Милостью небес

Можно представить, какой величественный открывался бы отсюда вид, если бы Париж в этот час не тонул во мраке. Рауль взглянул вниз и у него запоздало засосало под ложечкой. Улица терялась в тени, словно какое-то ущелье, казавшееся бездонным. Он прислонился к резному каменному столбу, де Криер же принялся не спеша ходить взад-вперед между колоннами по перекладине шириной не больше двух ладоней, ставя ногу за ногу. — Говорили, что не знаете Парижа. Я же о том, что на эту колокольню можно взобраться подобным образом и не подозревал, — проговорил Рауль, стараясь унять сбившееся дыхание. — Приметил это в день, когда мы с вами здесь вместе проходили, — отозвался герцог. Они ненадолго замолчали. — Это всё, по-хорошему, только меня и касается. Но, боюсь, не обойдется без того, что рано или поздно и вам придется принять чью-то сторону. А потому, не желаю, чтобы вы действовали вслепую — это будет нечестно. — Я слушаю вас. Герцог сдвинул шляпу набок и внимательно посмотрел на виконта, словно всё ещё медля с решением, стоит ли поверять ему свой секрет. — Я объясню вам. Только, — его взгляд стал острым и цепким, словно гипнотизирующим, так, что у Рауля из поля зрения исчезло всё кроме его бледноватого лица и, в особенности, темных зрачков его глаз, — только у меня будет просьба никого не посвящать в то, что я сейчас расскажу. Под никем я подразумеваю — ни одну живую душу, даже если вы её обладателю всецело доверяете. Если это обязательство будет для вас обременительно, — прибавил он, помолчав, — и поставит перед кем-то в неловкое положение — прекратим этот разговор. «Что же, это будет тайна, о которой я не смогу рассказать графу? Но, кажется, у меня нет иного выбора», — подумал Рауль и медленно кивнул, в который раз за сегодняшний вечер принимая опрометчивое решение. Было ли это сделано под влиянием пристального, словно магнетического взгляда его собеседника? Скорее, что-то в его манере держаться наталкивало Рауля на мысль, которую он бы отбросил, сформулируй ее для себя до конца: так соблазнительно было позволить себе совершить глупость — свою собственную глупость, без оглядки на чье-либо авторитетное мнение. — Что ж, даю слово. — Благодарю, — ответил де Криер, — скажите, не замечаете ли вы сами чего-либо странного, касающегося меня? Касательно герцога виконт замечал много странного. Он никак не мог сформировать свое отношение к нему: тот был весь на виду, но, в то же время, каждый раз в последний момент словно ускользал от понимания. Как блик света: рассматривать можно сколько угодно, кажется, что можно и рукой дотронуться — но поймать не выйдет. Образ его был цельным и каким-то узнаваемым, но в нём как будто не хватало фрагментов мозаики, некоторых важных деталей. Взять хотя бы отсутствие свиты, сопровождающей обычно персон титула подобной величины — хотя, из манеры герцога действовать быстро и посвящать предписанным этикетом церемониям минимальное время, это и казалось объяснимым. Далее, сама эта манера: безрассудные поступки, подобные сегодняшнему, могли бы нанести урон какой угодно репутации, в исполнении же де Криера они выглядели скорее как эксцентричность, лишь подчеркивающая его положение, воспитание и умение держать себя в остальное время. Он и сейчас стоял на этой узкой балке, в буквальном смысле между небом и землей, и ждал ответа с таким невозмутимым выражением, словно беседовать на колокольне, за пять минут перед этим взобравшись на нее по стене, было столь же естественно, как если бы это происходило во время аудиенции в его приемной, назначенной за месяц. В последние же дни облик де Криера дополнительно привлекал к себе внимание, так как был угрожающим безо всякой меры. Когда мартовское солнце начинало особенно припекать, он расстегивал пару верхних пуговиц на своем темно-синем камзоле, и под ним обнаруживался грубый колет толстой кожи — спасибо, что не кираса. Носить плащ в столь теплую и ясную погоду также не было никакой видимой необходимости. При ходьбе плащ развевался, и при каждом шаге попеременно обнаруживались то шпага, то кинжал — испанская дага. Кроме того, сзади за поясом явно имелась дополнительная амуниция в виде, как предполагал Рауль, пары пистолетов, которые раз звякнули, когда их обладатель слишком резко повернулся. Шпагу герцога Рауль отметил еще в день знакомства — громоздкая, длиной чуть ли не до пола, несмотря на достаточно высокий рост её обладателя, со старомодной стальной чашеобразной гардой с чеканным рисунком — явно реликвия, переданная через поколение, которую привычней было бы видеть хранимой в семейной оружейной. Еще большее любопытство вызывало её сочетание с дагой — такой стиль боя нынче уже встречался редко. — Если вы поставили цель своим видом кого-то припугнуть, думаю, у вас отлично выходит, — ответил Рауль. Герцог улыбнулся кончиками губ.