Негаснущий свет любви

Дорогая и любимая моя Анна! Возможно Вы и не захотите читать мое письмо, но я все же тешу себя робкой надеждой. Поверьте, за год нашей разлуки не было ни дня и ни минуты, когда бы я не думал о Вас и не мечтал о нашей встрече. Я бесконечно виноват перед Вами и в полной мере осознаю, как сильно ранил тогда, оставив одну в ту ночь. Понимаю, что мне нет и не может быть никакого оправдания за ту боль, которую я Вам причинил. Поверьте, что будь моя воля я никогда бы не покинул Вас тогда. Мое столь длительное отсутствие было вынужденным и от меня независящим. Самое прискорбное, что у меня не было ни единой возможности дать о себе знать. О большем, к сожалению, я не могу поведать Вам в письме. И потому единственное о чем я могу просить — позвольте увидеть Вас и попытаться объяснить то, что будет в моих силах. Я буду ждать Вас завтра все утро в парке у ротонды. Я люблю Вас.

Яков Штольман

Слова расплывались перед глазами, но Анна все перечитывала и перечитывала письмо, пытаясь осмыслить написанное. Этот почерк она не могла бы перепутать ни с каким другим: короткое послание Штольмана, которое ей передал Франт вместе с папкой тем зимним днем, она бережно хранила в томике романа английской писательницы Джейн Остен вместе с засушенным цветком сальвии, в разводах чернил от ее слез. Сколько же раз она его вынимала, проводила кончиками пальцев по написанным буквам, прижимала к груди то единственное и подлинное, что у нее осталось от любимого сыщика. Отложив лист бумаги, девушка обессиленно опустилась в кресло и закрыла лицо ладонями, наконец дав волю едва сдерживаемым слезам. Мысли в голове путались, всю ее охватила дрожь. Живой… Родной мой… Он вернулся… Спасибо, господи. Спасибо, что уберег его… Внезапно пришедшая догадка пронзила: письмо от Якова она ведь получила с опозданием, а это означает… Боже, получается он ведь ждал ее сегодня утром! И подумал, что она не захотела прийти. Что же делать? А если он приехал только лишь затем, чтобы с ней встретиться и его сейчас уже нет в городе? Нет, нет, судьба не может быть так к ней жестока! Нужно его срочно найти, увидеть, убедиться, что это письмо — не дивный сон и не видение. Иначе она просто сойдет с ума. Все еще пребывая в смятении и ажитации, Анна сбежала по лестнице вниз, направляясь на кухню. — Марфа, кто именно принес тебе для меня письмо? Какой мальчишка? — она пыталась придать голосу спокойствие, но выступившая влага на глазах и бледность не могли скрыть волнение. — Так ведь сынишка дворника Емели, что давеча из Кимр к нам в город подался. А вот как звать мальчонку не знаю, — посетовала кухарка, вытирая руки от муки. — Вы уж не серчайте на меня за забывчивость, дочурка моя хворает сильно и все о ней только думаю. — Спасибо, не переживай, я понимаю. А что с девочкой? — как ни была сейчас далеко в мыслях Анна, остаться равнодушной к чужой беде она никак не могла. — Падучая у ней, — грустно и как-то обреченно ответила женщина, — а недавно стало совсем худо… — Ох, мне очень жаль… Нужно обязательно показать ее врачу, это серьезный недуг. Но облегчить состояние можно, сейчас есть много действенных средств, микстуры. Только не откладывай, девочке нужен медицинский осмотр. Я поговорю с мамой, попрошу чтобы тебе дали выходной и обязательно предупрежу доктора, Александра Францевича. — Спасибо вам, барышня, за участие, — лицо женщины просветлело. — Дай бог вам здоровья и счастья. — Ну что ты, главное чтобы дочка твоя поправилась. Мне нужно будет сейчас уйти, а если вдруг маменька скоро вернется, скажи ей пожалуйста что меня вызвали в больницу пораньше прийти, — попросила ее Анна, торопливо проходя мимо женщины в коридор. — Ужель стряслось что-то? — обеспокоенно спросила Марфа. — Ведь темнеть начинает. — Нет, просто мне очень нужно кое-кого проведать, — наспех повязав шаль на голову и взяв свою муфту, она выбежала на улицу. — Ох, бедняжка, никакого покоя ей нет, — причитала Марфа. — Наверное к кому-то на помощь опять помчалась. Сама худенькая такая, бледненькая, осунувшаяся. А ведь говорила вчера, что эту ночь опять проведет в больнице… Хоть бы отдохнула немного, деточка. Совсем себя не жалеет, — покачав головой, она вернулась к замешанному для пирога тесту. У дома Анна столкнулась с истопником Савелием, что служил у Мироновых, проворно выкладывающим дубовые поленья дров из нагруженной подводы. — Барышня, про вас тут спрашивали давеча, — окликнул было ее он, но пролетевшая мимо девушка его и не услышала.

***

Сын дворника Федька отыскался довольно легко. Делая ему в прошлом месяце перевязку, когда мальчишка случайно напоролся на огромный гвоздь в заборе, Анна ненароком узнала, что они с ребятней любят собираться в Кузнечном переулке. Туда она сразу же и отправилась поймав пролетку, хотя расстояние было достаточно значительное. Шустрый рыжий постреленок с усыпанным веснушками лицом быстро выдал ей всю информацию. — Господин один дал мне энто письмо. Видать что в гостинице живет, в нумерах, — шмыгая носом, поведал он. — В какой гостинице? — Дык в той, что неподалеку отсюдова. Забыл название. Как же ее… Та, что на Волховке. Он из нее выходил. — А как… как он выглядел? — голос Анны дрогнул. — Кто его знает. Ну кажись, сурьезный такой, высокий, в пальто черном. Глядит так цепко, пристально. Может, полицейский или еще какой-то из важных. Но вот глаза как у собаки побитой, несчастные. Услышанное словно резануло ножом. — Он тебе еще что-то говорил? — Сказал, барышне лично письмо отдать, — виновато понурил голову мальчишка. — Я так и хотел, честно, но мне повстречалась у вас тетка, и такая разлюбезная вся из себя, обещалась непременно отдать вам. Ну я и ушел, какая разница, если она все равно передаст. Поручение я же выполнил, письмо донес, мне еще батьке надо было опосля помочь. А она ведь передала вам его, правда? — Правда… — эхом отозвалась Анна. К чему уже было возмущаться и отчитывать паренька. Сделанного не воротишь и не исправишь. Но изменить настоящее она могла. Поблагодарив мальчика, она окликнула подъезжающего извозчика и запрыгнув в пролетку, уверенно произнесла: «Волховская, к гостинице». Ждать и медлить она не могла. Гнедая лошадка еле-еле тащилась по снегу, понукаемая лихим свистом рассерженного на ее нерасторопность возницы. Ожидание постепенно становилось непереносимым, а дороге слово и не было конца. Когда они подъехали к гостинице, на улицах уже совсем стемнело. Мягкие сумерки, до сей поры плавно опускающиеся на город, быстро сменились густой непроглядной тьмой и лишь несколько фонарей разгоняли ее своим слабым молочным светом. Анна сошла с пролетки и на секунду задумалась. Она ведь даже не знала, в каком он номере остановился. А вдруг Федька что-то не так понял или напутал? Сомнения разом вернулись, но она тут же решительно их отбросила. Не мог он ошибиться, Яков в этой гостинице, она чувствует. А про номер видно придется спросить у портье и ей безразлично, что он подумает. Войдя в тускло освещенный коридор, Анна обнаружила, что привратник на своем месте отсутствует. Заполняемой книги учета постояльцев на столе тоже не оказалось. Она растерялась: как же быть? Вдруг ее словно озарило. Анна стремительно прошла мимо стойки и стала подниматься на второй этаж. Неведомое чутье вело ее по лестнице и она безропотно ему повиновалась, потому что ясно понимала в какой номер ей следует идти. Слишком многое было связано с той комнатой. Очутившись наконец перед нужной ей дверью с обозначенной цифрой, Анна замешкалась на миг. Все вокруг было словно как в тумане и происходящее сейчас казалось лишь мороком, обманчивой иллюзией. Оставалось только постучать в дверь, но что ее ожидало за ней? Она оказалась незаперта и взявшись за ручку, Анна не раздумывая шагнула в комнату будто в пропасть. Он стоял к ней спиной, вглядываясь в темноту за окном, погруженный в раздумья. Услышав позади шорох, Штольман вздрогнул и обернулся. Она застыла на пороге в немом изумлении: вот он перед ней — настоящий, близкий, родной… Неужели это не сон? Совсем не изменился, только какой же измученный. Все мысли пронеслись за долю мгновения, ноги подкосились и Анна пошатнувшись неминуемо бы упала, если бы не сильные и надежные руки того, кто бросился к ней и подхватил, заключая в дарующие тепло и покой объятия. Она припала к его груди, не в силах вымолвить и слова от нахлынувшего потока чувств. — Анечка, родная… — донеслось до ее слуха. — Яков, любимый… — пролепетала она и беспомощно расплакалась. Слезы облегчения и радости текли по щекам, заливая его рубашку, а дрожащие прохладные пальцы очерчивали знакомые контуры бровей и скул. Она судорожно гладила его, целуя такое уставшее лицо, всматривалась в каждую черту любимого профиля, словно боялась что нечто могло ускользнуть из ее памяти, а Яков покрывал бесконечными поцелуями лоб, виски, любимые глаза, мокрые щеки, желанные уста. Шаль под его руками медленно сползла на пол и зарывшись в ее макушку он вдыхал слабо уловимый ландышевый запах, касаясь губами выбившихся из прически шелковистых прядей волос, крепко прижимая к себе девушку. В отдалении комнаты напольные часы пробили восемь раз, но поглощенные друг другом они и не обратили на это внимание. — Ты живой, — проговорила наконец она, сдавленно всхлипывая. — Я знала, я верила, что мы будем вместе… — Шшш… Не плачь, моя хорошая, прошу тебя, — казалось, Яков не мог еще поверить, что она здесь. Это было слишком прекрасно, чтобы оказаться правдой. — Все страшное позади, Анечка, я рядом и никогда тебя больше не покину. Обещаю. Но Анна не переставала плакать, уткнувшись лицом ему в грудь. Слезы душили ее, давая выплеснуться глубоко поселившейся боли и отчаянию. Осторожно пересев с ней на диван, Штольман продолжал держать ее в своих объятиях, утешал, шептал что-то ласковое на ухо, тихо баюкал. Сколько они так просидели он не знал, время для обоих словно остановилось.