Mr. Brightside

Тебя здесь больше нет, не будет боле,

пора и мне из этих мест в дорогу.        Забвенья нет. И нет тоски и боли, тебя здесь больше нет — и слава Богу.

Бродский, Стрельнинская элегия

Ты полуосознанно усмехаешься. Ты не знаешь, что чувствовать. Дыра в груди такая, будто гранату бросали в тебя. И — поразительно спокойно. Ты пытаешься вспомнить, остались ли в рюкзаке сигареты — и понимаешь, что сам рюкзак оставил в машине. Ты возвращаешься. Тебе уже все равно, что будет дальше. Не полностью, конечно, — но до приятного похуизма. Так, как не было давно. Так, как теперь должно быть еще долгое время. Пора привыкать. Ты даже перестаешь следить за дыханием — никаких три на пять, это вдруг становится ненужным. Голова пустая — ни песен, ни счета, ни воспоминаний. Только серый асфальт под ногами и ветер в лицо, когда выходишь на улицу. Машину приходится поискать — ты смотришь по сторонам, петляя между разноцветными бамперами, крыльями, капотами, перебираешь в кармане толстовки ключи — и находишь ее, берешь свой рюкзак с заднего сидения и забираешь оттуда же пакет с одеждой Арсения. Самолеты взлетают. Люди с чемоданами проходят мимо. Ты достаешь из внутреннего кармана деньги (Арс научил на каждое задание ходить с наличкой), ловишь такси, говоришь рандомный адрес, из тех самых, что выучил уже давным-давно, чтобы соврать Вячеславу об очередной встрече с Кругом. В такси, на заднем сидении, ты облокачиваешься на руку, из-под полуприкрытых век смотря в окно. Глаза не фокусируются ни на чем, кроме нескольких полицейских машин на обочине возле леса. Ты фыркаешь. Ты закрываешь глаза совсем. Высаживают возле облезлого непримечательного дома, во дворах. Ты помнишь: пять минут вдоль дороги — и будут гаражи, чуть дальше — старый мост и торчащие из земли железки, острые прутья, монтировки, все ржавое и грустное на фоне пожухлой травы. Таксист дерет дохуя, ты расплачиваешься с безразличием. С таким же безразличием сжимаешь ручки пакета с одеждой и ненужными уже паспортами. Ноги вязнут в размокшей земле. Морщишься, переступая через лужу. Солнце, как назло, светит ярко-весело, медленно-медленно начиная закатываться за горизонт. Еще не вечер, только последний вдох дня. Подростки за гаражами смотрят на тебя подозрительно. Ты косишься на них лишь однажды, заприметив бонг в руках у одного из — и криво усмехаешься, снова смотря себе под ноги. Маленькая дорожка вытоптана хрен знает кем — потому что по мосту тому практически не ходят, он выглядит ржавым и ненадежным, речушка внизу почти обмелела, и берег там крутой, опасный. Ты смотришь вниз. Думаешь, где бы найти подходящее место, чтобы развести костер. Место приходится делать самому: натащить несколько кирпичей, валяющихся здесь повсюду, два длинных куска шифера, пару более-менее сухих веток, которые ты потом заменяешь на найденный кусок картонной коробки, единственный не слишком сырой — из всего смастерить ограду, закинуть внутрь картон и помучиться несколько секунд с зажигалкой. Когда пламя лениво занимается, ты выдыхаешь с облегчением. Картон палится быстро, и ты достаешь первый паспорт, почти полностью сунув его в огонь, сгорает — за считанные секунды. Второй ты палишь медленно, начав с края. Ветки все-таки суешь, распаливая. Костерок слабый, ты думаешь, что нужно было хотя бы купить литр бензина или розжиг и сделать все по-другому, но куда уже дергаться. Огонь приятно греет руки и лицо. Одежду Арсения ты кладешь в костер осторожно, немного сбоку, чтобы не затушить. Штаны горят более-менее, куртка же совсем плавится, чуть не тухнет, слабо тлея и обугливаясь — лениво, будто пламя вот-вот исчезнет. Ты поджигаешь его куртку с другой стороны, жжешь очередной паспорт и кладешь его сверху. Огонь снова разгорается, но по-прежнему слабовато. Тихо потрескивают ветки. Еще один паспорт опускается в костер — с этого ты уже вырываешь по странице, но все равно не смотришь ни на имя, ни на фотографию. Ты не хочешь знать, чей шанс спастись только что спалил. Там же, в пакете с одеждой, находишь и Сережин нож, спизженный когда-то Арсением, и в первые пару секунд действительно думаешь забрать его себе — а потом все-таки выбрасываешь в речушку. Вода булькает, расплывается кругами — мошкара собирается ближе к вечеру, летает около берега, и спустя какое-то время водная гладь такая же спокойная. Огонь снова норовит догореть. Ты вздыхаешь, подкидывая оставшиеся палки, вытряхиваешь из пакета все паспорта и загружаешь их разом. Весело вспыхивает пламя, лижут вечерний воздух бойкие языки. Сигаретный огонек на их фоне кажется совсем ничтожным. Ты затягиваешься, снова и снова, до фильтра, фильтр — в огонь, закрыть глаза, достать новую сигарету и опять закурить. Вдохнуть и выдохнуть. Ну и денек сегодня. Пережить бы его — и, может быть, завтра будет лучше. Ты стоишь на похоронах куска собственной жизни и пытаешься ни о чем не жалеть. Получается — хреново. Если честно — не получается вообще. После третьей сигареты жажда начинает драть горло с удвоенной силой. Ты уходишь, так и не досмотрев, как догорят последние куски ткани. Ты уходишь — а какая-то часть тебя остается там, у костра. Все пустое. Все неважное. И грязь под ногами, и громкие подростки, и сладковатый запах травы, когда проходишь мимо них — и назойливый таксист, который довозит тебя до ближайшего магазина, где тебе продают литр чистой негазированной, которую ты выпиваешь чуть ли не залпом — все механическое, бездушное. И машина Вячеслава возле твоего дома. Ты знал, что так будет. Ты не собирался сопротивляться. Справедливости ради, они не хватают тебя во дворе: дожидаются, пока ты зайдешь в подъезд и окружают уже там. Ты говоришь: — Все в порядке, ребят. Ты говоришь: — Та я без оружия, спокойней. Губы против воли растягиваются в усмешке, когда тебя дергают за локоть, в спину, прижимают к стене — чужие руки хлопают по твоим, по торсу, бедрам, ногам, забирают рюкзак, надевают наручники. Ты думаешь, что последнее уже слишком. С другой стороны, наручники ты пробовал только с Арсом, и там они были из первого секс-шопа, слабенькие, игрушечные. Здесь же вот как — по-настоящему. На самом деле, страшно — пиздец. До подкашивающихся ног и заикания, если вдруг что-то спросят. Вячеслав медленно спускается по лестнице, и его шаги громкие, силуэт подсвечен слабыми лампами, а вид все такой же — невозмутимый и властный. — У нас разрешение на обыск твоей квартиры, — спокойно говорит он, и ты пожимаешь плечами, насколько это позволяют заломанные руки. — Да пожалуйста. Ключи в рюкзаке, первое отделение, которое поменьше. Дверь только не ломайте, мне хозяин не простит. Вячеслав достает ключи, и брелок неуместно-весело бряцает в этой гнетущей тишине. Он переводит взгляд на тебя и морщится, будто смотрит на бомжа возле любимого ресторана. — Да не держите его, — бросает, как-то небрежно махнув в твою сторону рукой. Тебя отпускают. Браслеты с запястий, конечно, не снимают, но уже полегче. Ведут в квартиру, чуть придерживая за локоть. Дальше — все как в тумане, если абстрагироваться и наблюдать за обыском со стороны, будто происходит не с тобой. Квартиру перерывают вверх дном. Выбрасывают шмотки из шкафа, конфискуют компьютер, ноутбук, достают из комода пистолеты — и тогда Вячеслав смотрит на тебя, встав напротив. Он ниже и стоит так близко, что ты чувствуешь его дыхание на собственной шее. — Твои? — он указывает на разложенные на кровати стволы — Глоки, Беретта, Макаров. — Арса. Голос не слушается, и ты ничтожно сипишь, закашлявшись. Вячеслав хмурится, сглатывает, и волна кадыка проходит под шрамом на его шее. Ты не смотришь ему в глаза. День кажется бесконечным — об этом ты думаешь, сидя в переговорной. На самом деле, обычная комната допросов, холодная и обшарпанная, с искусственным светом и невыметенной из углов пылью. Вячеслав не может поверить, что ты не знаешь, где Арсений с Димой. Ты говоришь, что вы с Арсением расстались на выходе из леса, Арс тормознул попутку — и все. Нет, не в сторону аэропорта. Просто из города. Куда дальше — неизвестно. Ты смеешься, когда он спрашивает, почему ты не уехал вместе с ним. Ты пожимаешь плечами, когда Вячеслав интересуется, почему тебя не пристрелили сразу же, как ты обо всем им рассказал. Ты повторяешь: нет, не знаю. Ты усмехаешься: может, они вообще еще в стране. Не просвещали как-то. Вячеслав раздраженно хлопает ладонью по столу, но твои заторможенные реакции никак на этот жест не откликаются. Ты даже не вздрагиваешь, устало склоняя голову к правому плечу. — Мне искать адвоката? — спрашиваешь насмешливо. Вячеслав передергивает плечами так, будто этот вопрос вообще не должен был возникнуть в твоей голове. — Зачем? Я же сказал: ты в безопасности, если сотрудничаешь. И ты сотрудничал. Более или менее. У тебя даже нет сил спорить. Ногу зашили несколько часов назад, и сейчас она чешется по-страшному, а повязка опять норовит сползти. Это — единственное, что отвлекает тебя от того, чтобы закрыть глаза. — Просто вывел Арсения из леса… — задумчиво повторяет Вячеслав. — Это соучастие. Хотя можно вписать и по принуждению, все равно примерно так же и будем целый арсенал у тебя в квартире оправдывать… И все-таки, еще раз, Антон. Чем больше информации ты даешь — тем лучше обеспечиваешь себе подушку безопасности в случае чего. Хотя бы направление. Какой город? Может, упоминали о какой-то базе, о схроне где-то, знакомые, подельники, родственники, что угодно. Они вообще в стране хоть или собирались уехать? Куда? Не СНГ же? Европа? — Не знаю. — Черт, — выплевывает сквозь зубы. — Мы цепляли населенный пункт рядом, были уверены, что вы туда рванете. — Дима запретил, кстати. — На квартиру к Позову не успели, он уехал раньше. Супруга в декрете, старшего ребенка в саду сегодня не было. Как сквозь землю… Получается, главаря-то их мы не хлопнули. — Какого главаря?.. Диму что ли? Он молчит, потирая двумя пальцами подбородок. Ты качаешь головой, поправляя челку. Наручники уже сняли, а запястья до сих пор болят. — Да не главный он, десять раз говорил, — ты закатываешь глаза. — Координатор только. Нет главного, ну. — Ладно, — он тоже устало трет лицо. Синяки под глазами у него жуткие, кожа бледная, короткая стрижка немного растрепана. У него тоже сегодня тяжелый денек. — Еще остальные товарищи остались, их допрашивать. Ты вскидываешься. — Остальные в порядке? Вячеслав коротко улыбается, и в его улыбке нет ни грамма превосходства, лишь какое-то спокойное понимающее безразличие. — Более-менее, — медленно отвечает он. — Парочку подстрелили, но не критично, Сергею, которого вы бросили, больше всего досталось, но сейчас состояние стабильное… Остальные — в порядке. Ну, насколько можно быть в порядке, когда ближайшие пятнадцать лет готовишься смотреть на небо через решетку. Он не говорит это с насмешкой — лишь констатирует факт, и как бы тебя не раздражала сама формулировка фразы — в ней совсем нет самодовольства. Может быть, у него не осталось сил даже радоваться собственной победе. Некоторые победы достигаются при таких высоких потерях — что порой лучше проиграть. Не уметь в таких случаях проигрывать — порок еще худший, чем неудача. — Много ваших положили? — Очень, — тихо отвечает Вячеслав. — С родственниками уже связались. Ты не извиняешься вслух — но твой вздох заменяет любые слова вообще. Раскаяние в опущенных плечах. Сгорбленная спина как олицетворение сегодняшнего дня. И безмолвное «мне жаль» мечется от одной обшарпанной стены к другой. Вячеслав протягивает тебе бутылку воды, и допрос заканчивается. Конечно, только один из. Ты мотаешь в участок с постоянной периодичностью, тебя допрашивают другие люди, и там никто с тобой не церемонится. Слова о том, что ты пойдешь соучастником, ты слышишь чуть ли не чаще, чем собственное имя. Дни превращаются в водоворот. Мутно-серые, с канализационным душком, с сыростью на плечах и каким-то затянувшимся ощущением кошмара. Вязкие пальцы хватают тебя в подворотне и ложатся на горло, стоит только зайти в подъезд. Желание сбежать преследует даже чаще бессонницы. Дома у тебя неразобранный беспорядок после обыска, и это спустя месяц. Одежда Арсения смешана с твоей. Ты не глядя тащишь из кома перепутанной ткани толстовку и пытаешься угадать, чья. Вещи Арса тебе коротковаты — и ты избавляешься от них медленно и нехотя, по одной выбрасывая в мусорный бак. Вместе с огнестрелом из квартиры забрали и всю наличку, и ты берешься за плевые заказы, как только возвращают компьютер — и время начинает течь немного быстрей. Однажды даже пробуешь снотворное — но на следующий день игнорируешь все будильники и опаздываешь в участок, еле проснувшись по пути. Жуткая штука. Реальность уплывает сквозь пальцы, и ты растворяешься в ощущении абсолютной потерянности. Ты не знаешь, что делать дальше. Не знаешь даже, что будет через несколько часов. С тобой пробует связаться Стас, но ты скидываешь звонок и после этого сразу же заносишь его контакт в черный список. Ты уже давно на него не злишься, но из этого никак не следует, что ты можешь его видеть. Ты решаешь: если перечеркивать жизнь — так полностью, от души, чтоб из прошлого у тебя остался только диплом программиста. Думаешь даже сменить квартиру, но руки никак не доходят. Тем более владелец по-прежнему не повышает цену, а у тебя с недавнего времени опять туго с деньгами. Ты повторяешь себе, что нужно куда-то устроиться. В какую-нибудь компанию, с нормированным рабочим графиком и начальником, который будет заебывать тебя сверхурочными и заданиями не по трудовому, и ты сможешь влиться в нормальную человеческую жизнь, набираясь сил. Тебе нужна стабильность. Однообразие. Если станет совсем невмоготу — ну прыгнешь с веревкой, хули. Вечерами ты смотришь в потолок. Бессонница начинается внезапно и все никак не может пройти. Ты не думаешь, не анализируешь: лишь прогоняешь в голове своей картинки из прошлого, где умирают люди, и те, кто с тобой, безразлично проходят мимо, и ты, поддавшись, идешь за ними вслед. Когда ты не окружен Кругом — весь ужас убийства накатывает огромной волной. И оторванные взрывом конечности — и это мерзкое, червем копошащееся в голове знание: человек ведь не умер сразу, может быть, не умер вообще, просто валяется покалеченный в ожидании или помощи, или смерти. Сломанные носы, выбитые зубы, огнестрел. Чаще всего — огнестрел. Ты знаешь, как звучит выстрел с глушителем и без. Ты знаешь сладковатый запах жженого тела. Ты знаешь, что труп нужно разделывать не сразу же, а через пару часов, чтобы кровь успела свернуться. Ты знаешь, сколько патронов в пистолете Макарова. Знаешь, куда стрелять. И с этими знаниями тебе нужно как-то возвращаться к нормальной жизни. Допросы продолжаются, тебя ебут за то, что не сказал про офис. Вячеслав снова встречается с тобой, беседу он ведет вместе с угловатым мужичком лет за сорок, немного нервном в движениях и совсем безэмоциональном в лице. У тебя спрашивают, почему ты не рассказал про офис, а ты лепечешь о том, что боялся, как бы не стать им ненужным слишком быстро. У тебя спрашивают, что еще ты знаешь. Ты молчишь о том, что знаешь, как бить людей, чтобы не осталось синяков. Знаешь про виды пыток, и некоторые из них абсолютно безболезенны, они нацелены на выматывание, когда человек находится в подвешенном состоянии, неспособный различить реальность от плода воображения: всего-то сон урывками, резкие подъемы, громкая музыка, постоянное напряжение, интервальный голод, сексуальное давление, отсутствие постоянных лиц, рывки, угрозы — набор «сознайся или сдохни» собственно персоной. И ты тоже это знаешь. Ты считаешь, что с тобой еще неплохо обходятся. Игру в плохого-хорошего полицейского ты благополучно игнорируешь. Предложения хорошей работы игнорируешь тоже (ты не дебил, понимаешь, что они не всерьез), потом идет совсем уже грязь: тебе обещают, что пойманным ребятам скостят срок на пару лет, если ты скажешь, где Арсений с Дмитрием. Ты улыбаешься, и тебе кажется, что твой рот в крови. Ты качаешь головой, и Вячеслав резко отворачивается. Ты правда не знаешь, где они. Ты обезопасил их, не спрашивая, они обезопасили себя, не сказав. Все просто. Один раз все-таки ловишь Вячеслава в коридоре, почти было потянувшись, чтобы схватить его за локоть — но он резко оборачивается, и на секунду в его глазах мелькает что-то такое страшное и злое — пока не приходит узнавание. Лицо сглаживается, чуть дрогнувшие губы все-таки не пропускают улыбку. — А, это вы, Антон. — Хотел спросить… — ты отступаешь на полшага, но взгляд от его лица не отводишь даже через силу, — как вы на них вышли? Это же не из-за того, что я рассказал, тот заказ раньше был. Он наклоняет голову набок и сводит брови. Вертикальная морщина превращается в большую складку — ты снова не можешь смотреть ему только в глаза. — Мы… иногда содействуем владельцу этого бизнеса, — он пожимает плечами. — А теперь он посодействовал нам. Ты усмехаешься сквозь сжатые зубы. Смотришь в стену, и мимо проходят люди, и однообразная картинка прерывается чьими-то плечами. Чувствуешь себя, как обманутый ребенок. Они не за справедливость, а за устранение неугодных. — Когда мы брали самую первую точку… Там же люди были. — А, это, — Вячеслав трет бороду, — ну так. Он снова пожимает плечами и слегка улыбается — а потом уходит, не попрощавшись, и его мерный шаг отбивается подошвой от пола — ты разжимаешь зубы, но челюсть продолжает сводить от напряжения. Возвращаясь домой, ты снова смотришь в потолок. Ты перестаешь листать сводку новостей, потому что нет сил читать про какие-либо убийства. Ты не хочешь думать о бытовухе, потому что ты знаешь, как ее скрыть. Как избавиться от тела жены, которую пьяный мудак до смерти избил кулаками. Ты знаешь, как сделать так, чтобы остаться безнаказанным. Конечно, все подозрения падут на него (подозрения всегда падают на ближайших родственников), но за неимением доказательств отпустят и извинятся за неудобство, приправив соболезнованиями. Ты знаешь много вещей, которых не применить в обычной жизни. Даже если полиция работает грязно, ты знаешь, как сработать еще грязней. Вместо этого ты переустанавливаешь Виндоус на дому и разбираешь ноутбук, на который пролили кофе. Материнка пестрит разводами и липнет к пальцам, ты находишь странное оцепеняющее расслабление в том, когда по буковке собираешь заново клавиатуру. Ты возишься с железом, хотя профиль и не твой. Ты пишешь простенький сайт по заказу, и ровно на четыре дня это отнимает буквально всё твое время. Ты почти чувствуешь себя хорошо, найдя минимальный оплот стабильности. Новости игнорируешь по-прежнему. День тянется за днем, заказы прибавляются, вещей Арсения у тебя в квартире практически не остается, как и оставленного силовиками бардака — все перетекает в застывшее хрупкое состояние равновесия, и ты дышать боишься, чтобы его не нарушить. Не отступает только бессонница, и когда на допросы вызывать тебя перестают совсем — ты все-таки пробуешь снотворное. Из минусов — башка будто чугунная, ты никакой, из плюсов — тебя мало что ебет на самом деле. Действительность окрашивается туманной дымкой, ты спишь по двенадцать часов и все равно чувствуешь легкую усталость. Работать становится сложнее, но все еще возможно, тем более, когда ты не делаешь ничего труднее того, что сравнилось бы по сложности со взломом странички в мессенджере. Когда тебя вызывают в участок в следующий раз — думаешь, что это чистая формальность, но твои ощущения наебывают, потому что тебя садят перед камерой и задают кучу вопросов, говорят, что в целях твоей безопасности изменят голос и скроют лицо, выступать напрямую в суде ты не будешь — и много чего еще. Из комнаты с камерой ты выходишь абсолютно выжатым, и в коридоре Вячеслав протягивает тебе бутылку воды. — Скоро их? — спрашиваешь только после трех глотков и внутренней убежденности, что голос не задрожит. — Через три дня. — Всех вместе судить будут? — Не в одной клетке, — он пожимает плечами. — Сергей Матвиенко вообще спецназовец бывший, знал? Ты неуверенно киваешь, припоминая что-то, что в четкую картину так и не складывается. Может быть, и не знал. Какая уже разница. — Повскрывалось много дел, где они участвовали, ну и плюс всё, что ты с ними за год находил, — продолжает Вячеслав, идя с тобой по коридору. — Но ребята молчком до последнего были, молодцы. Ты спрашиваешь, делая еще один глоток: — Пытали? Вячеслав смотрит на тебя в упор и немного морщится. — Ну что мы, совсем изверги, что ли? — он качает головой. — Не обсуждайте чужие методы, Антон Андреевич. Ты фыркаешь — и уходишь, коротко попрощавшись. Руки вы не жмете. Бутылка воды до сих пор у тебя в руках. Освобождения ты не чувствуешь. Ничего не чувствуешь на самом деле ни сейчас, выйдя из участка, ни на исходе третьего дня. Новости специально не читаешь, хотя и не уверен, что о них бы написали. В горле поселяется ощущение тошноты — постоянное, оно не дает нормально поесть и голодать не дает тоже. Ты таскаешься по квартире с чашками холодной воды, пьешь ее медленными глотками и никак не можешь придумать, что тебе делать. Все застывает, как в смоле. Липнет к пальцам и перекрывает кислород. Ты выбрасываешь очередную вещь Арса из своего дома. В один из вечеров, когда становится совсем невмоготу, все-таки решаешь найти работу. Нормальную. Заебистую. Такую, чтоб уставать и не думать. Находишь — достаточно быстро, правда, придумываешь всякие отговорки, когда на собеседовании спрашивают, почему так долго нигде не был официально трудоустроен — ты лепечешь что-то про фриланс и сам себе не веришь. Когда получаешь первые задания на работе — не веришь тоже, потому что они муторные и глупые, а ты на ничтожную долю секунды позволил себе представить, как снова взламываешь компьютеры больших дядь с большими кошельками — и затрепетало что-то под кадыком на пару мгновений, пока не сглотнул это чувство вместе со своими бессмысленными ожиданиями. Ни у кого не получается взять всё. Ты не бог. Ты не всесилен. Тебе тоже приходится делать выбор, и та твоя часть, которая в бешеном азарте облизывает клыки и просится на волю — заперта подальше, потому что к той самой воле ты не готов. Там клыками надо работать, а не только их показывать. Там ответственность за укус и расчет собственных сил ценою в жизнь. И это — не для тебя. Ты пытаешься снова завести друзей — и даже не терпишь неудачи. Общаться с людьми получается на удивление легко — намного легче, чем угрожать им пистолетом. Легко говорить о простых вещах и шутить по-черному тоже легко. Свободно шататься по барам, забегать в клубы и неумело качаться на танцполе — по-прежнему легко. Жизнь вдруг кажется такой простой, что почти бессмысленна. Чуть не зайдя за грань, ты гонишь эту мысль как можно скорей. Замечаешь, что когда музыка часа четыре долбит тебе по голове, спится лучше. Ты приходишь под утро вымотанный, падаешь на кровать и засыпаешь, не выпив снотворного. Еще через месяц бессонница отступает совсем. Семичасовой сон стабильно каждую ночь — кайф. Проебываешься только однажды, когда минут десять утром ищешь красную толстовку с белыми шнурками, прикольную такую, теплую — и вспоминаешь, что она арсовская — а значит, уже давно выброшена в мусорный бак. Черт. Черт. Полчаса слабости ты себе позволяешь — сердечник бьется гулко и дробно, как-то совсем нестройно, пока глазами дырявишь стену напротив. Не то чтобы накатывает — просто до сих пор больновато. И когда думаешь об Арсе — внутри тяжело так, неприятно, ворочается медленно-медленно, липнет чернотой, как незастывший битум. Но слабость проходит — новая толстовка находится до обидного быстро. Стабильность ты находишь. Хрупкую пока что, несозревшую — ты, если честно, боишься дышать на свои распланированные будни, чтобы не похерить это равновесие спонтанным отдыхом. Когда сухая дрочка надоедает до тошноты, выбираешься таки в гей-клуб и сваливаешь оттуда буквально через полчаса, так ни с кем и не познакомившись. Оголенные тела, упругие задницы и округленные губы с жарким дыханием не впечатляют — настроение не то. Ищешь себе кого-то на сайте знакомств, ходишь на свидания и прямо посреди них — сваливаешь в уборную, чтобы проржаться. Потому что в анкете ты спецом указывал, что ищешь надолго, а не потрахаться на один раз, и когда высокоэрудированный собеседник, которому нужны отношения, но совсем не нужна мозговая ебля, рассуждает о беспечности гей-сообщества и мировом валютном рынке, а потом начинает расспрашивать тебя о себе — ты не знаешь, что рассказать. Потому что главное твое достижение к тридцати — собрать собственную жизнь в кучу из страшного хаоса, и из этой кучи теперь что-то лепить. С одним из мужиков вы все-таки трахаетесь — он отсасывает тебе в своей двушке, и отсасывает просто невъебически плохо. Член не может взять дальше головки, постоянно царапает зубами и давится, забывает дрочить рукой, а яиц для него вообще не существует — ты бы ни за что не кончил, если бы в последний раз тебе не делали минет месяцев пять назад. Вы долго целуетесь в коридоре, он слегка морщится из-за твоей щетины, ты лапаешь его задницу и смотришь в стену с ровными классическими линиями одного размера. Темно-серые и светло-серые полосы чередуются друг с другом, пока стена не заканчивается дверью. Ты закрываешь глаза. Второй раз встречаетесь с ним через неделю. Дрочите друг другу и после пытаетесь в неловкий разговор, получается хреново, но мозги разгружает. После третьей встречи ты удаляешь его номер и восстанавливаешь страницу в приложении для знакомств. Дальше игнорировать новости не получается — ты пробегаешься глазами по сводке, стараясь ни за что не цепляться. Периодически трахаешься с кем-нибудь и даже остаешься на чай. Один парень оказывается фанатом футбола, и вы говорите об этом целый вечер. Ты даже встречаешься с ним еще несколько раз. На работе одна девушка пытается с тобой флиртовать. Ты улыбаешься, неловко пожимая плечами, шутишь и, забывшись, слегка на нее заваливаешься — абсолютно невинный жест, который она расценивает по-своему. Ты не знаешь, как сказать ей, что ты гей. Она улыбается тебе и ее губы с матовой помадой действительно красивые. Ты отмечаешь это спустя несколько недель, когда она тебе отсасывает — ее матовые губы обхватывают твой член, и это тоже красиво. Ты не знаешь, как у тебя встал. Вы не трахаетесь, ты жмешь плечами, мол, ну, не получилось. Извини. Да, конечно, все в порядке. Нет, дело не в тебе. Уходишь? Подожди, я закажу такси. Бессонница не возвращается, но уже дышит в затылок. Ты обрастаешь бытовыми проблемами. Обычными знакомствами, простыми людьми. Ты общаешься с кем-то, но никем на самом деле не интересуешься. Стабильность правит твоим новым миром. Человеческая жизнь как неизменная постоянная. Никто не стреляет, и у тебя нет возможности задаться вопросом, так ли необходима чужая смерть? Временами ты смотришь на свои руки, и тебе кажется, что они в крови. Ты видишь свою ладонь, и тебе кажется, что в ней лежит граната. Раньше ты спрашивал себя, мог ли бы ты убить. Сейчас, когда смотришь в потолок и одеяло давит так, что трудно вдохнуть, ты спрашиваешь себя, можешь ли ты жить с убийством. Ответ простой: можешь. Круг все-таки неплохо тебя подготовил. Убийца и тот, кто подал оружие, а ты протягивал руку, и в тот момент твоя любовь оправдала всё. Ты спрашиваешь себя, можно ли с этим жить. Можно ли смириться. Ты говоришь себе — да, можно, черт возьми. Можно даже если любовь похерена в здании аэропорта и рассыпана в труху под грохот турбины. Человек приспосабливается ко всему — даже к чувству собственной никчемности, к предательству, к разложившимся принципам и вздернутой на балке морали. На каждом задании в Круге тебе давали пистолет потому что знали, что это лишь вопрос времени. Тебя учили не убивать в среде, где не убивают. А когда ты оказываешься среди тех, для кого убийство естественно — очень сложно остаться прежним. У тебя вот не получилось, но ты думаешь, что держался хорошо. И — накрывает каким-то болезненным осознанием этой жизни, где нет ни черного, ни белого, есть лишь кровь, чужие бессмысленные смерти, последние вдохи, хрипы и мертвые глаза — и это остается в мире, остается в этой стране, в этом городе, там, где уже нет Круга, — убийства, предательства, безразличие — все равно есть. Ты, в общем-то, не сделал ничего хорошего. Максимум, если запастись изрядной долей пафоса, — устранил одно зло в угоду другому. Вячеслав так упоенно рассказывал, какие они все в Круге ублюдки — а сам недалеко от них ушел, вместе со всей этой блядской системой, толстыми кошельками, плясками на костях и чужими смертями, до которых вообще, кажется, никому нет дела. Всё получилось настолько бессмысленно, что даже не обидно толком — немного истерично смешно. Бессонница возвращается спустя полгода. Снова — блять, как же заебало — ты смотришь в потолок и думаешь о стольких вещах, что ни на одной не можешь сосредоточиться. Ты представляешь, как убиваешь людей. Их тела падают на землю с грохотом. Отдача такая сильная, что у тебя дрожит рука. Арс учил убивать двумя выстрелами — второй на добивание. Он ведь принял то, что ты не будешь ни в кого стрелять. Ворочался в постели, сминая простынь, пока ты прокуривал голову на балконе и боялся, что он не придет. В тот раз всё казалось таким ясным — а еще ты любил его как никогда сильно — тряхнуло этой любовью, прочувствовав с головы до ног. Сон не идет. Ты перекатываешься на бок и смотришь в стену. Снотворное находится поразительно быстро — и дальше мыслей нет. Их нет и всю следующую неделю, и еще одну. Тянутся стабильные будни. Ты снова падаешь в воронку повседневности, с трудом добившись внутреннего спокойствия. Спокойствие получается на грани с безразличием, но так даже лучше: лишних мыслей по-прежнему нет, все дышит ровно, всему находится объяснение. Работы все еще много, друзья до сих пор не близки, сон с таблетками стабильный, а партнеры разные — от опытных до совсем зажатых. Ты чувствуешь жизнь не так ярко, когда ей ничто не угрожает, но и это оказывается не таким важным — к этому можно привыкнуть. Ты как будто в отпуске — долгом, затянувшемся, скучноватом. На самом деле собственные поступки давят на грудь огромной плитой в несколько тонн. И если думать об этом — можно сойти с ума. Но ты предусмотрительный — ты закидываешься снотворным и засыпаешь до того, как мысль сформируется в отчетливый образ убийцы с твоим собственным лицом. Тебе плохо. На письмо в почтовом ящике ты вначале смотришь с безразличием. Дверца ящика старая и скрипучая, хлопает туда-сюда, краска слезает на номере квартиры, так что уже и не различить, и сначала ты думаешь, что это повестка в суд — ну, мало ли, еще не все улажено. Когда узнаешь почерк Арса — руки начинают дрожать сами собой. Ты не думал, что от него будет хоть что-то. Ты не надеялся. И — всё рушится. Все, что ты старательно выстраивал больше полугода, за несколько секунд рушится с оглушительным грохотом. Твоя стабильность оказалась не прочнее хрусталя. Почерк у Арса некрасивый. Ты вчитываешься в буквы, игнорируя суть. Доходишь до пятой строчки и останавливаешься, просто держа ебаное письмо в руках — на расчерченных блокнотных листах желтоватого цвета. Ну всё, всё. Оно уже никуда не денется. Продышись и читай снова. Всё, успокойся.       Привет. Сразу извиняй за ошибки, я тут русскую речь слышу только дома, отвык — жуть. Не то чтобы у меня есть четкий план, что тебе писать, поэтому давай сразу к делу: там второе письмо, Сереже. Пошли от себя ему в тюрьму, пожалуйста. Ты же знаешь, куда его отправили? В любом случае, эта информация не засекречена, так что, надеюсь, разберешься. Письмо не вскрывай, там ничего особенного, цензуру пройдет спокойно. За это спасибо. Я бы попросил о таком в конце, типа, знаешь, как психологический прием, когда отвлекаешь внимание, подсластив, и просьба, умасленная пиздежом, уже не кажется такой невыполнимой. Но Дима сказал писать вначале (он считает, что ты можешь выбросить это письмо сразу же, и если ты действительно об этом думаешь, то дальше можешь не читать).       Я знаю, что ты дочитаешь. Не знаю только, о чем писать. Помнишь, говорил, что скину все на Позова, как свалим? Как бы не так: Димка закрылся еще до того, как наш самолет взлетел. Прикинь, я полгода тащил на себе его семью и его самого с унылым «не хочу не буду». Сейчас хоть немного обустроились, да и Поз ожил. Живем вместе, шведской семьей, я с ними разве что не трахаюсь.       Гештальты надо закрывать, но уж извиняй, моя терапия односторонняя, обратного адреса не оставлю. Да и как терапия — один сеанс. Это я сразу, обозначить тон: я не собираюсь больше тебе писать. Можешь относиться к этому как к прощанию. Тогда, в аэропорте, нормально все-таки не получилось, сейчас попробую наверстать. Дима считает, что наверстывать поздновато, но пошел он нахер. Если хочешь знать, я ни в одних отношениях так уверен не был, как с тобой, так что даже думать смешно о том, что ты на следующий же день обо всем забыл и живешь сейчас спокойно.       На самом деле, я не представляю, как тебе яиц хватило ебать меня, признаваться в любви и сливать инфу легавым — пиздец просто. Такие противоречия чреваты мигренью. Злюсь ли я? До сих пор. К твоему спокойствию, не слишком сильно, сейчас на это совсем нет времени. Это не письмо, чтобы сказать о том, что я тебя простил, это скорее убедить тебя, что тебе мое прощение не нужно — надеюсь, ты и сам это понимаешь, иначе бы вообще не пошел на сделку с полицией.       Не вини себя. Знаешь, выбирая стороны, можно ошибиться. Это дорогого стоит, но от ошибок не застрахован никто, а выбирая не тех, понимаешь очень страшную вещь: по обе чертовы стороны всегда люди. Мы этого не знали, Шасти. Я не знал.       Легко стрелять в того, кого не хочешь видеть. Я вообще никого не видел, а ты вот — ты смотрел. Даже когда отворачивался, всё равно видел больше, чем мы все. Я не знаю, как это называется. Может быть, человечность. Может быть, такое слово вообще не сто́ит употреблять в контексте всего, что связано с нами.       Случившееся очень четко показало одну вещь: нашу уязвимость. И если помнить об этом, бороться с кем бы то ни было намного легче: всесильных просто не существует. Тех, кто всегда берет всё, — не существует тоже. Самоуверенность приводит к упоению, упоение к безрассудству, безрассудство — к краху.       Ты нигде не облажался. Твои действия привели к лучшему: убийцы получили наказание, справедливость вернулась ненадолго, мы стали чуть ближе к балансу. Наверное, это должно ощущаться так, будто ты вышел из леса.       Хорошо, что ты не остановился и не передумал. Хорошо, что довел до конца. Хорошо, что молчал. Твое предательство было закономерным, абсолютно нами заслуженным, как бы ни было сложно мне такое признавать. Круг не должен был перенести это — и не перенес. Мы с Димой тоже не должны были выбраться, но — что есть. Я не отказываюсь и с поличным не сдаюсь.       Когда я думаю о тебе, как об обычном человеке, мне так и хочется сказать, что он прав. Когда я думаю о тебе, как о том, кто предал Круг — я не могу. Много чего не могу касательно тебя: не могу простить, не могу понять, как тебе это удавалось, не могу представить, будто того года отношений между нами не было. Думаю, ты чувствовал примерно то же самое, когда одновременно видел во мне убийцу и человека, которого ты любишь. И взгляни только как получилось: мы оба выбрали не друг друга.       Или, наоборот, как раз друг друга и выбрали: ты — когда решился предупредить, я — когда не пристрелил тебя после.       Отправил тебе сувенир, не знаю, правда, когда он дойдет. Хотел драматичным жестом прислать ключи от квартиры, но проебал их где-то по дороге. Говорить тебе «спасибо за всё» не буду, извиняй, не хочу врать: если бы можно было не встречаться, я бы так и сделал. Ты, я думаю, тоже. В конце концов, я писал тебе с просьбой отправить письмо Сереже, так что без обид.       Не сомневаюсь, что ты выберешь другой путь, тебе хватит мозгов не лезть в это болото снова. Надеюсь, там у тебя всё будет в порядке.       Может быть, делая что-то для людей, выигрываешь больше. Черт его знает.       Ну и, наверное, пока. Не знаю, что еще написать. Бывай. Удачи. В конце письма стояла небрежная точка. Мелкая, синяя — ты смотрел на нее, а руки по-прежнему тряслись. Письмо не укладывалось в голове, его не должно было быть в твоей новой жизни — ему место в мусорном баке, пеплом в догорающем костре, потерей в пути — где угодно, но не в твоих руках. Вот же ж. Черт возьми. Ты не знал, что с ним делать. Перечитывал раз за разом, пока сумерки за окном сгущались, пока на небо небрежно высыпали звезды — всё читал, читал, смотрел на эти некрасивые мелкие буквы, запятые, точки, тире — на это нелепое «Шасти», кучу слов с каким-то фаталистическим оттенком, пронумерованные страницы неприятного желтого цвета, чужие имена — Димка, Сережа, — и ни одной подписи автора, ничего, что дало бы понять, что это оно, арсовское. Ничего — и всё одновременно. Ты даже письмо это чертово читал будто его голосом. — Обидно же, блять… Сука, как же обидно… Листы шуршат в руках, и ты осторожно складываешь их по порядку, чтобы не помять. Сереже он хотел написать, блять. Он же до сих пор не знает, жив ли Сережа вообще. А перечитываешь. Снова и снова, и некоторые предложения из этого письма всплывают в голове даже раньше, чем по ним пробежится взгляд. Перечитываешь раз за разом и не знаешь, как назавтра придется вставать и идти на работу, делая вид, будто ничего не случилось. Ты не понимаешь, зачем. Какого черта он влез в твою жизнь, когда его присутствие — даже — тем более — такое неощутимое нужно было меньше всего. На кой черт написал тебе, выставил чуть ли не главным миссией в борьбе с уебками, разбередил почти законсервированное — и не оставил ничего. Ни намека, где он сейчас. Ни одной возможности, чтобы его найти. Ты знаешь, что не воспользовался бы ей. Не теперь так точно. Но тебе бы хотелось, чтобы эта возможность у тебя была. Злость на него накатывает так же резко, как накатила дрожь, когда только увидел знакомый почерк. Он не имел права лезть в твою жизнь сейчас — здесь всё пока что слишком хрупко. Он не должен был лезть вообще — распрощались же в аэропорте, блять, так и не сказав ничего толком, и то это было гуманней, чем писать теперь, зная, что ты не сможешь ответить. И — возвращается. Медленно, вместе с ударами сердца, которое, кажется, распухает, бьется во всем теле, от живота до горла, огромное, — возвращается чувство, будто зашили рот. Ты опять не можешь ему ничего сказать. Вынужденность молчания комом встает в горле. Второй лист немного мнется посередине — залом пересекает слово «помнить», и ты судорожно пытаешься разравнять его, прижимая пальцами. За ночь тебе удается выучить его письмо практически наизусть. Ты перечитываешь его каждый день, первым делом, как только приходишь домой. Ты знаешь те места, где он сильнее нажимал на ручку, где проводил по одной линии два раза, где писал совсем быстро, и буквы наседали друг на друга в конце строки и снова растягивались на следующей. Нервные мелкие буквы, они остались последним связующим между тобой и Арсом, ты смотрел на них с нежным трепетом, касался заломанных углов бумаги, чуть сжимал пальцами плотный блокнотный лист. Некрасивые мелкие буквы складывались в слова. Слова прощались. Этим тебя ебнуло на четвертые сутки. В тот вечер ты как раз заметил, что пепельница на балконе совсем переполнилась, а листы замусолились по краям, став мягкими и податливыми. Арсений не собирался больше тебе писать. Он не собирался больше писать. Какой-то мерзкий спазм в глотке дернул вместе с сжавшимися пальцами. Лист под номером четыре, где Арс распинался о человечности и балансе, чудом не порвался. Горло задрожало чуть раньше губ, перед глазами стало мутно, тяжело на ресницах, а потом мокро — на щеках. Накрыло на добрую половину ночи. Накрыло сильно и так невыносимо — подкатившая истерика вырывалась наружу в слюнявых хрипах, вдохи делались через раз, пальцы дрожали. Тело как-то само по себе ослабло и почти не слушалось — хватило только, чтобы отложить листы подальше, и там, на другом краю кровати, они все перепутались. Рыдалось долго и от души — неконтролируемая истерика сошла на нет через пару часов, но всхлипы продолжились, слезы катились по щекам, мокрое лицо обдавало холодом, под носом чесалось и щипало. Голова раскалывалась. Со временем, когда даже на улице все затихло и спящая тишина двора вдруг стала громче звенящей боли в башке — тело как-то странно расслабилось, что-то отпустило, развязалось, отцепилось, отскочило и укатилось прочь. Пружина распрямилась, стало как-то до онемения легко. Ты плакал впервые с тринадцати лет — и поразился, как давно тебе это было нужно. Утро приносит облегчение — и кучу дел. Опухшее лицо выглядит жутко, заплывшие глаза — отвратительно. Холодная вода собирается на подбородке и капает на грудь. Несколько капель бегут вниз по шее, мокрая челка остужает лоб. Кофе хочется вылить в раковину, но ты только закидываешь туда две ложки сахара и заливаешь молоком. Таблетки от головы находятся в пакете на подоконнике кухни — там же бинты с ватой, перекись и совсем недавно купленный бутылек хлоргексидина — перекись щипала страшно, а он нет. Утреннюю сигарету скуриваешь по дороге на работу. Ветер бьется в лицо, холодно просто пиздецки. Куртка раздражающе шуршит, когда ты складываешь руки на груди. На работе говоришь всем, что бухал. А потом вдруг — совершенно нечаянно, когда помогаешь настроить принтер — понимаешь, что даже не взглянул на арсовское письмо сегодня утром. Оно так и осталось лежать на краю кровати — перепутанные блокнотные листы с мягкими углами. Уже вечером, только перед тем, как лечь спать, долго вертишь листы в руках, тасуешь их, как карты в колоде, ведешь пальцами по плотной бумаге с какой-то неожиданно взявшейся осторожностью к вещи самой по себе, без ее содержания. Листы трутся друг об друга — шшшууурх, шшшууурх. Напоследок все-таки перечитываешь письмо — и выключаешь ночник, засыпая на удивление легко. Осмысливать собственные поступки кажется странным — ты будто делал их в другой жизни, и сейчас ни оправдать себя, ни даже понять — невозможно. Круг как-то за одну неделю становится от тебя так далеко, так призрачно его бывшее существование, что и твое нахождение там, и связь с Вячеславом, и даже общение с Димкой, который был в твоей жизни намного раньше Круга, — всё, поддернутое дымкой, забывается. Ты видел столько мертвых людей — и вдруг они все кажутся карикатурными, и тебе противно и горько, потому что ты помнишь — они настоящие, живые были, умирающие — а теперь твой мозг насмехается над твоей памятью. Неужели ты действительно когда-то закапывал с Арсением тело парнишки в лесу? Его волосы отдавали рыжиной на свету, это ты помнишь. Неужели действительно протянул гранату, предлагая взорвать людей? Неужели и правда помог Арсению сбежать? Неужели так сильно любишь? Ты не находишь сил ответить ни на один вопрос. Да и какая разница уже. Ответы остались в прошлом, теперешняя твоя действительность вдруг ощущается очень прочной, скрепленной плотными блокнотными листами письма, которое показало, что всё в конце концов закончилось. От случившегося ты не отмоешься, но консервировать себя в новой реальности нет нужды. В конечном счете, осознанность должна приводить не к вине, а к действию, иначе какой от тебя толк. Ты складываешь письмо Арса в тонкий шелестящий файл, а потом — в комод, подальше от глаз. Ты его не перечитываешь, потому что знаешь наизусть. И потому что в этом больше нет нужды. Твоя любовь не угасает, просто отходит на дальний план — удаляется, как порок, с которым люди живут всю жизнь, при поддерживающей терапии уже не так страшно. Туда же, в этот помятый шелестящий файл, складываешь и второй нераспечатанный конверт — Сереже. Ты порывался открыть его всего раза три, но каждый лишь раздраженно откладывал подальше. У Арса никого ближе не было, и ты, прочитав его письмо, всё равно не станешь. Это не твое. Тебе Арсений оставил прощание. Может быть, Серому тоже. Всё становится на свои места. Бессонница снова отступает, и ты закидываешь снотворное на дальнюю полку. Удается даже переспать с той девушкой с твоей работы. Ощущения так себе: ее большую грудь ты пытаешься игнорировать, мнешь округлые бедра, берешь ее раком, целуешь позвонки и слегка морщишься, касаясь пальцами вагины — слишком мокро, не то чтобы неприятно, просто не так. Но она выгибается и тихонько стонет — а ты с интересом рассматриваешь тонкую шею и плечо. Кончить с трудом, но получается. И этот секс — эта ненужная тебе близость — сближает тебя с твоим новым миром как никогда сильно. Она остается на ночь — и утром лениво переворачивается набок, закидывает бедро на одеяло, маленькие тонкие волоски на ляшке подсвечиваются утренним солнцем и изгиб талии такой глубокий, у мужчин такого никогда не будет. Ее лицо почти всё закрыто волосами, дыхание медленное и спокойное — здоровое дыхание спящего человека. Ты смотришь на нее всё утро и думаешь: как же хорошо, что вы знакомы. Это не кто-то там с фотографии, не проходной человек в твоей жизни — она твоя коллега, ты смеешься с ней и знаешь, что ей нравится, ты видишь ее каждый день, и вот она просыпается с тобой, и какое-то чувство не-одинокости, причастности вдруг проникает во всю твою жизнь. Откуда-то берутся силы этим утром. Горизонт проясняется, и ты наконец несмело посматриваешь вдаль. Если и делать что-то — то для таких, как она. Которые рассказывают о мелочах, болтая ногами в воздухе. Которые строят простые планы своей простой жизни, которые думают о небольшом, но честно, искренне это свое небольшое любя. Посылка приходит почтой спустя месяц, и адрес отправителя смутно знакомый. Ты смотришь по карте — где-то там, на отмеченном пиксельном участке, Игорь со своим старым джипом и импровизированным тиром в огромном сарае. Значит, и письмо оттуда было. Ты мог бы догадаться. Арсений часто ездил к нему, и по возвращении от его одежды всегда пахло сыростью. Говорил же, что пришлет сувенир. Картонка рвется нехотя, ты прорезаешь ее ножом и ловишься себя на глупой улыбке. Улыбаешься и когда достаешь небольшую трубку. Строгий черный мундштук аккуратно изгибается под твоими пальцами. Стаммель деревянный, пузатый, с высеченными узорами — ты с интересом рассматриваешь их, ведешь ногтем по краю и думаешь, что нужно бы купить табак. Арсений же не догадался положить. Все так однозначно. И записка на внутренней стороне коробки — «Мост просто должен стоять». А это значит — жизнь все равно продолжается. Сложно тебе или легко, больно или весело — какая нахуй разница. Жить можно и с кровью на руках. И с предательством. И с любовью, которая никогда не будет счастливой. Ты кладешь трубку на стол рядом с пачкой сигарет и клавиатурой. Красивая, она тебе нравится до жути — и то, что она означает, нравится тоже. Это прощание — такое же однозначное, лаконичное и простое. И ты его наконец принимаешь. Ты с ним согласен. Письмо в исправительное учреждение, адресованное Сергею Борисовичу Матвиенко, ты отправляешь на следующий же день. На улице светит солнце, мажет лучами по лицу. Круг разрывается, становясь прямой. Ты идешь вперед, шаркая новыми кроссовками по асфальту — кроссовки яркие, лезут веселым цветом на периферию. Тебе нравится.

-Конец-