Негаснущий свет любви

Наконец рыдания прекратились, сменившись приглушенными всхлипами. Словно натянутая до предела струна внутри нее оборвалась и Анна обмякла вдруг в его руках, отогреваясь в родных объятиях. Немного успокоившись, она подняла на Штольмана покрасневшие глаза: — Я только сегодня получила твое письмо. Мне его не передали вчера, я ничего не знала. Боже, как я испугалась если ты подумаешь, что я отказалась прийти. — У тебя были все причины на это. Я бы понял, если бы ты не захотела увидеть меня, — промолвил он, касаясь губами напряженного виска. — Нет, нет… Ну что ты такое говоришь! Я ведь ждала тебя, все это время ждала. И жила только этой надеждой. — Прости меня, Анечка. Я очень виноват перед тобой. Как же я тебя измучил… — Неправда, — она решительно помотала головой. — Ты не виноват, я знаю. Ты бы не исчез оставив меня в неизвестности, если бы не вмешались некие обстоятельства. Я ведь понимаю, что в ту ночь произошло что-то ужасное. Штольман молчал, не выпуская ее ладони из своей и прижавшись губами к пальцам. — Если бы я мог тебе все рассказать, — огорченно вздохнул он, обращаясь то ли к ней, то ли к самому себе. — Это ведь непосредственно связано с отцом Элис и той папкой, которую ты мне оставил? — Да… И к сожалению все далеко не так просто. Та история обернулась чудовищной ловушкой для меня. — Я понимала, что все намного запутаннее, чем мне изначально казалось. Убитый полковник Лоуренс, зашифрованные стихи, которые он диктовал дочери, тот странный удушающий туман, что я видела летом в лесу. И уже после документы из оставленной тобой папки с непонятными формулами, чертежами. Я ее открывала лишь один раз, думала вдруг смогу найти хоть крошечную подсказку к тому что произошло, но не смогла сама ни в чем разобраться, — она говорила все это в испуге и смятении, невольно сжимая его запястья. Внезапно словно некая мысль осенила Анну и она побледнела. — Яков, а этот химик-англичанин Браун, он… он сделал какое-то страшное открытие? Господи, но при чем здесь ты? Неужели они тебя в чем-то обвинили? Мне не раз снился сон, где ты в какой-то темнице… — Анечка, я не вправе с тобой поделиться. Это государственная тайна и я обязан хранить молчание, — Штольман взглянул на нее внимательно, проведя большим пальцем по виску осторожно убрал назад упавшую на лицо прядь волос. Сглотнув подступивший к горлу ком, он накрыл ее руку своей и продолжил: — Но есть то, в чем я готов тебе прямо сейчас признаться искренне и безоговорочно… Я очень тебя люблю и знай, что та наша ночь была для меня высшим счастьем. Я боялся тебе открыться, не смел показать свои чувства. Все пытался как мог уберечь, защитить, оградить от опасности. А поскольку сам уже оказался в этой чертовой западне, понимал, что не имею права и тебя поставить под удар. Какой же я был идиот… Хотел для тебя счастья и покоя, заставляя при этом так страдать из-за меня. — Не упрекай себя, прошу, — Анна ласково дотронулась рукой до его щеки. — Я видела твои терзания и все понимала, я готова была ждать сколько потребуется. И ведь дождалась, — она грустно улыбнулась, а по щекам опять заструились влажные дорожки, — дождалась, чтобы потерять тебя на целый год… Сердце опять разрывалось на части от боли за нее. Яков взял ее лицо в свои ладони, нежно сцеловывая капли слез. — Я бы никогда не покинул тебя в ту ночь. Меня выманили из номера. Подбросили письмо от имени Нежинской, в котором она сообщала, что должна мне поведать нечто важное. Я не заподозрил подвоха и вышел в коридор. Уже подходя к её номеру, получил вдруг сзади тяжелый удар, потом еще один. Я попытался было увернуться, но не успел ничего больше сделать, их было двое. Меня сильно оглушили и ранили в бок. — Господи… — она ахнула, прижимаясь к Штольману еще сильнее. Он успокаивающе погладил ее по спине. — Когда я проснулась, в коридоре и у двери оказались следы крови. Полиция с Антоном Андреевичем уже были на месте, но что я могла им поведать? А Нина Аркадьевна сказала, что ты был у нее ночью и вы виделись. У ее двери ведь тоже нашли кровь. — Это неправда, Аня. Я и не собирался к ней заходить, пошел только потому, что получил ту записку. Она писала в ней, что узнала что-то важное в отношении Брауна и должна об этом меня непременно предупредить. Но я даже не успел войти в ее комнату. Нина Аркадьевна солгала, чтобы как-то объяснить наличие пятен крови и увести от себя подозрения. Полагаю, письмо она писала не по своей воле. — Ее заставили угрозой? — Думаю, что да. Но в любом случае это мы уже вряд ли узнаем. — Тебе известно где она сейчас? — Полковник Варфоломеев сообщил мне, что госпоже Нежинской был вынесен высший приговор. Но вскоре его сменили каторгой в Сибирь на 20 лет по отдельному прошению на имя государя. Видимо какие-то покровители свыше поспособствовали. Лассаль же исчез бесследно. — А Элис, что с ней? — Она вернулась на родину при содействии Британского посла. Больше мне ничего о ней неизвестно. — Яков, она была в том доме на Столярной. Искала что-то и все пыталась убедить меня, что ты сам ей рассказал об этом тайном месте. — Нет, о нем больше никто не знал. Любопытно… Я подозревал, что Элис ведет двойную игру, но это были лишь домыслы и предположения. — Все тогда будто перевернулось для меня. Я не знала кому и чему верить. Кто друг, а кто недоброжелатель? А потом стало еще хуже. Пытаясь вызвать духов я обнаружила, что ко мне теперь больше никто не приходит. Мой дар покинул меня и вместе с ним я потеряла ту единственную нить. Сколько же я тебя искала… Мы ведь ездили с дядей и в столицу, но все безуспешно. Мне довелось даже встретиться с Варфоломеевым, но ему ничего о тебе не было известно. — Он просто не мог тебе ничего поведать, Аня. — Да-да, сейчас я понимаю… — Все страшное уже позади, моя родная. Я теперь всегда буду с тобой, что бы ни случилось. — Я люблю тебя, — еле слышно прошелестело в ответ. Его рука невесомо провела по щеке, поправила за ухо непослушный завиток. Притянув ее к себе, Штольман осторожно коснулся уголка рта, будто не осознавая вполне реальности происходящего сейчас. И когда она порывисто вздохнула, откликаясь на ласку, потерял уже всякий контроль: жадно приник к манящим губам, зацеловывая и упиваясь ею. Слишком долго он был вдалеке от нее, чтобы устоять перед этим зовом.

***

Вынимаемые одна за другой шпильки падали на пол и пальцы его нещадно путали волны рассыпавшихся волос. Горячие губы нежно прихватывали маленькую мочку, скользили по ее шее, ощущая гулкое биение пульсирующей жилки, прослеживали линию выступающих ключиц и спускались ниже, оставляя влажные следы поцелуев. Половина упрямых крючков шерстяного синего платья была безжалостно сорвана, открывая легкую кружевную ткань под ним. Та же участь постигла и теснивший грудь корсет, воспринимаемый в этот момент как жесткая, тугая броня. Ладони Штольмана блуждали по ее телу, повторяя плавные изгибы и обжигая волнующими прикосновениями. С уст девушки сорвался очередной слабый стон. Она трепетала в его руках, с жаром возвращая все ласки. Тонкие пальчики зарывались в его кудри на затылке, пробирались под воротник рубашки и торопясь расстегивали пуговицы, обнажая треугольник груди, прикасаясь к разгоряченной коже. Голова Анны кружилась от их томительной близости, все плыло перед глазами, воздуха стало отчаянно не хватать. Отдавшись всецело его настойчивым рукам и губам, она даже не сразу обнаружила, что оказалась уже в одной сорочке. И в тот момент когда его руки уже потянулись было к поясу брюк, Яков вдруг замер и опомнившись, резко мотнул головой словно прогоняя наваждение. — Аня, милая, прости… Я не должен… Здесь… Сейчас… Это не правильно… — шептал он в ее макушку, пытаясь выровнять дыхание и обрести способность ясно мыслить. Анна подняла на него глаза, еще подернутые туманной поволокой. — О чем ты? — непонимающе спросила она срывающимся голосом. — Я… Я не могу поступить так по отношению к тебе. Это бесчестно и недостойно с моей стороны. Ты заслуживаешь самого лучшего и я не хочу, чтобы о тебе лишний раз говорили злые языки. Сначала я должен объясниться с твоими родителями, чтобы они знали о моих намерениях и… Закончить он не успел, девичья ладонь легла на губы, не давая продолжить. — Ну что ты такое говоришь! Мне наплевать на всех сплетников и блюстителей приличий. Разве ты не мой муж еще после той ночи? Пусть толкуют о чем хотят, они ведь совсем ничего не знают о нас с тобой… Не знают правды. — Анечка, ты не представляешь как мне тяжело сдерживать себя в эту минуту. Но я не должен поступать безрассудно, — севшим голосом проговорил он, отвлекаясь на мягкие пушистые завитки, что щекотали подбородок. Штольман понимал, что воля опять покидает его. — Ах вот как! — возмущенно воскликнула она, вырываясь из его объятий и вскакивая на ноги. — Не должен… А что ты должен, Яков? Ждать благословения моих родителей? А если они вдруг воспротивятся, тогда ты покоришься их решению? — слезы опять навернулись на глаза и она отошла к окну, бессильно сжав кулаки. Он подошел сзади, осторожно дотронувшись до ее локтя и разворачивая к себе: — Я ни за что не отступлюсь, Аня. Ты для меня все, слышишь? — Тогда не отпускай меня сейчас... Я не могу больше без тебя, не могу... — в отчаянии прошептала Анна. — Неужели ты не понимаешь что для меня не имеют значения всякие условности? Свой выбор я сделала еще в том декабре… Штольман в молчании смотрел на нее, такую желанную и до боли родную, чувствуя как перехватывает дыхание и стук крови набатом отдается в висках. Заплаканные голубые глаза взирали на него с укором и невысказанной мольбой. Черт, что же он делает? Он ведь сам опять ее сейчас отталкивает, повторяя ошибку, за которую так себя винил. Нет, не будет она больше плакать и никогда он ее не отпустит. Теряя напрочь оставшуюся долю выдержки, Яков накрыл ее дрожащие, припухшие губы своими, ощущая солоноватый привкус слез. Она порывисто обняла его, сминая рубашку и отвечая на поцелуй со всем нерастраченным пылом и чувственностью. Подхватив на руки девушку и забыв обо всем, Штольман в одно мгновение преодолел расстояние до спальни, опуская ее на постель, непрестанно целуя и освобождая от сорочки, воздушным облаком слетевшей на пол. Сознание Анны покачнулось и уступило накатившей горячей волне. Остался лишь он, сводящий ее с ума обволакивающей нежностью и безудержной страстью, заставляя плавиться в ненасытных руках, выгибаться дугой, исступленно шептать его имя, хватаясь за плечи и оплетая ногами, сливаясь в единое целое. Уснула она только под утро.

***

Темнота уже давно негласно вступила в свои права, мигая тысячами звезд, украсивших дивной россыпью бархатный небесный свод. Бледное сияние парившей луны окутывало пространство вокруг и ее мерцающие отсветы заглядывали в окно, пробегали по стенам и вскоре терялись в зыбком полумраке комнаты, вырисовывая лишь неясные очертания двух силуэтов. Утомленная и расслабленная, она лежала в кольце его рук, уткнувшись в выемку на шее Штольмана. До рассвета оставалась пара часов, но сон все не желал идти к Якову: прижавшись губами к ее виску, он боялся хоть на миг выпустить Анну из объятий, а мысли его путались, хаотично переплетаясь между собой. Казалось, что стоит только прикрыть глаза и все просто исчезнет, улетучится, рассеется как призрачная дымка, возвращая его в сырые, мрачные застенки казематов с оглушающей, давящей тишиной. И лишь теплое размеренное дыхание любимой женщины да шелковистые локоны, разметавшиеся по подушке, давали убедиться в подлинности настоящего. В комнате становилось заметно прохладнее к утру и Штольман осторожно приподнялся, укрывая ее потеплее. Почувствовав что он вдруг отстранился, Анна испуганно вжалась в него, пробормотав сквозь сон: «Нет, только не уходи, пожалуйста…» — Спи, родная, я с тобой, — тихо прошептал он, укладывая ее рядом и целуя в затылок. Бережно закутал в одеяло и снова прижал к себе, обнимая со спины. Внезапно набежавшая тень тревоги на ее лице сменилась кротким, умиротворенным счастьем и она свернулась клубочком, подложив под щеку ладонь Якова. Теперь ей ничего уже не будет страшно.