнувшие былую вражду, обнаружили не одного крота и доносчика со стороны, затронув интересы и репутацию высших должностных лиц. Остальные же, в число коих попал и сам Штольман, поневоле оказались лишь пешками, которыми изворотливый игрок был готов пожертвовать в любую минуту ради благополучного исхода своей партии. — Значит, все-таки покидаете Петербург, Яков Платонович? Что же, не в моих силах Вас убеждать, вижу что это окончательное решение. Хотя в столице были бы очень рады продолжить с Вами сотрудничать. — Спасибо за понимание, Петр Алексеевич, — Штольман в очередной раз неосознанно поправил свой левый манжет, что делал всегда в моменты волнения, — но я возвращаюсь в Тверскую губернию, в Затонск. У меня есть на это свои, сугубо личные причины… — он на секунду замолчал, чувствуя на себе пристальный взгляд начальника. — Понимаю, — на лице Варфоломеева впервые дрогнула легкая улыбка, — и даже кажется знаю имя Вашей причины. Анна Викторовна Миронова, не так ли? Увидев растерянность и изумление Якова, он спешно продолжил: — Я ведь приезжал в Затонск еще в том декабре, Яков Платонович, как только получил переданное послание от Вашего филера. Тогда и сам еще не ведал толком, что с Вами случилось, лишь смутно догадывался. И встречался с Вашей барышней, — полковник встал из-за стола и прошелся по кабинету. О том, что стараниями Увакова Анна оказалась в полицейском участке в качестве чуть ли не обвиняемой и своем предложении ей послужить безопасности Императорской семьи, он предусмотрительно умолчал. — Признаюсь, она произвела на меня огромное впечатление… Удивительная девушка. Храбрая и отчаянная. Такая сильная духом и упертая, я уже тогда понимал, что ее просто так ничему не сломить. Но это была не последняя наша встреча: летом она приезжала в Петербург со своим дядей на Ваши поиски и мы с ней виделись еще раз. Увы, я ей не мог сообщить ничего обнадеживающего, как Вы наверное догадываетесь. И был вынужден солгать, что не имею ни малейшего о Вас известия… — он досадно передернул плечами, обратив наконец свой взор на подавленного Штольмана. — Мне было глубоко жаль ее, поверьте, но иначе я поступить не мог. Штольман молча слушал, на его казалось бы бесстрастном лице сейчас было нелегко прочитать какую-либо эмоцию. Внутри же у него кипел целый вулкан чувств и тугая сдавливающая пружина, немного ослабившая свою силу, снова сжала в тиски, не давая вдохнуть. Все так же не произнеся ни слова он закусил кулак, уставившись в одну точку. Его любимая девочка, во что он ее втянул? — Яков Платонович, — полковник деликатно кашлянул, прервав его размышления, — могу предположить какие мысли гложут Вас в этот момент и то что я сейчас скажу, воспринимайте не как слова начальника, а как обычного человека: это не Ваша вина и не терзайтесь тем, что уже не исправить.

***

Мерный перестук колес отдавался в его сознании заветным именем. Анна… Аня… Анечка… Его добрый ангел-хранитель, счастье и отрада, единственный смысл. И по сей день Яков не мог бы с безоговорочной уверенностью ответить самому себе, в какой момент симпатия и очарование милой барышней на колесиках, ее непосредственностью, искренностью, отвагой и добросердечием переросли в глубокое, сильное чувство. Зарождаясь в душе, совершенно неосязаемое и туманное, оно все больше разгоралось, будто слабый огонь, которому иной раз достаточно лишь легкого дуновения ветра, чтобы вспыхнуть в полную силу. Разные женщины встречались в жизни Штольмана, пылкие и сумасбродные, гордые и неприступные, кроткие и мягкие, хотя и не так много как ему приписывала молва: дамским угодником и беспечным повесой он никогда не был. Но ни с одной из них у него не возникало желания связать свою жизнь навеки. Это были страсть, влечение, преходящий интерес, мимолетная вспышка, привязанность, но не больше. Встреча с Анной подарила ему то, что казалось бы уже никогда не появится в его привычном укладе жизни. Неугомонная барышня ворвалась в нее головокружительным вихрем на своем велосипеде тем далеким августовским днем, словно разделив пополам на до и после, постепенно заполняя собой все его помыслы. До остались волчья работа ищейки с постоянным хождением по грани в миллиметре от вечно подстерегающей его опасности и тоскливо-постылое одиночество, периодически скрашиваемое короткими, непродолжительными романами и карточной игрой. После были его глупая дуэль с князем Разумовским и ссылка в провинциальный городок, волей провидения даровавшая ему чудные мгновения, неразделимо связанные с его Анной. Он и сейчас ее видел перед собой. Растерянная, с распахнутыми в удивлении глазами и съехавшей набок соломенной шляпке, когда она едва не столкнулась с ним на своем затейливом двухколесном агрегате… Перепуганная и всхлипывающая, какой они с Виктором Ивановичем нашли ее в склепе после похищения Филином… Озорная и исполненная нескрываемой радости, когда он ответил ей, что та женщина осталась в прошлом, а в ее взгляде сначала отразилось робкое недоверие и потом уже открытое ликование… Храбрая пташка, отчаянно раскинувшая руки перед ним, не давая пройти на мучные склады, в безотчетном стремлении защитить… Взволнованная и озадаченная, прибегающая в полицейское управление, принося очередные важные сведения от духа и заставляя его, материалиста и закоренелого скептика, поначалу лишь иронично поднимать бровь и усмехаться… Смущенная и трогательная если они случайно (а может и нет) касались друг друга или он вдруг завладевал ее пальчиками… Женственная и невероятно пленительная в своем строгом темном платье и бархотке на шее, когда выяснилось о ее посещении в гостинице убитого инженера Буссе, пробудив у него мучительную ревность и страх, что ее беззащитностью и неискушенностью мог воспользоваться этот негодяй… Замутненный болью отсутствующий взгляд, когда она лежала в полузабытьи, отравленная куафером, а его сердце готово было разорваться в тот страшный вечер… Сердитая и негодующая после того как ему пришлось запереть ее в своем кабинете, толкающая его кулачком в грудь с раскрасневшимися от возмущения щеками, в то время когда его затапливала невыразимая словами нежность и рука так и тянулась поправить дразнивший упрямый локон, выбившийся из прически… Когда же он впервые осознал, что любит по-настоящему и никого нет ее дороже для него? Необыкновенно чистой и светлой для такого жестокого, враждебного мира, с его зачастую мрачными и неприглядными сторонами. Казалось, внутренний голос все подсказывал с самого начала, но лишь время позволило пробудиться тому, что было далеко упрятано в глубине сердца. Как же долго он противился своим чувствам, отталкивал ее, пытался убедить себя, что не достоин этой чудесной, особенной девушки, а потому не имеет права ей открыться. Но все воздвигаемые хрупкие преграды в одночасье рушились, стоило увидеть сияющие васильковые глаза, с безграничным доверием и теплом взиравшие на него. И от тонул в этих голубых омутах без единого шанса на спасение.

***

Неимоверным усилием воли он удержался от желания тотчас по прибытии днем в город отправиться к Мироновым. Сейчас, когда он был так близко, каждая минута виделась ему роковым промедлением. Но пытаясь внять рассудку Яков осознавал, что родители Анны его вполне могут и на порог не пустить для объяснений и это пожалуй будет еще самым безобидным, чего стоит ожидать от готового постоять за честь дочери дочь Виктора Ивановича и вспыльчивой Марии Тимофеевны, которая всегда была подчеркнуто холодна и язвительна с ним, выказывая свое явное недовольство его присутствием в жизни Анны. Несколько раз он переписывал письмо, комкал и бросал листы, зачеркивал строчки и начинал заново, пытаясь отразить на бумаге все то, что терзало душу. Больше всего пугало если послание каким-то образом не дойдет до Анны. Передавая письмо мальчишке-посыльному, он строго наказал ему вручить его лично барышне Мироновой, а если вдруг не получится — непременно дать ему об этом знать, высыпав на ладонь мальчишки пару монеток для вящей убедительности своей просьбы. Паренек удивленно присвистнул и заверив его, что все выполнит, быстро умчался. Яков напряженно вздохнул: первый шаг был сделан. Что ждет его впереди?