Укрась моё завтра вчерашней мечтой

Мужчина выпустил в морозный воздух облако густого сизого дыма. Его взгляд бездумно скользил по заснеженному двору. Опять завтра снег чистить. Заебало. Он стоял так каждый вечер, положив руки на перила старого скрипучего крыльца. Схоронив пару лет назад свою мать, он снова начал курить. И выпивать. Нет, он начал пить. Гонимый куда-то снег оседал на голых руках, ногах, волосах. Он вышел прямо в том, в чем был. В растянутой футболке и драных спортивках. Заболеет? Соседи чего подумают? Похуй. Где же ты? Куда тебя унесло? Почему меня не было на том ебучем перроне, когда этот блядский поезд увёз тебя? Гордый дохуя был. Не смог отпустить. Не принял твоё решение. Так ты думал, да? Так и было, наверно. Я сидел на кухне и проклинал тебя с твоей глупой мечтой. Я даже не заметил, в какой момент я уже со всех ног бежал на станцию. Рвал лёгкие, повторяя про себя твоё имя. Молился лишь об одном. Успеть. Обнять. Сказать, что люблю. Я не успел. Мужчина ввалился в дом, даже не заперев дверь. Красть тут все равно нечего. На старом письменном столе рядом с бутылкой самого дешёвого виски лежал билет на поезд. В углу комнаты стоял потрёпанный отцовский чемодан. Через два дня он уедет. Сбегаешь от самого себя, да? Да. А за окном на невообразимо чистом небе горели звезды.

Часть вторая. Ближний космос

Рома выпустил в воздух небольшое облачко дыма, а после выбросил догоревший бычок. Опершись спиной на фонарный столб, он полной грудью вдохнул морозный вечерний воздух. Невесомый снег, беззвучно кружась, падал на землю. Бесчисленное множество снежинок, и нет ни одной, что повторяла бы формой другую. Мерцая в свете школьных окон, они медленно кружились, ведя свой непостижимый танец, придуманный кем-то из космоса. Пятифан натянул шапку на уши и подул на покрасневшие пальцы. Перчаток он не носил принципиально, сколько бы Антон его не упрашивал. При мысли о Петрове, парень тепло улыбнулся. Его Тошик опять задержался на каких-то дополнительных кружках в школе. С недавнего времени он начал ходить на рисование и на гитару. Как ему не надоедает торчать тут?.. Этим вопросом хулиган задавался из раза в раз, смотря на Антона и слушая его очередной рассказ о каких-то живописцах. Вроде ходит рисовать, а ощущение, что на дополнительные уроки истории. «История искусства так же важна, как и само искусство» – говорил он, на что одноклассник лишь закатывал глаза. Одна беда – заканчивались они, как правило, поздно вечером, когда на землю уже опускалась темнота. А одного его Ромка отпустить не мог. Боялся за Тошу. Потому каждый раз ждал его с занятий и провожал до самого порога, передавая в руки матери. Тот первое время повозмущался, но после признал, что ему нравится гулять с другом по ночным дорогам в оранжевом свете фонарей. Тяжёлые школьные двери приоткрылись, выпустив Петрова, держащего в руках большую папку для бумаг. «Художник мой…» - пронеслось в голове у хулигана. Он помахал вышедшему парню рукой, и тот быстро подошёл к нему. – Привет, зайчик. Как порисовали? – Рома приобнял Антон и забрал у него папку. – Очень даже хорошо. Сегодня рисовали портрет акварелью. Я долго думал, кого нарисовать, – Антон хитро усмехнулся. – И кто же стал твоей жертвой? – Да так… Один очень страшный хулиган. – Да? Прям очень-очень страшный? – Ну… Он не был бы таким страшным, если бы я не забыл вытереть кисть и у него глаз не уплыл. Но я быстро все исправил! – Рома хрипло засмеялся, а потом тихонько кашлянул, после чего Антон резко помрачнел, – опять кашель? Сколько раз я тебе говорил, чтобы ты бросал курить! – Тох, ну я стараюсь. И я обязательно брошу. Уже курю гораздо меньше, между прочим. – Ну ладно, смотри у меня. Чтобы до лета бросил! – смотрит прямо, как его мать. Такой строгий, хоть и ниже Пятифана на целую голову. Бесконечные разговоры ни о чём, звонкий смех Антона и тихий скрип снега под ногами то и дело нарушали ночную тишину. Никто не бродил по улицам, кроме этих двоих. Все укрылись по домам, боясь трескучих северных морозов. Ветер едва уловимо раскачивал колючие еловые ветви, укутанные ледяными шапками, а с неба сыпался снег, который Петров постоянно старался поймать языком. Смотря на эту картину, Пятифан не мог сдержать нежной улыбки. Немного отстав от Антона, который увлечённо что-то рассказывал о картинах Репина, задрав голову кверху в попытках поймать очередную снежинку, Рома аккуратно поставил папку под дерево. Слепив небольшой снежок, он несильно размахнулся и бросил его в Петрова, который в этот момент обернулся, принимая снаряд грудью. – Эй! Ты чего? – договорить он не успел, потому что пришлось уворачиваться от следующего снежка, – ну, Пятифан… Берегись. Ответный удар последовал незамедлительно, увернуться от которого Роме не удалось, а Антон, заливисто смеясь, юркнул за стоящее у дороги дерево. Их перестрелка, сопровождаемая громким смехом, продолжалась бы до самого дома, но внезапно Антон, бросив очередной снежок, скрылся от глаз друга. Фонарь, одиноко стоящий у дороги, горел тусклым мерцающим светом, что неловко сливался с лучами молочно-белой луны. – Тох? Тох, ты где? – Пятифан очень хорошо помнил, как в один из первых дней их общения без вражды, Петров внезапно убежал от них с Бяшей в лес. Он тогда почему-то очень перепугался за Антона. Возможно, потому что тот был без очков. Сойдя с дороги, он погрузил ногу в рыхлый снег, который сразу же забился в ботинок. Не обращая внимания на холод, Рома шагнул в лесную чащу. Вертя из стороны в сторону головой, он всматривался в темноту, что оседала между деревьями. Но почувствовав, как кто-то обхватил его руками со спины, остановился. – Испугался? – чистый, как лесной ручеёк, смех Антона прогнал все плохие мысли. Его руки сейчас крепко сжимались на Ромином животе. А тот, перестав на секунду дышать, аккуратно накрыл их своими. Спиной он чувствовал, как одноклассник прижимается к нему, утыкаясь носом между лопаток. Такой тёплый. – Ром, у тебя опять руки ледяные… Сколько раз я тебя просил надевать перчатки? – Антон отстранился, потянув Пятифана за рукав в сторону дороги. – Ты же знаешь, мне не нравится… – А болеть тебе потом нравится? – Всё будет хорошо, Тох, я привык уже, – они вышли на дорогу. Антон смотрел на слегка покрасневшее лицо друга, изо всех сил стараясь верить его словам. Неуверенно взяв чужие руки в свои, блондин поднёс их к губам и тихонько подул. Изо рта вырвалось облако тёплого пара. Рома неотрывно смотрел на пальцы Петрова, что сейчас согревали его собственные. Или же они грели самое его сердце, что в это мгновение забыло как биться. Медленно, со скоростью падающего снега, Антон наклонился, робко касаясь губами сбитых костяшек. Подняв глаза, он взглянул на Рому, что заворожённо стоял, не в силах пошевелиться, и неотрывно смотрел на покрасневшее не то от холода, не то от смущения, лицо Петрова. Серые глаза Антона отсвечивали золотом, а светлые пряди выбившихся из-под шапки волос блестели, как космическая даль. Пятифан был готов весь мир отдать за этот блеск. Петров был его собственной звездой, что светила лишь для него одного. Антон, не говоря ни слова, аккуратно взял мозолистую руку в свою и потянул за собой. – Тох, подожди, – заторможенно проговорил хулиган, пройдя несколько шагов, – там это… Папка твоя… Под деревом. – А, да, точно, – опустив глаза и улыбнувшись, ответил Антон, – я уже и забыл про неё… Ночной воздух холодил покрасневшую кожу. Антон все ещё держал Ромину руку в своей, но ни один из них не говорил ни слова. Но в тот момент казалось, что всё так и должно быть. Всё правильно. Рома шёл, слушая дыхание Антона. Слушал неуловимый звук падающего снега и дрожания света в фонарях. Полина пыталась научить его когда-то в детстве. Она всегда различала такие звуки, о каких не догадывался больше никто, и Пятифан в том числе. Только когда рядом с ним появился Антон, он наконец-то услышал. Как шептали деревья, как звенел ночной воздух, как пела невообразимо глубокая звёздная даль. Возможно, именно это называется песнью жизни. Его жизни. И больше всего Рома боялся снова оказаться в тишине. – Ром, – подал голос Антон. – Что, зайчик? – в какой момент он начал так его называть? Неделю или год назад? Пятифан уже не помнил. – У тебя есть какие-нибудь планы на будущее? – В смысле? – Ну… После школы что делать собираешься? – Бля, я как-то не думал ещё. Рано как-то вроде… – Год всего остался, – Антон заметно притих, сказав это. Повернув слегка голову, он посмотрел куда-то в сторону, – не заметим ведь, как пролетит. – Я не знаю. Пойду тут работать куда-нибудь, наверно. В университет меня не возьмут, да и денег нет в город ехать. А тут хоть матери помогать буду. Антон вздохнул, ещё больше погрустнев. Родители давно решили, что после одиннадцатого класса Антон обязан поступить в МГУ, а потому парень уже начал готовиться к экзаменам. Он и сам был не сильно против. Хорошее образование никому ещё не повредило. – Родители хотят, чтобы я уехал в Москву учиться. – А ты сам-то хочешь этого? – спросил Рома, помолчав некоторое время. – Да, наверное… Это поможет мне двигаться дальше. Я не хочу провести всю жизнь на одном месте. Как родители, как их знакомые… Как большинство. Какой смысл все время сидеть на одном месте, когда вокруг такой огромный мир? – И чего же хочешь ты? Антон взглянул в глаза Ромы, что смотрели на него непроницаемо, с нотой внезапно навеянной тоски. Он сомневался в миллионах самых разных вещей. Мало в чём можно быть уверенным на сто процентов. Но одно он мог сказать точно. – Бежать. Расправить крылья и нестись вперёд, – Пятифан до дрожи любил глаза Антона. Они горели. Светились. Самая чарующая грань Петрова заключалась в его по-детски сильной вере в то, что мир прекрасен и невероятен. И что он ждёт именно его. Для самого же Пятифана вся эта красота была зарыта в землю вместе с отцовским гробом. Втоптана в полы, которые его мать драила каждый день, чтобы прокормить сына после смерти мужа. Выбита вместе с зубами тех, кто хотел посягнуть на его авторитет. Антон был другим. В нем все ещё жил невинный ребёнок, умеющий мечтать. – Значит, в этом ты видишь смысл жизни? – Не знаю. Смысл жизни – понятие слишком широкое, изменчивое и личное. Нет единого ответа, который пришёлся бы по душе всем и в любой отрезок их существования. Сейчас я вижу его так, а завтра всё может быть диаметрально иначе… – Петров изо всех сил старался прочитать мысли одноклассника, что вмиг стал мрачнее тучи, – а в чем смысл жизни видишь ты? Пятифан посмотрел в небо. Тихо опадающий снег сливался со звёздным куполом. Казалось, молчание – единственное, что было бы созвучно с космосом. – Хуй его знает, Тох. Смысл жизни моего отца был в защите Родины и нас с мамкой. Мать видела его во мне, – его голос на секунду дрогнул, – а у меня нет ничего такого. Может, как ты и сказал, не то время, и позже оно появится. – Не знаю, правильно ли это – заключить всю суть себя в другого человека, – как будто бы сомневаясь, неуверенно проговорил Петров, – да в любой материальный объект. Вещи ломаются, а люди уходят. Вот и получается, что привязаться к человеку это всё равно, что привязаться к звезде на небе. Никто тебе не даст гарантий, что завтра она не рухнет с места, где была, как казалось, всегда. – И все же люди это не звёзды. – А в чём разница? В масштабах вселенной одна звездочка до смешного мала. Их бесчисленное множество, но по отдельности они лишь пыль. Однако каждая из них мнит себя гигантом и ищет смысл в своём существовании. Они все шли, не замечая, как снег падал реже с каждым их шагом, как ветер стыдливо стих, перестав трепать кроны деревьев. Как лес окончательно умолк, как будто бы отведя застенчивый взгляд куда-то в сторону. На графитовом небе раскинулась звёздная гладь. Словно бриллиант разбили на миллиарды осколков и разбросали по чёрному озеру. – Тох… – Пятифан вдруг остановился, едва завидев впереди дом Петровых. Смущённо отвел взгляд, сжав в кулак край куртки. – Да, Ром? – он молчал, хотел что-то сказать, но никак не мог собраться с мыслями. – Тебе не страшно? – вполголоса проговорил он наконец. – А чего я должен бояться? – Заблудиться не боишься? – В каком смысле? – В прямом, Антон. В бесконечных поисках своего предназначения забыть дорогу обратно. В один прекрасный момент обернуться и не увидеть прошлого себя. Не узнать отражение в зеркале. Остаться одному... – Может таков смысл и есть? Чтобы прошлый ты ушёл. Пятнадцатилетний мальчишка должен остаться в прошлом, чтобы на его место пришёл кто-то иной. Кто-то, кто справится лучше. Да и один я не останусь. Всегда ведь кто-то есть рядом с нами. Людей в мире много. – Одиночество нигде не терзает тебя так же сильно, как среди людей. Кажется, что их ебучее бесконечное множество, а посмотришь в их морды и поймёшь, что они никто. Лишь тени. Фигуры, что пройдут мимо, даже не заметив тебя. – Может быть, – блондин опустил взгляд, – меня ждёт по-настоящему одинокое странствие. Без конца и без края. Может я исчезну, как подающая звезда, вспыхнув напоследок. Все может быть, нам не угадать. – Вот именно… Не угадать, Тох. Вся хуйня про риски и прочее. Сколько их было таких? Кто мечтал гореть, а в итоге исчез, так и не увидив той жизни, о которой говорил? Судьба, сучара, самая жестокая баба! Никого, блять, не жалеет! Почему он был таким? Рома не переставал задаваться этим вопросом. Как можно быть настолько наивным? И почему эта детская наивность была такой до боли завораживающей? Хулиган смотрел в глаза Антона, что были подобны морю в минуты штиля, когда рассветное солнце бросало на него свои самые первые лучи. В его голове таился целый космос, сотканный из стремлений, желаний и надежд. Нет. Он и был Космосом. – Боясь жизни, жизнь не проживёшь, Ром. Каждый из нас испытает одиночество, любовь, и дружбу, боль и счастье, ну… так наш мир устроен, не избежать этого. Даже если ты, зарывшись головой в песок, будешь сидеть, в надежде, что все это не про тебя, жизнь всё равно тебя настигнет, и всё, что останется – быть к ней готовым. – Не забывай себя, прошу. Останься навсегда таким, – его голос окончательно стих, сменившись хриплым шёпотом. – Не забуду, Ром. Обещаю. Антон развернулся, направившись в сторону дома. – Подожди! Рома резко в несколько шагов преодолел расстояние между ними, схватив Петрова за руку и развернув к себе. – Это тоже не забывай. В одно мгновение он приблизился к лицу Антона, накрывая его губы своими. Того будто прострелила молния, он замер, словно мраморная статуя. Забыл, как двигаться, как дышать, как думать. Всё, что имело смысл, это грубые руки, что зарывались в его волосы под вязаной шапкой, чужое сбитое дыхание и бешено стучащее сердце. А Рома прижимал хрупкое тело к себе. Как только Антон выдохнул, чуть приоткрыв рот и подавшись навстречу, хулиган углубил поцелуй. Вслепую найдя руку блондина, он сплёл их пальцы. Тот же, наконец придя в чувства, свободной рукой обвил Рому за шею, потянулся ближе, неумело отвечая. Надрывно, грубо. Трепетно и нежно. Антон был его миром. Его смыслом. Он давно уже отдал ему свое сердце. И больше ему некому было предложить этот дар. Отстранившись, он заглянул в самые любимые глаза. Они стояли на заснеженной дороге, как на млечном пути. А вокруг были звёзды. – Я никогда не забуду, Ром.