Укрась моё завтра вчерашней мечтой

– С вас 55 рублей, – тучная женщина в нелепом берете протянула мужчине пирожок, забирая протянутые деньги. Какой это по счёту город? После какого он перестал их считать? Мир действительно оказался огромен. Поражающая воображение Москва. Оконченный с отличием университет. Первая самостоятельная поездка. В Петербург. За ним последовало множество других городов. А потом и стран. Вокзал за вокзалом, год за годом. Хотелось верить, что так было правильно. Что время всё расставило по своим местам. Но с каждым днём, время всё больше напоминало череду нескончаемых ошибок и неверных решений. Очередной перрон. Снующие туда сюда люди. Всё как всегда. Поезд отбывает ровно в одиннадцать часов. Время ещё есть. – Молодой человек, который час, не подскажите? – А? – Время, время, молодой человек, – пожилой мужчина в костюме, с седыми закрученными усами, занял соседнее место, и теперь улыбаясь смотрел добродушным взглядом. – А, извините, задумался. Девять сорок шесть. Через несколько минут мужчина спросил, – а куда путь держите, молодой человек? – Зачем вам это знать? – А вдруг нам по пути? Было бы интересное совпадение. – На север. – На сееевер… А зачем, коли не секрет? Какая ему разница? – Возвращаюсь. Домой. – Домоооой? А где же вы были всё это время? До чего же надоедливый тип… – Мир смотрел. – Интересно-интересно… И как он вам? – Неплох. – А я смотрю, вы, молодой человек, не шибко разговорчивы. – Не в настроении. Старик хмыкнул. – Видимо, мир ваших ожиданий не оправдал… – Вы проницательны. – Вы боитесь призраков? – Что? Вы о чём вообще? – О призраках. Разве я непонятно выражаюсь? У каждого человека они есть. – Я не боюсь никаких призраков. Что вам от меня нужно? Мужчина таинственно улыбался. – Все люди их боятся. Все, без исключения. Наделают себе призраков по молодости, а потом бегают от них всю жизнь. А вы, я вижу, наоборот навстречу им идёте. Устали бегать? – Кто вы такой вообще? – Ой, кажись, поезд мой подошёл, смотрите! Место, где сидел старик, пустовало.

Часть третья. Штиль

Свист чайника нарушил умиротворённую тишину. Аккуратно, через тряпочку, Антон снял его с огня. На слегка поскрипывающем столе стояли два гранёных стакана, которые Антон наполнил кипятком. Пока он возвращал на место чайник, Рома, сидящий за столом, добавил заварки из старинного керамического заварничка, принадлежащего ещё покойной бабушке Петрова. Кухня сразу же наполнилась терпким запахом ромашкового чая, что красиво переливался в тусклом рыжеватом свете потёртого пыльного абажура. Рома лениво бросил Антону три ложки сахара, как тот любил. Себе он всегда клал полторы. Звон небольшой серебряной ложечки по стеклу сливался со звуком тарабанящих по окну капель. Ещё каких-то несколько минут назад было тихо, а теперь дождь скромно ронял первые грозди капель. Рома не отрываясь смотрел на Антона. Следил за каждым его движением, стараясь запомнить как можно больше деталей. Руки блондина едва заметно дрожали. Вернув на место чайник, он так и остался стоять у плиты. Боялся обернуться и взглянуть в глаза человеку, которого до боли в сердце любил. Прошло почти полтора года с той ночи, когда он впервые поцеловал его. Прошёл почти год со дня, поставившего крест на всём. – Даже в сторону мою посмотреть не можешь? Сутулая спина Антона дернулась, и он неуверенно обернулся, все ещё боясь поднять глаза. Подойдя к столу он медленно сел, притянув к себе кружку. Белёсый пар клубами поднимался к потолку. Парень и хотел бы что-то сказать. Оправдаться. Но стоило ему открыть рот, как слова застревали в горле, не желая звучать в этой комнате. – Мы ведь знали, что так будет, – Антону стоило огромных усилий выдавить это из себя, – пусть мы изо всех сил старались верить, что нас всё это не касается. Исход всегда был очевиден. Рома посмотрел в сторону. Его руку накрыла рука Антона. – Может… Шанс все-таки был? – Мы же пытались, Ром. Ты подарил мне мгновения, которые я за целую вечность не забуду. Каждая минута, когда ты держал меня за руку, навсегда со мной. Рома выдохнул, опуская голову на стол, чувствуя, как в его волосах зарылись пальцы Петрова. – Почему всё так сложно-то, сука?.. Какого хуя мы не можем просто жить, как все? – Так не бывает, Ром. Это лишь иллюзия, большой обман. Никто не может жить, как все. Люди зачем-то придумали такие правила, чтобы абсолютно каждый отказался от частички себя. В разной степени. Одним достаточно будет выбросить из головы какую-то неправильную мысль, а другим придётся вырвать себе сердце. А каждый, кто воспротивится, будет осуждён теми, кто на это не способен. – Я бы так и сделал. Если бы я с самого начала знал, что любить кого-то значит добровольно спуститься в пыточную камеру, вырвал бы к хуям этот кусок мяса. Антон поднялся и подошёл к окну, выглядывая за потертую занавеску. Капли били по стеклу всё чаще. Где-то за лесом то и дело вспыхивало ночное небо. – Что для тебя это значит? – Что значит? – Любить кого-то. Повисло недолгое молчание. Пятифан и сам не знал. Он привык просто жить, плывя по течению, в надежде, что волны сами выбросят его, куда надо. – Хер знает, Тох… Я никогда не думал об этом всём. Мне хотелось быть рядом с тобой, и я был. Хотелось защищать, и я защищал, хотелось исполнить любое твоё желание, сделать счастливым, и я делал. Не думая при этом, что будет со мной. Когда счастлив был ты, таковым был и я. Антон едва заметно улыбнулся, обернувшись на Пятифана. Его лохматые, вечно неуложенные волосы, обветренные губы, безбрежно-синие глаза, даже неизменные спортивки – всё это вызывало тёплую тоску, сковывающую низ живота. – Забавно. Нас учат любви те, кто её за всю жизнь и не испытали, скорее всего… – Ты о чём? – Чем больше я смотрю на людей, тем чаще замечаю в них одну вещь. Обесценивание чувств. Они вступают в какие-то там отношения с теми, кого знают от силы несколько дней. Встретились в очереди за хлебом, дважды прогулялись, и уже клянутся друг другу в любви до гроба, которая закончится, дай бог, через неделю. А потом случится новая любовь. И снова всё у них серьёзно, на всю жизнь. Говорят, что любят человека, а сами даже его цвет глаз не вспомнят. Вон на Бяшу посмотри. Сколько раз он расстался за это лето? Шесть раз? Семь? Однако каждый раз говорит, что это та самая. Любовь для большинства – игра. Нелепый театр, что разбавляет серость заурядной жизни. Фарс, и не более. – Ну а что это значит для тебя? – ветер завывал в водосточных трубах. Оглушительным ударом обрушился первый громовой раскат. – Нуу… На самом деле, сложно сказать. Это слишком глубокое и многогранное понятие… Любить кого-то – значит быть готовым сгореть заживо за другого человека, отдать все за него. Весь остальной мир перестаёт существовать, ты не видишь больше никого, не хочешь видеть. Зачем кто-то ещё, когда у твоей вселенной уже появился центр? Быть готовым сделать что угодно, идти против кого угодно, знать каждую мелочь, знать, что, просыпаясь, человек всегда сначала открывает левый глаз, а потом правый, что в чай кладёт полторы ложки сахара. – Похоже на безумие. – Кто отличит одно от другого? Антон задёрнул шторы, возвращаясь на место. Над чаем больше не клубился пар. Он остыл. Жаль, его чувства не были чаем. – Почему ты сказал это тогда? – спустя несколько минут молчания спросил Рома, посмотрев в глаза Антону. – Ты о чём? – Ты понял. –Наверно, я должен извиниться за это. Думаю, ты и сам понимаешь, что я сказал это специально, чтобы больнее тебя задеть. Но поверь, даже твой кулак тогда не принёс мне столько боли, сколько принесли её мои собственные слова. Я думал, если ты будешь меня ненавидеть, то я смогу уехать, не обрекая тебя на страдания. Я ошибся. Прости меня, Ром. Хотя бы за это. – Вроде умный, а иногда такой идиот, Антоша. Петров улыбнулся. – Ты когда-то спросил меня, не страшно ли мне, – Антон поднял взгляд от стола, – страшно, Ром. Мне кажется, я уже слышу стук колёс. Я совсем недавно понял, что абсолютно не знаю, куда я еду, зачем и к чему это приведёт. В шаге от невообразимо далёкой мечты внезапно становится страшно, ибо далёкая мечта не имеет четких форм, а чем она ближе, тем эти формы яснее. И никогда не знаешь, какие черты примет твоё желание. В какого монстра оно может обратиться. – Останься. Рома прошептал это охрипшим голосом. Он не просил. Он умолял, в последней надежде. – В моих словах была доля правды. Горькой и суровой. Я не могу тут находиться, отравляя себе жизнь. Нам обоим, Ром. Мы не сможем быть вместе. Не в этой жизни, не в этом мире, не под этим небом. Чем больше я вижу тебя, тем сильнее чувствую пустоту внутри себя. – Я с самого детства был один. Сколько себя помню, после смерти отца. Я думал, что я счастлив. Чтобы полюбить тебя, мне пришлось разлюбить одиночество. Буря за окном рвала с корнем деревья, озаряя раскатами двор, а ливень опрокидывался на землю глухой стеной. – Только встретив тебя, я понял его суть. Понял, что на самом деле значит быть одному. Я может и рад был бы остаться. Или забрать тебя с собой, дать увидеть мир. Но я все уже сказал. Да и ты бы не поехал со мной, не смог бы бросить мать. Мы сделали свой выбор. Остаётся надеяться на то, что он верный. – Поцелуй меня, – Рома впервые выглядел так, будто готов заплакать. – Ром… не думаю, что это правильно. Мы только сделаем себе больнее, – Антон поднялся из-за стола, услышав громкий звук из глубины дома, – в спальне, кажется, окно открылось, пойду закрою. Зайдя в комнату, Антон услышал, как негромко хлопнула входная дверь. – Ром? Ответа не последовало. Забыв про окно, Петров со всех ног бросился к двери. Не заперто. Выбежав на крыльцо, он увидел Пятифана, медленно бредущего к калитке, не обращая внимания на яростно бьющую стихию. В один миг страшный хулиган, гроза района, стал до невозможного маленьким, хрупким. Мокрая футболка прилипла к телу, волосы рвало шквальным ветром. Петров смотрел на его спину, замерев. Он никогда не видел Рому таким. Сломленным. Казалось, блондин видит не своего одноклассника, а призрака, случайно залетевшего в их двор. Едва наваждение спало, Антон сорвался с места. Даже не обуваясь, он спрыгнул с крыльца. По лицу больно ударили подобные пулям капли, ноги утонули в размокшей грязи. Неважно. Окажись он сейчас хоть под пулеметным обстрелом, всё равно бы не остановился. Догнал бы. – Рома! Рома, стой! Пятифан замер, не оборачиваясь. Подбежав к нему, Петров изо всех сил обвил его руками. Прижался к холодному телу, утыкаясь носом в чужую шею. Казалось, что Ромин всхлип прозвучал в тысячу раз громче самого яростного раската. Слёзы предательски текли, не останавливаясь. Сливались с дождём, градом обрушивались на землю. Руки, безвольно висящие вдоль туловища, тряслись, как тонкие ветви на ветру. Последний раз он плакал, когда умер его отец. Девять лет назад. Горячее антоново дыхание обжигало спину. Пальцы отчаянно сдавливали грудь, не желая отпускать. Пронизывающий холод оплетал два дрожащих тела. Хватка Антона ослабла, он отпустил Рому, а затем медленно обошёл его, вставая лицом к лицу. Невесомо дотронулся кончиками пальцев до холодной щёки Пятифана, а после, чуть потянувшись, коснулся его губ. Дождь в один момент стих. Рома не чувствовал холода, не слышал небесного рёва. По коже пробежал солнечный луч, разогнавший фиолетовые тучи, взгромоздившиеся на небо. Нежное тепло разливалось по телу, подобно горячему чаю в морозный день. Не отстраняясь от губ Петрова, он втянул носом воздух, ощутив запах полевых цветов и неуловимого летнего ветра. Сквозь голубые облака на розоватом небе разливалось золотистым светом невообразимо нежное вечернее солнце, согревающее двух парней. Рома хотел было дотронуться до этого света, ощутить, как он оседает на пальцах, но промахнувшись, зарылся пальцами в пушистых волосах. Со скоростью увядающего цветка, Антон отстранился. Очередная молния рассекла грязно-акварельное небо. Он держал Ромину руку в своей. По лицу не переставая текла вода, заслоняя и без того слабо видящие без очков глаза. Запах мокрой земли бил в нос. Пятифан, будто в трансе, шагнул к калитке. Ему здесь больше не место. Подойдя к выходу, он обернулся. Антон все ещё держал его руку, продолжая стоять на том же месте. Слегка потянув на себя, Рома вырвался, навсегда размыкая их пальцы. ****** Высокий темноволосый мужчина со старым чемоданом опустился в кресло. Живот скрутило от голода, но денег едва хватило на такси до гостиницы. Почему он выбрал именно этот город? Он и сам не знал. Да в прочем, это было неважно. Может, пойти посмотреть уходящие поезда? Всё равно делать нечего. Выйдя на перрон, он увидел, как очередной поезд уезжал туда, откуда он только что приехал. – Молодой человек, – сквозь седые усы окликнули его, – который час, не подскажите? Мужчина посмотрел на треснутые часы. – Одиннадцать ноль одна.